Какой-нибудь заказ "на животное" из тех, что я получаю, рано или поздно должен был обернуться заказом на убийство человека. Однако, почти никто не осмеливается использовать это слово в начале разговора, и самым опытным специалистам удается избежать подобных заказов даже при заключении сделки.

Совершенно не важно, что говорят, важно, чтобы я правильно понял и последовательно действовал. Хотя многие и уверяют, что не хотят знать подробностей, все они ждут, что их домашнего питомца не выпустят и никому не подарят - ни в Бреде, ни в каком-либо другом месте; иными словами, что он исчезнет раз и навсегда.

Женщина, позвонившая мне два дня назад, с самого начала категорично заявила: она хочет, чтобы я убил голубей из парка, которые гадят на ее окнах и балконах. Она даже не пыталась маскировать свои требования, лицемерить и притворяться, прямо объявив, чего именно она от меня хочет.

Я позвонил в дверь ее дома - одного из тех перестроенных зданий, которые, не будучи старинными дворцами, все же достаточно стары, чтобы скрывать свои размеры и глубину, отвлекая гостя от погреба, задворок или планировки комнат.

Женщина оказалась гораздо моложе, чем я ожидал: ей, видимо, было где-то от тридцати до тридцати пяти лет. Мне она не понравилась. Я знаю, есть мужчины, которых привлекают именно такие женщины: настолько зацикленные на своей внешности, что даже по коридорам собственного дома они ходят, виляя бедрами, словно уклоняясь от невидимого кнута.

Женщины, которым необходимо все время суетиться, чтобы заявить о своем присутствии, в отличие от других, которым требуется лишь погрузить своё тело в покой, чтобы любой самец моложе восьмидесяти лет начал мечтать, каким влекущим станет оно, когда задвигается.

Она пожала мне руку и посмотрела в глаза откровенно оценивающим взглядом. Полагаю, она увидела во мне признаки твердой решимости и жестокости, привитые мне этой моей второй профессией, из-за которой я вынужден буду преодолевать отвращение, страх и хаос до конца моей жизни.

- Ну так как? - спросил я. - Где эти ваши голуби?, - Я знал, что, хотя все эти дамочки притворяются ангелами и стараются быть любезными, все они нанимают меня, чтобы я поскорее сделал свою работу и навсегда исчез из их жизни.

- Вы не очень спешите? - снова спросила она.
- Нет, нет.
- Тогда, может быть, выпьете чашечку кофе?

Она скрылась за дверью, оставив меня одного, гадая, чем на самом деле вызвана эта ее любезность, которую выказывала незадолго до этого. Я ждал и одновременно осматривал комнату. Она была очень большая, в форме эллипса, с высокими потолками, с тремя балконами, обрамленными оригинальными шторами пастельных тонов, перехваченными широкими лентами. Этакое смешение старины, диктуемой самой конструкцией дома, и поразительной современности дизайна мебели, украшений, ковров, штор, стальных карнизов и двустворчатых дверей.

Я никогда не видел такого дома: столь архаичного и в то же время современного. Казалось, многовековой скелет обшили сверху кожей, металлом и пластиком. Кресла прямых линий и однотонных расцветок, без резких перепадов, и несколько вазонов с какими-то огромными блестящими листьями придавали комнате штрих, в то время, как в остальном пространстве его не было и следа. В общем и целом это выглядело убийственно женственно, и в эти минуты, оставшись один, я почувствовал себя чужаком.

Поднос и фарфоровая чашечка и блюдце с несколькими крошечными пирожными, которые она принесла собственноручно, также отличались оригинальностью дизайна, контрастировавшей со стариной здания.

- С молоком? - спросила она.
- Нет, чёрный.

Хотя чашки не дрожали, и ни единая капля не упала на поднос, но все же ее руки, как мне показалось, не привыкли прислуживать. Однако, нигде не было видно никакой прислуги.

Мы немного поговорили, пока заваренный кофе слегка остыл. Она сказала, что она - архитектор, а я поведал ей о превратностях своей работы с животными, о которой я никому не рассказывал, потому что никому это не интересно.

Она выслушала меня на редкость внимательно, после чего спросила:

- А теперь хотите взглянуть на голубей?
- Да. Думаю, я могу начинать.

Я указал на свою парусиновую сумку, где лежал мой обычный инвентарь - перчатки, водонепроницаемый мешок и другой, из обычной мешковины, крепкая верёвка, нож, собачий намордник - к этому я добавил еще кисть и клей, которые, судя по тому, что она рассказала по телефону, мне понадобятся.
- Согласна, - сказала она.

Она слегка раздвинула оригинальные шторы, и мы, осторожно подглядывая из-за них, увидели за стеклом целую вереницу голубей, сидящих на перилах, белесых от клякс помета. Она открыла балконную дверь, и птицы в испуге, шелестя крыльями, взлетели и расселись на крыше дома напротив. Оттуда они смотрели на меня, выжидая, когда я уйду, чтобы вернуться и снова гадить на балконе.

- И так каждый день, все окна обгажены, - пожаловалась женщина, стоя к меня за спиной и почти дыша мне в шею. - Как-то вечером один из них залетел в дом и нагадил прямо на мой чертеж.

- Больше не беспокойтесь. Думаю, мы сможем их отогнать.

Я окунул кисть в клей и намазал им перила балкона. Несколько человек, гулявших внизу, на секунду посмотрели вверх, но никому из них и в голову не пришло, чем я на самом деле занимаюсь, и направились своей дорогой. Женщина стояла рядом со мной, за балконной дверью, скрытая тенью от шторы.

Она наблюдала за каждым моим движением, за выражением моего лица, за моими крепкими сильными руками, что столько лет перебирали клавиши фортепиано. Она могла бы наступить на них ногой, и я знаю, что выдержал бы ее вес, почти не почувствовав боли. Раньше она научила меня говорить, а теперь хотела убедиться, что мое поведение подтверждает то, что ейобо мне говорили.

Когда первый голубь прилип к перилам и в испуге рванулся вверх, яростно хлопая крыльями, а его товарищи наблюдали за ним с другой крыши, недоумевая, что происходит, и я свернул ему шею, стараясь, чтобы никто этого не увидел, женщина оставалась на кухне, желая видеть все: как двигаются мои пальцы, сворачивая птицам головы, жестокую улыбку на моих губах, решительность моих движений и отсутствие сострадания. И тогда я в первый раз заподозрил, что она хочет большего, чем то, о чем решилась меня попросить.

Пока мы ждали, я не знаю, что толкнуло меня рассказать ей об одном случае из детства. Мне тогда было восемь или девять лет, и я вместе с отцом и двумя его товарищами отправился охотиться на скворцов, огромные стаи которых прилетали в Бреду каждую осень, привлеченные созревающими оливками. Накануне вечером мой отец с друзьями установили шесты с натянутыми на них сетями над местами, где они ночлежничали, а утром, перед самым рассветом, птицы взлетали и сотнями запутывались в сетях.

Самым быстрым способом убить их, пока они не успели выпутаться из сетей, было просто откусывать им головы, после чего бросать в корзины. Я видел, как отец вытирал со рта и подбородка кровь и перья, и его рубашка тоже была вся в крови. После этого я долгое время я вспоминал об этих несчастных скворцах, когда его целовал.

Через пятнадцать минут еще один глупый забывчивый голубь увяз в клею своими крохотными коготками. Поняв, что попался, он уперся в перила обеими лапками, пытаясь освободиться, не понимая, что лишь сильнее увязает в ловушке. Затем он попытался клевать клей, и тот прилип к клюву, которым голубь вздумал почистить пёрышки на крыльях. Он как раз пытался взлететь, когда мы открыли дверь, и затрепетал, повиснув вниз головой, пока я не оторвал его от перил, свернул ему шею, закрыл клюв и бросил в мусорное ведро.

Мы ждали еще какое-то время, но в этот вечер больше никто не попался. Все голуби остались на крыше, напротив которой росли деревья, обрамлявшие площадь. В растерянности они смотрели на перила балкона, где только что произошло нечто загадочное и ужасное; один из них кружил над балконом, наблюдая сверху, словно заглядывал в колодец.

Все было проделано тактично и эффективно, и я знаю, что скоро вернусь сюда, как только она мне позвонит, потому что голуби тут же снова начнут гадить на ее балконах, а я знаю по собственному опыту, что ни одно животное не усвоит команду, если им не повторять ее снова и снова, не пугать и не бить его. Вот и мне придется снова и снова убивать этих злосчастных голубей, пока все птицы не будут мертвы или не поймут наконец, что от этого дома лучше держаться подальше. Быть может, стоит даже повесить у них на виду какой-нибудь трупик.

Так что не так легко принять окончательное решение, и я как раз думал над этим вопросом, когда женщина вернулась с бутылкой виски, двумя стаканами и блюдечком миндаля.

- Мне очень нравится, как оперативно вы сделали свою работу, - говорит она.

Я бормочу какие-то слова благодарности и начинаю объяснять, что за один раз ничего не добьешься, что толку не будет, но она перебивает меня и признается, что она лишь испытывала меня, прежде, чем сделать предложение более трудное, сложное и опасное.

- Признаться, на самом деле меня беспокоят вовсе не голуби, - сказала она. - Ради них одних я не стала бы вам звонить.

- Что вы хотите этим сказать? - спросил я, сбитый с толку абсурдом сказанного и той решительностью, с какой она это произнесла.

- Полагаю, что для того, кто способен убить безобидное животное, не так уж невозможно убить более чем вредоносного человека.

Я уже где-то читал или слышал эту фразу, и теперь вспоминаю ее, думая о несчастных голубях, чья кровь стынет в мусорном ведре. Что не так важно, кого убивать: животное или человека; важно, доброе оно или злое. Раньше меня бы это шокировало, но сейчас я понимаю, что ее гипотеза не лишена некоторой логики, и это отчасти меня оправдывает, что я продолжал ее слушать.

Хочется верить, что в нашей беседе была некоторая доля игры, с риском с её стороны и с непреодолимым любопытством с моей, до каких пределов мы можем дойти, какого типа удовольствие чувствуешь, играя в игры с законом. Итак, мы продолжаем разговаривать и выпивать, подливаемый виски ударяется о стены сознания, льдинки тихонько стучат о хрупкое стекло, позволяя нам добавить грубые звуки слов и аргументы, которые обосновывают то, что она мне говорила и я готов был принять: о тотм кто причиняет вред без наказания, о вине и справедливости, о смерти и вознаграждении.

Она говорила намного больше меня; казалось, она уже много думала о том, о чем сейчас говорила, и благодаря ее красноречию самые проблематичные вещи становились простыми и понятными. Под конец она назвала его имя и предложила сумму, которая, если я соглашусь принять ее предложение, позволит мне на три или четыре года оставить работу мясника и забыть о своих унылых ночах игры в оркестре на свадьбах и вербенах.

- Я хочу, чтобы он умер, - сказала она. - А поскольку я не знаю, как это сделать, то почему бы не поручить это человеку, который это умеет?

- Я этого не утверждал, - я еще возражал.

- Конечно, нет. Я тоже никогда не говорила с вами об этом. Кстати, мы и сейчас об этом не говорим.

Думаю, не стоит говорить, что мы не знакомы. Если кто-то из нас когда-нибудь посмеет утверждать обратное, другой, несомненно, сможет подать на него в суд за клевету и оскорбление чести.

Так прошел этот вечер, гипотетически - лишь на словах, но в твёрдой уверенности, что предложение будет принято.
Итак, я должен убить человека, смерть которого - если все действительно так, как она говорит - никого не огорчит. Взамен она обязуется заплатить мне мне столько, что с лихвой хватит на все мои потребности. Несколько лет я смогу жить в роскоши, не заниматься грязной работой, не ходить по земле и проводить время лишь в обществе моих ангелов: Шуберта, Моцарта, Баха, Шопена, Бетховена, возможно, со временем даже Листа и Рахманинова.

Я возвращаюсь домой. Ее предложение, которое еще несколько лет назад показалось бы мне чистым безумием, теперь я считаю вполне приемлемым. Но в жизни много такого, что несколько лет назад показалось бы невозможным, а сейчас стало вполне реальным: вульгарные клавиши электрооргана, на котором я играю на свадьбах и вербенах, животные, которых я убил, одиночество после ухода жены. Сейчас я хорошо понимаю, что деградация не имеет границ, что перед лицом несчастья нетрудно потерять остатки достоинства, которые удалось сохранить с детства.

Всю ночь я провёл в сомнениях, но уже начал бороться с ними, как если бы уже согласился: деньги всегда были отличным противоядием против угрызений совести. Никогда прежде я не встречал женщины, столь непреклонной в своих решениях, и теперь подозревал, что тот человек в любом случае обречен.

Если этого не сделаю я, она найдёт кого-нибудь другого. Мне нетрудно представить во всей красе вредоносность моей возможной жертвы, хотя пока у меня есть лишь косвенные свидетельства - о мошенничестве, обмане простых людей, коррупции - все слишком туманно, чтобы безоговорочно принимать на веру. Я думаю о тиранах в истории, о страданиях человечества и необходимости палачей. Я помню слова этой женщины о тех несчастных, что облегченно вздохнут, узнав о его смерти и помянут добрым словом неизвестного палача. Сам не знаю почему, я начинаю считать себя его жертвой.

Быть может, не так сложно дойти до той точки, когда человек начинает задумываться, почему он не должен убивать другого человека. Не для того, чтобы убить - это несколько сложнее. Именно для того, чтобы не убивать, когда кто-то раскрывает тебе причины, почему ты должен это сделать, обещает вознаграждение, приводит любые оправдания, таким образом освобождая тебя от моральной ответственности - или хотя бы несколько сглаживая ее. О, эти слова, которые, как туча и дождь, всегда идуоб руку со смертью. И тогда наступает момент, когда уже не столь трудно взять на себя роль палача.

Однако я сомневаюсь, погрязнув в сумбуре невнятных аргументов, и сомнения не позволяют мне достичь спокойствия, необходимого для принятия ясного решения. Её предложение, от которого в первый момент я мог отказаться без каких-либо серьёзных последствий, по прошествии часов укладываясь в голове, приобретало определённую конкретность.

В течение трех дней я должен дать ей окончательный ответ. Если я решусь это сделать, в тот же день я получу задаток в двенадцать тысяч евро, которые дадут мне возможность иметь свободное время и руки - о, мои руки! - для последних приготовлений, обеспечения алиби, обдумывания способа казни. Если я откажусь, все это будет лишь игрой.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/85204/545472

Переводчики: passiflora, Yngigerd