Во время пасхального ужина у Киршенбаумов в 1984 году, переполненный гормонами и вином, я целовался с тринадцатилетней Таной Киршенбаум вместо того, чтобы искать мацу. Я даже умудрился исследовать её грудь - с тех пор она изменялась только в лучшую сторону – пока, к моему величайшему смятению, она не остановила меня. Это не означало, что я ей не нравился: просто она уже тогда знала, что мне доверять нельзя. Я утратил возможность одержать победу, но вместе с тем обрел сестру. С тех пор Тана стала главным стратегом в моих романтических хитросплетениях. Она помогала мне разобраться в своих чувствах, когда любовь пылала нестерпимым жаром, в других случаях - терпеливо выслушивала мои грехи. Взамен я предлагал мудрые советы касательно её собственных дел сердечных, которые всегда начинались с крепких многозначительных объятий, а заканчивались плачевно.
- Он определенно гей, - было моим наиболее частым выводом.
За исключением последнего Дня благодарения, – с трудом вериться, что минул год с Долгих Выходных Черной Неблагодарности, – дом Киршенбаумов стал оплотом для проведения большинства значительных празднеств. Отношения моих родителей с родственниками не сложились: мамина «община» строгих протестантов обитает в основном в родной Индиане, а папино семейство - в прошлом католики, познавшие практически весь масштаб грехопадения, - казалось, постоянно было вовлечено в какую-то кровную вражду, исключающую всякое личное общение. Ларри Киршенбаум, который трижды защищал отца по обвинению в вождении в нетрезвом виде, является единственным, кто хотя бы немного подпадает под понятие друга. Тем не менее, отца не покидает стойкое подозрение, которое высказывается каждый раз, когда мы садимся в машину, что приглашение позволяет Ларри сэкономить на продуктах.
В этом году стол накрыли на 13 персон, что для Киршенбаумов означало узкий круг гостей. Не осталось никого настолько трезвого, чтобы перейти к десерту. Я абсолютно уверен, что Дотти, обильно накрашенная, но все равно прекрасно сохранившаяся мать Таны, флиртовала со мной. Только так можно было объяснить её неутолимый интерес к моей работе, которая заключалась в продаже мягкого мороженого компании Карвэл на Иерусалим-авеню.
Нога Дотти, облаченная в чулок, и скользившая вверх по моей, подтверждала мою теорию. Неловкая ситуация, так как я сидел рядом с её мужем. Вдвойне неловкая, ведь я был практически уверен, что Дотти и мой отец неоднократно занимались половой гимнастикой. Абсолютно уверен. Отец, который весь вечер таращился на великолепную грудь Таны, уставился на меня таким взглядом, что можно было испугаться, если бы его глаза не тонули в скотче. У меня гора свалилась с плеч, когда я заметил, что мама тоже была слишком пьяна, чтобы обращать на нас внимание, благодаря доктору Марти Эдельману, стоматологу, чей рассказ о недавнем путешествии в долину Напа, очевидно, был наполнен интересными и содержательными подробностями.
Я еще мог себе представить худшую участь, нежели проникновение моего «меча» в «ножны» Дотти, но сама идея пройтись по стопам отца поразила меня своей эдиповой извращенностью, и я почувствовал себя не в своей тарелке. Я извинился и вышел покурить.
Дядя Марвин хлопнул меня так, что пришлось согнуться. Говоря о родственных связях, он не мой дядя, а Таны, но он стал неотъемлемой частью подобных мероприятий, также как и салфетки под столовые приборы. В свои шестьдесят он щеголял полной гривой блестящих седых волос – скорее жестокое напоминание, чем признак мужественности. В 70-х он служил в полиции Нью-Йорка, пока не получил шесть пуль в ногу и пах, что привело к досрочному выходу на пенсию, постоянной хромоте и покалеченным мочевым путям, требовавшим постоянное присутствие мочеприёмника. Тана утверждает, что кроме пособия по нетрудоспособности, он получает доход от работы по совместительству, включавшей взыскание долгов по накладной – процветающий бизнес благодаря недавнему кризис ссудо-сберегательной системы, - но, кажется, ни копейки из этих денег не добралось до его гардероба: синтетические штаны, рубашка с удлиненным воротником и черный кожаный пиджак, который так же как и сам дядя Марвин знавал лучшие времена.
- Дядя Марвин, - воскликнул я.
Дядя Марвин пробурчал что-то про идиота. Я не обиделся – обычно наши разговоры были не столь содержательными. Он наблюдал за мной несколько секунд, пока я выбивал сигарету из пачки, прежде чем достать из кармана пиджака самокрутку и коробок спичек. Затем он провел спичкой между двух пальцев и прикрыл огонек обеими руками, которые образовали природное укрытие от леденящего ветра. Должен признать, это был довольно неплохой фокус. Пока он выдыхал дым, я ответил двумя резкими щелчками Зиппо об штаны – не единственная штука, которой я научился во время моего непродолжительного обучения в колледже, но определенно наиболее полезная. Я прикурил Кэмэл без фильтра и сделал глубокую затяжку, неожиданно уловив аромат, еще более экзотичный, чем мое любимое сочетание турецкого и американского табака.
- Это не похоже на запах сигареты, - заметил я.
- Вы, пиздоватые, не распознáете отличную траву, даже если она упадет вам на голову.
- Я раньше курил марихуану, - ответил я, понимая при этом, что рискую оказаться обосранным лысеющим старикашкой, одетым как Серпико.
- Ну, моя племянница определенно не пробовала.
- Я думал, мы должны придерживаться политики «Скажи нет»?
- Я подобных советов, - сказал он, выдыхая дым сквозь зубы, - не давал.
Он предложил мне затянуться, но я отказался.
- Я подумываю перейти на стадию скотча и сигарет, - сказал я.
- Лови момент, пока можешь. Рано или поздно это закончиться.
Разговоры с дядей Марвином имели тенденцию заканчиваться, так и не начавшись, в силу его врожденного отвращения к любым проявлениям вежливости, но я не спешил вернуться внутрь и готов был поддержать разговор.
- Я понял. Я подумываю о переезде в город.
- В город? - его глаза сузились. – Все, кого я знаю, бегут оттуда. Город – это чертова клоака.
- Ну, значит мне будет проще подыскать жилье.
- Забавно, - сказал он без тени улыбки.
Минута или две прошли в тишине, которую я воспринял как завершение нашего разговора.
- Спасибо как всегда за остроумные ответы, - сказал я, выбрасывая окурок на землю и втаптывая его носком туфли. – Мне лучше вернуться внутрь, пока мой отец не начал приставать к вашей племяннице.
- Погоди минутку… Когда будешь в городе, можешь взять мне добавки. – Он поднял косяк для пущей ясности.
- Знаете, я бы с радостью помог, дядя Марвин, но я даже не представляю где…
- Заглянешь к моему «другу». Вот… - Он вытащил из переднего кармана «лопатник» размером с детский кулак, отсчитал шесть двадцаток и запихнул мне в руку. – Этого хватит на четверть.
- Четверть?
- Четверть унции. И не дай ему наебать себя всякими шишками и зернами. Чистый вес, и только.
Честно говоря, я был рад заняться чем-то, что не связано с мороженым.
На следующее утро я проснулся рано, оделся, не включая свет, и выскользнул из дому, пока не проснулись родители и не начали задавать вопросов. Спустя пятнадцать минут я ехал в поезде Железнодорожных линий Лонг-Айленда – еще одна туша, направляющаяся на скотобойню под названием Нью-Йорк. Я занял место рядом с мудаком в костюме, уткнувшимся в газету. Вагон слегка покачивался, пока поезд грохотал вдоль бесконечных домов рабочего класса. Я задумался, является ли выражение «рабочий класс» оксюмороном, когда мимо проплыла крашеная блондинка в «рабочей» юбке. Время, проведенное с Дафни, показало, среди других вещей, что я не был великим фетишистом в том, что касалось секса, но что-то в сочетании чулок и кроссовок заставляло пересмотреть свои взгляды. Следующие тридцать минут я размышлял о существовании эквивалента «Майл Хай Клаб» в железнодорожной системе. По прибытию на станцию стадо поднялось на ноги, готовясь к выходу, гонимое инстинктом и жаждой кофеина. Я тоже присоединился по инерции, дрейфуя на волне групповой динамики по направлению к Седьмой авеню.
Источник дяди Марвина находился в районе Алфабет-сити, что практически исключало возможность удобной поездки. Проще всего было поймать такси, но я надеялся, что один день работы в качестве наркокурьера позволит мне сделать это в будущем. Итак, после непродолжительного изучения карты метро, я направился к восточной платформе, купил на два бакса пару жетонов, и сел на линию F в сторону Второй авеню. Старый алкаш в лыжной вязаной шапке продирался по вагону, дребезжа пластиковым стаканчиком и обещая благословение Господа каждый раз, когда пассажиры подкидывали ему несколько монет. У меня возникло желание остановить мужика и спросить, какой Бог, по его мнению, присматривает за ним? Ответ на свой вопрос я получил буквально через минуту, когда второй бродяга вошел в вагон с другой стороны. Поток пожертвований резко прекратился. Будто зрелище подобной безнадежности сдерживало любые порывы к благотворительности. Если Господь присматривает за этой парочкой заблудших душ, то он явно обладает извращенным чувством юмора.
Вынырнув на Хьюстон-стрит, я попытался подстроиться под оживленное и целенаправленное движение жителей Нью-Йорка. Я не хотел выглядеть туристом. Повернув налево на Эй-авеню (на север, насколько я помню), я пересек Томпкинс-сквер. Недавно установленные пластмассовые ограждения удерживали потенциальных дачников, а вместе с тем и остальных посетителей, от зеленых насаждений. В результате, местность больше походила на музей, нежели на общественный парк, что подталкивало оплакать даром потраченную территорию. «Хотите – верьте, хотите – нет, - произнес в моей голове воображаемый гид, - но когда-то на этих лужайках свободно резвились дети».
В дальнем углу парка расположилась группа скинхедов, что заставило меня ускорить шаг. Лоб одного из них был украшен татуировкой в виде свастики. Удачи в поисках работы, фрицы. Не было необходимости оборачиваться, чтобы почувствовать на себе их пристальные взгляды, которые вызывали у меня учащенное сердцебиение, но я, очевидно, оказался достаточно «белым», чтобы заслужить проход без приключений. Я не имел ни малейшего понятия, на чем основывалось утверждение дяди Марвина о массовой эмиграции жителей Нью-Йорка, но уже отыскал для этого основную причину. В воздухе витало отчаянье, перемежающееся моментами ужаса.
Миновав один квартал, я очутился в Пуэрто-Рико, в чём меня пыталось убедить полное отсутствие надписей на английском. Я отыскал адрес, который дал мне дядя Марвин, - пятиэтажное здание, подпираемое ночным клубом с заколоченными окнами, которому вряд ли светит открытие в ближайшем будущем. Я набрал номер 4D на домофоне.
- Да? - прохрипело в ответ.
- Я от Марвина Киршенбаума. Мне нужен...
Раздался звонок и я протиснулся в двери. Передо мной открылся тускло освещенный коридор с рядами почтовых ящиков. Я пробежался по именам, пока не наткнулся на номер 4D: «Понтифик». Очевидно здесь место священного паломничества. Я глянул вверх, привлеченный внезапной суматохой на лестнице. Крики. Хлопанье дверьми. Двуязычный взрыв английских и испанских проклятий.
Я начал осторожно подниматься, и столкнулся с источником суматохи, или, по крайней мере, с её ключевым участником. Это был парень моего возраста, пуэрториканец, одетый в слишком большую футболку Томми Хилфигер и мешковатые низкие джинсы Гирбо, а также новенькие кроссовки Эйр Джордан, которые стоили больше, чем я зарабатывал за неделю в Карвэл. Заметив меня, он сплюнул на пол. Затем сорвал пейджер Моторола с пояса и швырнул о стену.
- Ничего личного, - сказал он.
Я кивнул, и без каких-либо дальнейших происшествий поднялся на четвертый этаж, на котором в конце коридора находилась квартира 4D. Я постучал в дверь.
Смотровая щель открылась, обнаруживая глаз.
- Ты коп? – прорычал голос по ту сторону двери.
- Нет, сэр, - ответил я, предположив, что даже наркоторговцы ценят хорошие манеры.
Глаз моргнул несколько раз, прежде чем щель захлопнулась. Я услышал, как с другой стороны открываются пять замков. Затем дверь распахнулась, обнаруживая вторую.
- С собой? - спросила дверь, которая оказалась негром неимоверных размеров в темно-синем тренировочном костюме.
- У меня есть наличка, если вы об этом, - ответил я. Мои ладони вспотели.
- Тебе же лучше.
Внезапно его огромные руки начали шастать по мне с ног до головы. Это выполнялось с холодным бесстрастием и отстраненностью, что не удержало меня от поёживания.
- Продолжайте в том же духе, и вам придется угостить меня выпивкой, - сказал я.
Вышибала провел меня в комнату размером со школьную столовую – иллюзия, усиленная флуоресцентным освещением и присутствием раскладных столов со встроенными скамьями. Только в этой альтернативной вселенной школа была населена исключительно пуэрториканками среднего возраста.
Комната была заполнена ароматами, но отнюдь не столовыми. Кучи благоухающей марихуаны, раскинувшиеся на столах, напомнили мне свежескошенный газон. Женщины отрывали порции размером с хот-дог и клали их на весы, добавляя или убирая щепотку, чтобы достичь идеального веса, затем упаковывали траву в небольшие герметичные пакеты, которых я не видел ни в одном супермаркете. Толстый косоглазый мужик – жутковатый учитель трудов в этой псевдошколе – прохаживался между столами, отслеживая любые попытки надувательства и периодически подкидывая траву из более объемистой сумки. Еще как минимум дюжина подобных сумок возвышалась в углу.
Из другой мебели в противоположном углу комнаты расположился лишь старый стол, за которым сидел худой мужик в майке и незажженной сигаретой во рту. Единственными украшениями стола служили чистая пепельница и кнопочный телефон, который, казалось, начинал звонить каждый раз, как только мужик заканчивал предыдущий разговор. Позже я узнал, что по очевидным причинам в комнате строго запрещалось курить, но в тот момент я вспомнил о Сизифе и его нескончаемой миссии – вечном препятствии на пути к никотиновой зависимости. Работа худого, похоже, заключалась лишь в бесконечном повторении адресов, которые он записывал на стикеры и клеил на карту метро, закрепленную на стене.
- Раздуплись, парень. Понтифик ждет, - произнес вышибала.
Он не тратил время на лишние слова или жесты – его размеры не оставляли выбора, кроме как пройти в дверь в глубине комнаты.
Я очутился в небольшой комнатке, единственным источником освещения которой служила настоящая гелиевая лампа, окутывавшая всё вокруг красными тенями. Пещера, подумал я, услышав, как за спиной закрылась дверь. Глаза понемногу привыкли, улавливая очертания стен и потолка, обитого батиком, что было популярно в колледже среди учителей-ветеранов подготовительной школы и фанатов Грэйтфул Дэд. Единственным обитателем комнаты был кавказец лет пятидесяти, которому было самое место в шоу мертвецов. Его подбородок украшала эспаньолка, а голова была утыкана дредами, - то ли выцветшими, то ли рыжими от природы, - свисавшими до половины спины. Он был одет как южноамериканский фермер, но остальные детали выдавали в нем аристократа, начиная с роскошного бархатного кресла, на котором он восседал как на троне, манеры наклонять голову, едва заметно, и заканчивая декоративными подушками, разложенными на полу. Я уловил жест, который расценил, как приказ сесть. Что я и сделал.
Человек на троне – я предположил, что это был Понтифик – изучал меня, словно я был призраком.
- Итак, - наконец произнес он, – ты тот самый парень.
Я кивнул.
- И ты готов к этому.
Его вопросы звучали без вопросительной интонации. Он не нуждался в ответах, он просто констатировал то, что уже и так знал.
- Думаю да. - Я полез в карман за деньгами. - Марвин не посвятил меня в детали.
- Марвин.
- Марвин Киршенбаум. - Я подобрал одну купюру, которую уронил на пол. - Ему нужна четверть.
- Четверть.
- Четверть унции.
- Так ты не по работе.
- Марвин не упоминал ничего о работе, - сказал я, надеясь, что мой голос не выдал нарастающего волнения, граничащего с грёбаной истерией.
Каждая клетка моего тела, требовала, чтобы я убрался оттуда подальше. Но мой рот по какой-то сраной причине продолжал двигаться.
- А можно поподробнее?
- Значит ты пришел по поводу работы, - взгляд Понтифика переместился на небольшую деревянную коробку, хотя я был уверен, что он продолжает разговаривать со мной.
Я вдохнул поглубже.
- Я не уверен, что осведомлен в достаточной степени, чтобы ответить на этот вопрос.
Понтифик кивнул, - видимо моя судьба уже была решена, - и открыл коробку доверху набитую травой. Он взял щепотку, растер между пальцами и высыпал в чашу метрового кальяна, которого я поначалу не заметил.
- Я сразу понял, - сказал он, зажигая тридцатисантиметровую спичку о цилиндрический коробок, - что ты пришел на замену Карлосу. Расскажи, почему я должен нанять тебя.
Он поднес спичку к чаше и затянулся, чтобы пламя перескочило на измельченную траву. Вода на дне начала бурлить, а стеклянная трубка наполнилась дымом почти на двадцать секунд.
Я сделал глубокий вдох. Соберись, парень.
- Мне двадцать, - начал я, - возраст, в котором, если верить людям, мы должны стремиться к познанию. И я ловлю их на слове. Следую велению сердца. Стремлюсь ответить на интересующие меня вопросы. Удовлетворить страсть к путешествиям. Именно такой подход к жизни привел меня в сферу общественного питания, которая, признаться честно, не является тем, чем я хочу или стремлюсь заниматься. Даже не учитывая определенные инциденты, - один из них действительно был исключительным проявлением юношеского перевозбуждения, - которые нанесли значительный и более чем непоправимый ущерб моему процветанию в торговле. Еще одной целью, которую я преследовал, был противоположный пол – женщины, дамы – и, не сочтите за хвастовство, в этом я преуспел больше, чем в сфере общественного питания. Схватил удачу за хвост, или как там говорят. Нет, серьезно, я могу привести свидетеля, хотя, конечно, это не будет моя последняя подруга, которая по до сих пор непонятным причинам пырнула меня ножом и заставила задуматься о доверии. Подобные размышления и работа по изготовлению мороженых тортов в форме представителей морской фауны привели к безоговорочному сокращению контактов с дамами, и, боюсь в этом признаться, преждевременному проявлению цинизма, несвойственного моему возрасту.
Вот только ничего такого я не говорил. Вместо этого, я произнес какую-то банальную чепуху о надежности и стремлении работать не покладая рук.
- Ты умеешь держать рот на замке, - спросил Понтифик.
Я кивнул утвердительно. Двадцать минут спустя я вышел из здания с новой работой, которая предвещала довольно неплохую прибыль и минимум обязанностей - иди ты на хуй, Том Карвэл! И только уже в поезде, направляющемся обратно на Лонг-Айленд, я вспомнил, что забыл купить дяде Марвину косяк.
Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/9012/27440
Переводчики: Madart