Глава 12
Скука. Я гоню воспоминания. Мой верный друг - Вороной. Солдаты. "Восьмёрка"
Прошло несколько дней.
Всего три слова, три маленьких словечка - "Прошло несколько дней..." Написал - и не видно их. Будто и не было ничего.
А как же тяжело, как долго они шли, эти несколько дней! И долго, и скучно, и грустно, и тоскливо — как будто в тюрьме, в одиночной камере.
Как назло, погода снова испортилась.
Дождь лил с утра до ночи. Нельзя было и нос из дома высунуть.
Сядешь у окна, вылупишься в лужи-хлюпалюжи на улице и только слушаешь, как беспрерывно журчит в жёлобе вода. И так тебе плохо, так тебе плохо, что и сказать нельзя. Словно весь этот дождь — из одних твоих слёз.
До чего дошло — учебники прошлогодние перечитывать стал.
А тут еще и мать сердце рвёт:
— Пошёл бы хоть к Павлуше — не скучал бы так.
За той своей работой, за этими общественными обязанностями она всё время забывала, что мы поссорились навеки.
А тут еще и отец. Душу выворачивает своей музыкой.
Придёт с работы, достанет скрипку и как начнёт жалобно пилить — кажется, не по струнам, а по жилам твоим смычком водит. Уж лучше бы он этой скрипкой по голове меня треснул.
Впервые, наверное, в жизни понял я по-настоящему, что за беспросветная штука — настоящее одиночество. Когда даже мысленно обратиться не к кому.
И делать ничего не хочется, и читать не хочется, и играть не хочется — ничего не хочется.
Павлуше хорошо - сидит себе, наверное, рисует какую-нибудь собаку...
А чего это я о нём думаю?! Пусть хоть на голове стоит — мне что! Мне до лампочки! Иуда! Предатель! Прислужник Гребенючкин!
А дождь хлещет... А вода в жёлобе журчит без умолку... А лужи-хлюпалюжи уже всю землю укрыли, и, кажется, плывет дом по волнистому бурному морю. И нет тому морю ни конца ни края — бесконечное и безлюдное оно, как при всемирном потопе. И кажется, солнце уже никогда не проклюнется сквозь плотнющие мутно-серые облака.
А в голову непрошенно лезут воспоминания... Я их гоню, выталкиваю, но они все лезут и лезут...
Про робинзоновськую эпопею на необитаемом острове в плавнях, про странствия в кукурузе, про незнакомца из тринадцатой квартиры, про киностудию, про лаврские подземелья, про тореадорский бой с Контрибуцией, про ВХАТ с «Ревизором», про атомную бомбу на транзисторах и т. д., и т. п.
И что бы я не вспомнил, всегда — хоть ты тресни! — этот Павлуша в голову лезет, всегда это с ним связано, всегда там он обязательно. Будто у меня и не было своей личной жизни. А только общее с ним. Будто сам я не целый человек, а полчеловека. С одной ногой, одной рукой, полживота и полголовы. А вторая нога, вторая рука, вторые полживота и полголовы — Павлушины. Вот ведь, ей-богу!
Я уже себя даже по лбу кулаком бил, чтобы выбить те воспоминания, но тщетно. «Это, видимо, от того, что я всё время сижу на месте, без движения, — наконец решил я. — Надо двигаться, надо действовать, что-то делать, и эти воспоминания сами выветрятся».
Я соскочил с подоконника и стал двигаться — быстро ходить по комнате из угла в угол, сперва просто так, а потом размахивая руками.
Дед Варава, который дремал на печи, открыл один глаз и спокойно спросил:
— Чесотка напала? Или укусил кто?
— Зарядку делаю, — соврал я. Не объяснять же, что это я воспоминания из головы таким образом выгоняю.
И всё-таки эти несколько дней прошли.
Однажды, проснувшись утром, я увидел, что дождя уже нет и светит солнышко.
Мне немного полегчало. Я вывел на улицу велосипед, защипнул на правой ноге штанину деревянной прищепкой для белья (я всегда так делаю, чтобы штанина не попадала в цепь и не защемлялась зубьями передачи), сел и поехал.
Чистое солнце купалось в грязных лужах и делало их чистыми.
Я с разгона врезался в лужи, и они разлетались в разные стороны солнечными брызгами.
Выехал за село и погнал полевой дорогой. Ветер свистел в ушах какую-то весёлую песню без слов. А потом вдруг появились слова. Это уже был не ветер. Это навстречу мне шли солдаты. Шли, дружно распевая бодрую походную песню:
Путь далёк у нас с тобою,
Веселей, солдат, иди,
Вьётся, вьётся знамя полковое,
Командиры впереди.
Солдаты,
В путь, в путь, в путь!
А для тебя, родная,
Есть почта полевая,
Прощай, труба зовёт.
Солдаты, в поход!
И после таких серьёзных слов они вдруг вжарили на тот же мотив детский стишок, который вон в детсадах учат:
Наша Таня горько плачет,
Уронила в речку мячик.
Тише, Таня, Танечка, не плачь,
Эх, не утонет в речке мяч.
Солдаты,
В путь, в путь, в путь!
А для тебя, родная,
Есть почта полевая,
Прощай, труба зовёт,
Солдаты, в поход!
Я съехал на обочину и остановился, пропуская их. Они все были очень молодые, эти солдаты, большинство из них, видимо, ещё и не брились, и тот детсадовский стишок был ещё свеж в их памяти. И они так весело и дружно пели, что мне стало завидно. Хорошо, наверное, быть солдатом и ощущать себя в такой группе. Идти вот так по полю и петь.
Солдат, и вообще военных, мы видели часто. Километров за пять от нас, за Дидовщиной, в лесу, были военные лагеря, а дальше, в степи, — артиллерийский полигон.
И уже с год, а то и больше в центре села возле сельмага на столбе под репродуктором висела доска с объявлением:
ВНИМАНИЕ!
На полигоне постоянно днем и ночью производятся стрельбы. Красный флаг на вышках — на полигоне стрельба. Выпас скота, сбор грибов и ягод в районе полигона — только с разрешения начальника полигона.
И хоть бухало на том полигоне далеко не каждый день и не каждую ночь, пасти скот и собирать грибы и ягоды никто туда не совался, даже с разрешения начальника. Только мы, мальчишки, несколько раз ходили туда искать порох, гильзы и другие боеприпасы. Да и то больше «на слабо», если кто-то зацепит («А слабо тебе!..») и без особых результатов.
Солдаты через наше село ездили всё время, на всяких машинах, на мотоциклах, на бронетранспортёрах, на гремящих огромезных тягачах, для которых специально были отведены грунтовые дороги за селом.
А в субботу солдаты приходили к нам в клуб на танцы. И мы любили толкаться возле них и слушать, как они шутят. Особенно нравился нам невысокий, но весь какой-то ловкий солдат из Рязани, по имени Митя Иванов, рыжий и курносый.
Он без устали подсмеивался над своим другом, вдвое выше его самого, медлительным здоровяком Всеволодом Пидгайко.
Увидев, например, что мимо них проходит какая-то красивая девушка, Митя Иванов неожиданно громко выкрикивал:
— Солдат Пидгайко, смирно! Равнение на середину!
Пидгайко краснел и махал рукой:
— Да ну тебя!
Тогда Митя Иванов начинал ему вычитывать:
— Что такое солдат? — строго спрашивал он и сам отвечал: — Солдат это военнослужащий, который умеет — что? — отлично владеть оружием; который в совершенстве знает материальную часть и который неуклонно выполняет — что? — приказы своего командира. А Ты, Пидгайко? Ты лентяй, разгильдяй и сачок. Ты думаешь только о еде и девушках. Позор! До какой жизни ты дошел! Какой пример ты показываешь подрастающему поколению? — широким жестом он указывал на нас, мальчишек. — Позор! Мне стыдно за вас, солдат Пидгайко! Два наряда вне очереди! И три часа строевой. Кру-гом! От меня до следующего столба шагом марш! Песню!
Последние предложения он произносил каким-то особым голосом, видно, подражал кому-то, старшине, что ли.
Солдаты при этом всегда хохотали, наверное, было похоже.
Вообще они были как мальчишки, совсем как мы, эти солдаты. Передразнивали своих командиров, как мы учителей, рассказывали, что кто-то из них ходил в «самоволку» (то есть без разрешения начальства — вроде того, как мы прогуливали, «пасовали» уроки).
И всё время шутили и смеялись.
А по-моему, шутки в жизни самое главное. Жизнь, по-моему, не может быть без шуток. Я вот, например, боюсь уважаемых взрослых людей, которые не понимают и не любят шуток. По-моему, это злые, нехорошие люди. И даже если они и не сделали ещё ничего плохого, то способны сделать и когда-нибудь таки сделают.
А веселые, остроумные люди — очень, по-моему, нужны в жизни, нужнее серьёзных, уважаемых и строгих. Потому что серьезные и уважаемые только приказывают и покрикивают. А какой-то шутник скажет остроумное слово, и сразу легче работать людям, и работа спорится, когда среди людей весёлый человек. А если начальник весёлый и умеет шутить, то вообще замечательно. Вот у нас такой председатель колхоза Иван Иванович Шапка. А был когда-то председателем Припихатий, уважаемый и суровый, всё время только кричал и руками размахивал. И от этого размахивания колхоз развалился. А этот не кричит никогда, только шутит, и колхоз — первый в районе.
И я уверен, что и в бою этот Митя Иванов и тот Пидгайко скорее совершат геройский подвиг, чем кто-то другой.
И ничего, что Митя Иванов идет вон в строю последним (потому что самый низкорослый). Но он не последний. Я уверен, что эту «Таню» дошкольничью он первый запел, а все подхватили.
Проходя мимо меня, Митя Иванов подмигнул и усмехнулся. И так мне захотелось побежать следом и, пристроившись за ним, замаршировать и подхватить песню. Но... если бы я хоть во втором классе был... А так...
Но, однако, встреча с солдатами как-то сразу подняла мне настроение, и я помчался по полевой дороге с удвоенной скоростью, и в душе моей сама собой напевалась, разворачивалась эта залихватская солдатская песня: «В путь... в путь... в путь...»
Эх, как я люблю вот так-вот мчаться на велосипеде по бескрайним полям или по степи, или по лесной тропинке, вдоль реки по мокрому песку у самой воды (это лучше, чем асфальт!).
Молодец тот русский мужик Артамонов, что велосипед выдумал! Что бы люди делали без велосипедов! У нас все село на велосипедах ездит: и в поле, привязав к раме сапку, и на базар, пристроив корзины на багажник, и к рулю, и куда хочешь.
Вообще, велосипед сейчас — это основной транспорт на селе. Так дед Салимон говорит. В городе на велосипедах только дети и спортсмены ездят, а в селе все. В городе вы старой женщины на велосипеде сроду не увидите. А у нас какая-нибудь семидесятилетняя баба Палажка педали накручивает, аж гай шумит, и никто и не глянет, будто бы не старая баба на велосипеде, а девушка-спортсменка.
Я люблю свой велик, как когда-то, наверное, казак-запорожец коня любил. Даже представляю, что это мой конь боевой. И я ласково называю его конским именем — Вороной. Потому что у него черная рама.
И кажется мне — ни у кого в мире нет такого резвого коня, как у меня.
— И-го-го-о! — так голосисто заржал он на всё поле, что я аж охрип.
Разве ж есть для такого коня какие-нибудь препятствия!
Оп-ля! — с ходу перескочил он какой-то палку, лежавшую на дороге.
Оп-ля! — перескочил выбоину.
Оп... Бух! Ляп! — перескочил я через руль велосипеда, пролетел несколько метров по воздуху и со всего размаха грохнулся мордой в жидкое болото.
А чтоб... Тьфу!
Тьфу!
То была не просто лужа, как мне показалось. Это был ров доверху залитый водой.
Мой Вороной лежал на боку, как-то трагически, неестественно задрав вверх переднее колесо. Я подошёл к нему, и вопль отчаяния и горя вырвался из моей груди. Переднее колесо было скручено в какую-то страшную спираль. «Восьмёрка»! Такой ужасной «восьмёрки» я еще никогда не видел.
А до села километра два.
Вот незадача! И чего я такой неудачник! Всегда так. Только мне немного легче станет, только настроение улучшится, только покажется, что жизнь опять мне улыбается, как судьба сразу — хлоп! — по морде. И я в луже. Эх!..
Поднял я своего Вороного, обнял за руль и пошкандыбал в село, таща за собой. Когда просто так идёшь, то редко кого встретишь. А раз не хочешь никого встретить, то на каждом шагу:
— Ай-яй-яй!
— Что ж это ты изделал?!
— Ого-го!
— Что, "восьмёрка"?
- Ай-ай-ай!
А уже возле самого дома на Павлушу наткнулся. Он выходил из своей калитки.
Увидев меня, Павлуша не смог удержаться от удивлённой улыбки. Я в сердцах только плюнул в его сторону и тут же, как назло, споткнулся. Павлуша засмеялся.
— Дурак! — крикнул я, нервно дёргая велосипед, застрявший в калитке.
Он не ответил. Отвернулся и пошёл себе по улице.
Дед глянул на изуродованное колесо и спокойно спросил:
— Что — тараном на трактор пошёл, а?
Я только зубами скрипнул. С дедом ругаться я не мог. Кто же мне тогда Вороного вылечит? Дед мой умел все на свете. Что бы я не сломал, не скрутил, не испортил, я всегда шёл к деду. И он меня выручал. Хотя всегда говорил при этом разные плохие слова. Но я к ним привык.
Вот и сейчас я вздохнул и молча, с надеждой взглянул на деда. Дед в свою очередь вздохнул и сказал:
— Принеси плоскогубцы, клещи и молоток.
Я не заставил его повторять. Молниеносно метнулся в сарай за инструментами. И дед сразу взялся за дело.
— Варвар! — дед любил коверкать слова. — Только и знаешь ломать всё подряд... Вредитель! Жук колорадский! Не на велосипеде тебе, а на корове ездить. Багамот! Так колесо скрутить! Да это же надо уметь! Десять злодеев будут специально крутить и так не скрутят. Когда бы тебя так поперекручивало, чтобы знал, как ездить. Уголовник!
Я молча слушал и только раз за разом вздыхал, показывая свое раскаяние. Дед любил, чтобы я раскаивался. Когда я раскаивался, он делал для меня всё на свете.
Провозился дед аж до позднего вечера. Но колесо стало как новенькое, будто только что из магазина.
У деда моего были золотые руки. Вот бы мне такие руки. Мои только проказничать могут. Эх!
Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33421
Переводчики: Dadana, Oxania