likebustrap: переводы
A Thousand Plateaus: Capitalism and Schizophrenia / Тысяча плато
→A rhizome has no beginning or end; it is always in the middle, between
things, interbeing, intermezzo. The tree is filiation, but the rhizome is alliance,
uniquely alliance. The tree imposes the verb "to be," but the fabric of
the rhizome is the conjunction, "and. . . and.. . and. . ." This conjunction
carries enough force to shake and uproot the verb "to be." Where are you
going? Where are you coming from? What are you heading for? These are
totally useless questions. Making a clean slate, starting or beginning again
from ground zero, seeking a beginning or a foundation—all imply a false
conception of voyage and movement (a conception that is methodical, pedagogical,
initiatory, symbolic...). But Kleist, Lenz, and Buchner have
another way of traveling and moving: proceeding from the middle, through
the middle, coming and going rather than starting and finishing.25 American
literature, and already English literature, manifest this rhizomatic
direction to an even greater extent; they know how to move between things,
establish a logic of the AND, overthrow ontology, do away with foundations,
nullify endings and beginnings. They know how to practice pragmatics.
The middle is by no means an average; on the contrary, it is where things
pick up speed. Between things does not designate a localizable relation
going from one thing to the other and back again, but a perpendicular
direction, a transversal movement that sweeps one and the other away, a
stream without beginning or end that undermines its banks and picks up
speed in the middle.
things, interbeing, intermezzo. The tree is filiation, but the rhizome is alliance,
uniquely alliance. The tree imposes the verb "to be," but the fabric of
the rhizome is the conjunction, "and. . . and.. . and. . ." This conjunction
carries enough force to shake and uproot the verb "to be." Where are you
going? Where are you coming from? What are you heading for? These are
totally useless questions. Making a clean slate, starting or beginning again
from ground zero, seeking a beginning or a foundation—all imply a false
conception of voyage and movement (a conception that is methodical, pedagogical,
initiatory, symbolic...). But Kleist, Lenz, and Buchner have
another way of traveling and moving: proceeding from the middle, through
the middle, coming and going rather than starting and finishing.25 American
literature, and already English literature, manifest this rhizomatic
direction to an even greater extent; they know how to move between things,
establish a logic of the AND, overthrow ontology, do away with foundations,
nullify endings and beginnings. They know how to practice pragmatics.
The middle is by no means an average; on the contrary, it is where things
pick up speed. Between things does not designate a localizable relation
going from one thing to the other and back again, but a perpendicular
direction, a transversal movement that sweeps one and the other away, a
stream without beginning or end that undermines its banks and picks up
speed in the middle.
0 Ризома не начинается и не заканчивается, она всегда в середине, между вещей, между-бытие, интермеццо. Дерево - это преемственность, а ризома - союз, только союз. Дерево навязывает глагол "быть", а ризома соткана из союзов "и … и … и …". В этом союзе достаточно силы, чтобы надломить и вырвать с корнем глагол “быть”. Куда вы идете? Откуда вы выходите? Куда вы хотите прийти? Это достаточно бесполезные вопросы. Возвращаться к tabula rasa и снова начинать с нуля, искать начало или фундамент - все это включает в себя ложную концепцию путешествия и движения (методика, педагогика, инициация, символика …). Но Клейст, Ланц или Бушнер - у них другой способ путешествовать: перемещать себя, начинать с середины, [проходить] по середине, входить и выходить, но ни начинать, и ни заканчивать. Более того, именно американская литература, и уже английская, манифестировали этот ризоматический смысл, умели двигаться между вещей, основали логику И [ET] перевернули онтологию, переместили фундамент, аннулировали конец и начало. Они умели делать прагматику. Дело в том, что середина совсем не среднее, наоборот, - это место, где вещи набирают скорость. Между вещей означает не локализуемое отношение, которое идет от одного к другому, и обратно, а перпендикулярное направление, поперечное движение, которое доставляет одного и другого, ручей без начала и конца, который подмывает свои берега и разгоняется посередине.
→History is always written from the sedentary point of view and in the
name of a unitary State apparatus, at least a possible one, even when the
topic is nomads. What is lacking is a Nomadology, the opposite of a history.
There are rare successes in this also, for example, on the subject of the
Children's Crusades: Marcel Schwob's book multiplies narratives like so
many plateaus with variable numbers of dimensions. Then there is
Andrzejewski's book, Les portes duparadis (The gates of paradise), composed
of a single uninterrupted sentence; a flow of children; a flow of walking
with pauses, straggling, and forward rushes; the semiotic flow of the
confessions of all the children who go up to the old monk at the head of the
procession to make their declarations; a flow of desire and sexuality, each
child having left out of love and more or less directly led by the dark posthumous
pederastic desire of the count of Vendome; all this with circles of convergence.
What is important is not whether the flows are "One or
multiple"—we're past that point: there is a collective assemblage of enunciation,
a machinic assemblage of desire, one inside the other and both
plugged into an immense outside that is a multiplicity in any case. A more
recent example is Armand Farrachi's book on the Fourth Crusade, La dislocation,
in which the sentences space themselves out and disperse, or else
jostle together and coexist, and in which the letters, the typography begin
to dance as the crusade grows more delirious.23 These are models of
nomadic and rhizomatic writing. Writing weds a war machine and lines of
flight, abandoning the strata, segmentarities, sedentarily, the State
apparatus. But why is a model still necessary? Aren't these books still
"images" of the Crusades? Don't they still retain a unity, in Schwob's case a
pivotal unity, in Farrachi's an aborted unity, and in the most beautiful
example, Les portes du paradis, the unity of the funereal count? Is there a
need for a more profound nomadism than that of the Crusades, a
nomadism of true nomads, or of those who no longer even move or imitate
anything? The nomadism of those who only assemble (agencent). How can
the book find an adequate outside with which to assemble in heterogeneity,
rather than a world to reproduce? The cultural book is necessarily a tracing:
already a tracing of itself, a tracing of the previous book by the same author,
a tracing of other books however different they may be, an endless tracing
of established concepts and words, a tracing of the world present, past, and
future. Even the anticultural book may still be burdened by too heavy a cultural
load: but it will use it actively, for forgetting instead of remembering,
for underdevelopment instead of progress toward development, in
nomadism rather than sedentarily, to make a map instead of a tracing.
RHIZOMATICS = POP ANALYSIS, even if the people have other things to do
besides read it, even if the blocks of academic culture or pseudoscientificity
in it are still too painful or ponderous. For science would go completely
mad if left to its own devices. Look at mathematics: it's not a
science, it's a monster slang, it's nomadic. Even in the realm of theory,
especially in the realm of theory, any precarious and pragmatic framework
is better than tracing concepts, with their breaks and progress changing
nothing. Imperceptible rupture, not signifying break. The nomads
invented a war machine in opposition to the State apparatus. History has
never comprehended nomadism, the book has never comprehended the
outside. The State as the model for the book and for thought has a long history:
logos, the philosopher-king, the transcendence of the Idea, the
interiority of the concept, the republic of minds, the court of reason, the
functionaries of thought, man as legislator and subject. The State's pretension
to be a world order, and to root man. The war machine's relation to an
outside is not another "model"; it is an assemblage that makes thought
itself nomadic, and the book a working part in every mobile machine, a
stem for a rhizome (Kleist and Kafka against Goethe).
Write to the nth power, the n - 1 power, write with slogans: Make rhizomes,
not roots, never plant! Don't sow, grow offshoots! Don't be one or
multiple, be multiplicities! Run lines, never plot a point! Speed turns the
point into a line!24 Be quick, even when standing still! Line of chance, line
of hips, line of flight. Don't bring out the General in you! Don't have just
ideas, just have an idea (Godard). Have short-term ideas. Make maps, not
photos or drawings. Be the Pink Panther and your loves will be like the
wasp and the orchid, the cat and the baboon. As they say about old man
river:
name of a unitary State apparatus, at least a possible one, even when the
topic is nomads. What is lacking is a Nomadology, the opposite of a history.
There are rare successes in this also, for example, on the subject of the
Children's Crusades: Marcel Schwob's book multiplies narratives like so
many plateaus with variable numbers of dimensions. Then there is
Andrzejewski's book, Les portes duparadis (The gates of paradise), composed
of a single uninterrupted sentence; a flow of children; a flow of walking
with pauses, straggling, and forward rushes; the semiotic flow of the
confessions of all the children who go up to the old monk at the head of the
procession to make their declarations; a flow of desire and sexuality, each
child having left out of love and more or less directly led by the dark posthumous
pederastic desire of the count of Vendome; all this with circles of convergence.
What is important is not whether the flows are "One or
multiple"—we're past that point: there is a collective assemblage of enunciation,
a machinic assemblage of desire, one inside the other and both
plugged into an immense outside that is a multiplicity in any case. A more
recent example is Armand Farrachi's book on the Fourth Crusade, La dislocation,
in which the sentences space themselves out and disperse, or else
jostle together and coexist, and in which the letters, the typography begin
to dance as the crusade grows more delirious.23 These are models of
nomadic and rhizomatic writing. Writing weds a war machine and lines of
flight, abandoning the strata, segmentarities, sedentarily, the State
apparatus. But why is a model still necessary? Aren't these books still
"images" of the Crusades? Don't they still retain a unity, in Schwob's case a
pivotal unity, in Farrachi's an aborted unity, and in the most beautiful
example, Les portes du paradis, the unity of the funereal count? Is there a
need for a more profound nomadism than that of the Crusades, a
nomadism of true nomads, or of those who no longer even move or imitate
anything? The nomadism of those who only assemble (agencent). How can
the book find an adequate outside with which to assemble in heterogeneity,
rather than a world to reproduce? The cultural book is necessarily a tracing:
already a tracing of itself, a tracing of the previous book by the same author,
a tracing of other books however different they may be, an endless tracing
of established concepts and words, a tracing of the world present, past, and
future. Even the anticultural book may still be burdened by too heavy a cultural
load: but it will use it actively, for forgetting instead of remembering,
for underdevelopment instead of progress toward development, in
nomadism rather than sedentarily, to make a map instead of a tracing.
RHIZOMATICS = POP ANALYSIS, even if the people have other things to do
besides read it, even if the blocks of academic culture or pseudoscientificity
in it are still too painful or ponderous. For science would go completely
mad if left to its own devices. Look at mathematics: it's not a
science, it's a monster slang, it's nomadic. Even in the realm of theory,
especially in the realm of theory, any precarious and pragmatic framework
is better than tracing concepts, with their breaks and progress changing
nothing. Imperceptible rupture, not signifying break. The nomads
invented a war machine in opposition to the State apparatus. History has
never comprehended nomadism, the book has never comprehended the
outside. The State as the model for the book and for thought has a long history:
logos, the philosopher-king, the transcendence of the Idea, the
interiority of the concept, the republic of minds, the court of reason, the
functionaries of thought, man as legislator and subject. The State's pretension
to be a world order, and to root man. The war machine's relation to an
outside is not another "model"; it is an assemblage that makes thought
itself nomadic, and the book a working part in every mobile machine, a
stem for a rhizome (Kleist and Kafka against Goethe).
Write to the nth power, the n - 1 power, write with slogans: Make rhizomes,
not roots, never plant! Don't sow, grow offshoots! Don't be one or
multiple, be multiplicities! Run lines, never plot a point! Speed turns the
point into a line!24 Be quick, even when standing still! Line of chance, line
of hips, line of flight. Don't bring out the General in you! Don't have just
ideas, just have an idea (Godard). Have short-term ideas. Make maps, not
photos or drawings. Be the Pink Panther and your loves will be like the
wasp and the orchid, the cat and the baboon. As they say about old man
river:
0 Мы пишем историю, но она написана с точки зрения оседлых [не-номадных] и от имени унитарного аппарата государства, что возможно даже когда мы говорили о кочевниках [номадах]. Чего не хватает, так это Номадологии - противоположности истории. Однако здесь достаточно редких и великих успехов, возьмем к примеру опыт крестового похода детей: книга Марселя Швоба, которая умножает россказни наподобие плато с изменяющимися измерениями. Книга Андреевского, Врата рая - это книга состоящая из одной непрерывной фразы: поток детей, непрерывное шарканье ног при ходьбе, протяженность, поспешность, семиотический поток всех детских конфессий, которые приходят заявить о себе старому монаху во главе процессии, поток желания и сексуальности, каждый ребенок, лишенный любви и ведомый темным посмертным педерастическим влечением графа Вандомского, с кругами сходимости - важно не то, что эти потоки образуют "Единое или множественное", мы больше не там: существуют коллективное устройство высказывания, машинное устройство желания одно в другом, и они разветвляются на колоссальном внеположенном, которое образует всякого рода множественности. И затем, самый недавний пример: книга Армона Фараши о четвертом крестовом походе, Дислокация, где фразы расходятся и рассеиваются, сталкиваются и сосуществуют; и буквы, и вся типография принимается танцевать [вторя] бреду крестового похода. Вот модели номадического и ризоматического письма. Письмо обручается с машиной войны и линиями истечения, оно покидает страты, сегментарности, оседлость, аппарат Государства. Но зачем нужна еще одна модель? Не является ли книга еще одним "образом" крестовых походов? Не происходит ли по-прежнему сохранение единства (lunite), как единства стержнеобразного в случае Швоба, как "недоношенного" единства в случае Фараши, как загробного единства Графа в самом красивом случае "Врат Рая"? Нужен ли еще более глубокий номадизм, чем номадизм крестовых походов, настоящих номадов, или номадизм тех, кто даже больше не двигается и кто больше ничего не имитирует? Они [номады] всего лишь обустраивают (agentser). Как может книга найти достаточную внеположенность, с которой она могла бы обустраиваться в гетерогенном, а не мир, подлежащий репродукции? Будучи отнесенной к культуре, книга в любом случае является калькой: калькой себя, калькой предыдущей книги того же автора, калькой других книг какими бы они ни были разными, нескончаемое (де)калькирование принятых концептов и слов, копирование настоящего, прошлого или будущего мира. Но антикультурная книга всё ещё может нести на себе слишком тяжелое [бремя] культуры, но при этом она будет более активно пользоваться забвением, а не памятью, субразвитием, а не прогрессом развития, номадизмом, а не оседлостью, картой, а не калькой. РИЗОМАТИКА=ПОП-АНАЛИЗ, даже если народу есть чем заняться, кроме как её читать, даже если блоки университетской культуры или псевдонаучности остаются слишком тягостными и тежеловесными. Ибо наука стала бы совершенно безумной если бы мы оставили ее в покое, посмотрите на метематику, она не наука, а чрезмерный номадический жаргон. Даже, и в особенности, в теоретической области любые шаткие прагматические леса (echaffodage) являются более ценными, чем калькирование концептов с их надломами и прогрессами, которые ничего не меняют. Скорее невоспринимаемый разрыв, чем значимый надлом. Номады изобрели машину войны против аппарата государства. Никогда история не включала в себя кочевой период (nomadisme), никогда книга не включала в себя внеположенное. В течение долгой истории Государство было моделью книги и мысли: логос, философ-король, трансцендентность Идеи, интериорность концепта, республика Духа, трибунал разума, функционеры мысли, человек-законодатель и субъект. Претензия Государства быть интериоризированным образом мирового порядка и укоренять человека. Но отношения машины войны со внеположенным - это не другая "модель", это устройство, которое заставляет саму мысль становиться кочевником (nomade), книга является деталью для всех подвижных машин, стеблем для ризомы (Клейст и Кафка против Гете).
Писать к n, n-1 - писать слоганами: Выращивайте ризомы и никогда - корни! Не сейте - вкапывайте! Не будьте ни единым, ни многообразным, будьте множественностями! Проводите линию, и ни в коем случае не ставьте точку! Скорость превращает точку в линию! Будьте быстрыми, даже находясь на месте! Линия удачи,линия бедра, линия истечения. Не призывайте Генерала в Вас! Никаких правильных идей, только одна идея! (Годар). Имейте короткие идеи. Составляйте карты, вместо того, чтобы делать фотографии или рисунки. Будьте Розовой Пантерой и ваши любови станут подобны осе и орхидее, коту и бабуину. Как говорят о старом человеке-реке:
Писать к n, n-1 - писать слоганами: Выращивайте ризомы и никогда - корни! Не сейте - вкапывайте! Не будьте ни единым, ни многообразным, будьте множественностями! Проводите линию, и ни в коем случае не ставьте точку! Скорость превращает точку в линию! Будьте быстрыми, даже находясь на месте! Линия удачи,линия бедра, линия истечения. Не призывайте Генерала в Вас! Никаких правильных идей, только одна идея! (Годар). Имейте короткие идеи. Составляйте карты, вместо того, чтобы делать фотографии или рисунки. Будьте Розовой Пантерой и ваши любови станут подобны осе и орхидее, коту и бабуину. Как говорят о старом человеке-реке:
→A plateau is always in the middle, not at the beginning or the end. A rhizome
is made of plateaus. Gregory Bateson uses the word "plateau" to designate something very special: a continuous, self-vibrating region of intensities whose development
avoids any orientation toward a culmination
point or external end. Bateson cites Balinese culture as an example:
mother-child sexual games, and even quarrels among men, undergo this
bizarre intensive stabilization. "Some sort of continuing plateau of intensity
is substituted for [sexual] climax," war, or a culmination point. It is a
regrettable characteristic of the Western mind to relate expressions and
actions to exterior or transcendent ends, instead of evaluating them on a
plane of consistency on the basis of their intrinsic value.20 For example, a
book composed of chapters has culmination and termination points. What
takes place in a book composed instead of plateaus that communicate with
one another across microfissures, as in a brain? We call a "plateau" any
multiplicity connected to other multiplicities by superficial underground
stems in such a way as to form or extend a rhizome. We are writing this
book as a rhizome. It is composed of plateaus. We have given it a circular
form, but only for laughs. Each morning we would wake up, and each of us
would ask himself what plateau he was going to tackle, writing five lines
here, ten there. We had hallucinatory experiences, we watched lines leave
one plateau and proceed to another like columns of tiny ants. We made circles
of convergence. Each plateau can be read starting anywhere and can be
related to any other plateau. To attain the multiple, one must have a
method that effectively constructs it; no typographical cleverness, no lexical
agility, no blending or creation of words, no syntactical boldness, can
substitute for it. In fact, these are more often than not merely mimetic procedures
used to disseminate or disperse a unity that is retained in a different
dimension for an image-book. Technonarcissism. Typographical,
lexical, or syntactic creations are necessary only when they no longer
belong to the form of expression of a hidden unity, becoming themselves
dimensions of the multiplicity under consideration; we only know of rare
successes in this.21 We ourselves were unable to do it. We just used words
that in turn function for us as plateaus. RHIZOMATICS = SCHIZOANALYSIS =
STRATOANALYSIS = PRAGMATICS = MICROPOLITICS. These words are concepts,
but concepts are lines, which is to say, number systems attached to a
particular dimension of the multiplicities (strata, molecular chains, lines
of flight or rupture, circles of convergence, etc.). Nowhere do we claim for
our concepts the title of a science. We are no more familiar with scientificity
than we are with ideology; all we know are assemblages. And the only
assemblages are machinic assemblages of desire and collective assemblages
of enunciation. No signifiance, no subjectification: writing to the
«th power (all individuated enunciation remains trapped within the dominant
significations, all signifying desire is associated with dominated subjects).
An assemblage, in its multiplicity, necessarily acts on semiotic flows,
material flows, and social flows simultaneously (independently of any
recapitulation that may be made of it in a scientific or theoretical corpus).
There is no longer a tripartite division between a field of reality (the world)
and a field of representation (the book) and a field of subjectivity (the
author). Rather, an assemblage establishes connections between certain
multiplicities drawn from each of these orders, so that a book has no sequel
nor the world as its object nor one or several authors as its subject. In short,
we think that one cannot write sufficiently in the name of an outside. The
outside has no image, no signification, no subjectivity. The book as assemblage
with the outside, against the book as image of the world. A rhizomebook,
not a dichotomous, pivotal, or fascicular book. Never send down
roots, or plant them, however difficult it may be to avoid reverting to the
old procedures. "Those things which occur to me, occur to me not from the
root up but rather only from somewhere about their middle. Let someone
then attempt to seize them, let someone attempt to seize a blade of grass
and hold fast to it when it begins to grow only from the middle."22 Why is
this so difficult? The question is directly one of perceptual semiotics. It's
not easy to see things in the middle, rather than looking down on them from
above or up at them from below, or from left to right or right to left: try it,
you'll see that everything changes. It's not easy to see the grass in things and
in words (similarly, Nietzsche said that an aphorism had to be "ruminated";
never is a plateau separable from the cows that populate it, which
are also the clouds in the sky).
is made of plateaus. Gregory Bateson uses the word "plateau" to designate something very special: a continuous, self-vibrating region of intensities whose development
avoids any orientation toward a culmination
point or external end. Bateson cites Balinese culture as an example:
mother-child sexual games, and even quarrels among men, undergo this
bizarre intensive stabilization. "Some sort of continuing plateau of intensity
is substituted for [sexual] climax," war, or a culmination point. It is a
regrettable characteristic of the Western mind to relate expressions and
actions to exterior or transcendent ends, instead of evaluating them on a
plane of consistency on the basis of their intrinsic value.20 For example, a
book composed of chapters has culmination and termination points. What
takes place in a book composed instead of plateaus that communicate with
one another across microfissures, as in a brain? We call a "plateau" any
multiplicity connected to other multiplicities by superficial underground
stems in such a way as to form or extend a rhizome. We are writing this
book as a rhizome. It is composed of plateaus. We have given it a circular
form, but only for laughs. Each morning we would wake up, and each of us
would ask himself what plateau he was going to tackle, writing five lines
here, ten there. We had hallucinatory experiences, we watched lines leave
one plateau and proceed to another like columns of tiny ants. We made circles
of convergence. Each plateau can be read starting anywhere and can be
related to any other plateau. To attain the multiple, one must have a
method that effectively constructs it; no typographical cleverness, no lexical
agility, no blending or creation of words, no syntactical boldness, can
substitute for it. In fact, these are more often than not merely mimetic procedures
used to disseminate or disperse a unity that is retained in a different
dimension for an image-book. Technonarcissism. Typographical,
lexical, or syntactic creations are necessary only when they no longer
belong to the form of expression of a hidden unity, becoming themselves
dimensions of the multiplicity under consideration; we only know of rare
successes in this.21 We ourselves were unable to do it. We just used words
that in turn function for us as plateaus. RHIZOMATICS = SCHIZOANALYSIS =
STRATOANALYSIS = PRAGMATICS = MICROPOLITICS. These words are concepts,
but concepts are lines, which is to say, number systems attached to a
particular dimension of the multiplicities (strata, molecular chains, lines
of flight or rupture, circles of convergence, etc.). Nowhere do we claim for
our concepts the title of a science. We are no more familiar with scientificity
than we are with ideology; all we know are assemblages. And the only
assemblages are machinic assemblages of desire and collective assemblages
of enunciation. No signifiance, no subjectification: writing to the
«th power (all individuated enunciation remains trapped within the dominant
significations, all signifying desire is associated with dominated subjects).
An assemblage, in its multiplicity, necessarily acts on semiotic flows,
material flows, and social flows simultaneously (independently of any
recapitulation that may be made of it in a scientific or theoretical corpus).
There is no longer a tripartite division between a field of reality (the world)
and a field of representation (the book) and a field of subjectivity (the
author). Rather, an assemblage establishes connections between certain
multiplicities drawn from each of these orders, so that a book has no sequel
nor the world as its object nor one or several authors as its subject. In short,
we think that one cannot write sufficiently in the name of an outside. The
outside has no image, no signification, no subjectivity. The book as assemblage
with the outside, against the book as image of the world. A rhizomebook,
not a dichotomous, pivotal, or fascicular book. Never send down
roots, or plant them, however difficult it may be to avoid reverting to the
old procedures. "Those things which occur to me, occur to me not from the
root up but rather only from somewhere about their middle. Let someone
then attempt to seize them, let someone attempt to seize a blade of grass
and hold fast to it when it begins to grow only from the middle."22 Why is
this so difficult? The question is directly one of perceptual semiotics. It's
not easy to see things in the middle, rather than looking down on them from
above or up at them from below, or from left to right or right to left: try it,
you'll see that everything changes. It's not easy to see the grass in things and
in words (similarly, Nietzsche said that an aphorism had to be "ruminated";
never is a plateau separable from the cows that populate it, which
are also the clouds in the sky).
0 Плато всегда посередине, ни в начале, ни в конце. Ризома состоит из плато. Грегори Бэйтсон использует слово "плато",
22 D INTRODUCTION: RHIZOME
чтобы описать что-нибудь очень особенное: непрерывный регион интенсивностей вибрирующий сам по себе, который развивается избегая любой ориентации на кульминационную точку или на внешнее окончание. Бэйтсон приводит в пример балинезийскую культуру, где сексуальные игры матери и ребенка или же споры между мужчинами происходят путём этой странной интенсивной стабилизации. "Своего рода непрерывное плато интенсивности замещено оргазмом", войной или кульминационной точкой. Соотносить выражения и действия с внешними или трансцендентными целями, вместо того, чтобы оценивать их на плане имманенции по их собственной ценности - это досадная черта западного духа. Например, тогда как книга состоит из глав, у нее есть свои точки кульминации и точки окончания. Что же происходит с книгой, состоящей из плато, сообщающихся между собой через микро-трещины, подобно извилинам в мозге? Мы называем "плато" любую множественность, соединимую с другими [множественностями] поверхностными и подземными стеблями таким образом, чтобы образовывать и расширять ризому. Мы пишем эту книгу как ризому. Мы составили ее из плато. Мы придали ей циркулярную форму, но это была шутка. Каждое утро мы просыпались и каждый из нас спрашивал себя за какое плато нужно было приняться, прописывая пять строк здесь и десять - там. У нас были галлюцинаторные опыты, мы видели строки как колонны из маленьких муравьев, которые покидали одно плато, чтобы завоевать другое. Мы осуществляли циклы сходимости. Каждое плато может быть прочитано в любом месте и поставлено в соответствие любому другому [месту]. Для множественного нужен метод, который бы эффективно его составлял; никакое типографическое ухищрение, никакая лексическая правоспособность, смешение или слообразование, никакая синтаксическая смелость не могут его [этот метод] заместить. На самом деле они чаще всего являются просто миметическими процедурами, предназначенными для того, чтобы рассеять или дислоцировать поддерживаемые единства в другое измерение для книги-образа. Технонарциссизм. Топографические, лексические или синтаксические создания необходимымы только тогда, когда они перестают принадлежать форме выражения скрытой единичности, чтобы стать самим одним из измерений указанной множественности; нам известны редкие удачи такого рода. Мы, в свою очередь, не умели этого делать. Мы всего лишь употребляли слова, которые для нас функционировали как плато.
РИЗОМАТИКА=ШИЗОАНАЛИЗ=СТРАТОАНАЛИЗ=ПРАГМАТИКА=МИКРОПОЛИТИКА. Эти слова представляют собой концепты, но концепты - это линии, то есть системы чисел, привязанные к тому или иному измерению множественностей (страт, молекулярных цепей, линий истечения или разрыва, циклы сходимости и т.д.). Ни в коем случае мы не претендуем на статус науки. Мы знакомы с научностью не более, чем с идеологией, мы знакомы только с устройством. Есть только машинные устройства желания [машины желания] как и коллективные устройства высказывания. Ни обозначения, ни субъективации: писать к n (всякое индивидуальное высказывание остается пленником доминирующих обозначений, любое означенное желание отсылает к доминирующим сюжетам). Устройство в своей множественности работает с необходимостью одновременно на семиотических,
INTRODUCTION: RHIZOME D 23
материальных и социальных течениях (независимо от колличества повторов, которое может быть сделано в научном или теоретическом корпусе [corpus]). Больше нет троеделения (tripartition) между полем реальности, миром, полем репрезентации, книгой и полем субъективности, автором. Но устойство устанавливает соединения между некоторыми принятыми множественностями, в каждом - в своем порядке. Так же как книга не продолжается в следующей книге, нет ее предмета в мире, нет ее субъекта в одном или нескольких авторах. Короче говоря, нам кажется, что письмо никогда не будет достаточным для внеположенного письму. У внеположенного нет ни образа, ни значения, ни субъективности. Книга - устройство внеположенного, против книги-образа мира. Книга-ризома больше не дихотомна, ни стержнеобразна и не мочковата. Никогда не делать корня, не выращивать его, как бы ни было сложно, не впасть вновь в эти старые процедуры. "Вещи, которые приходят мне на ум не своим корнем, но какой-либо точкой расположенной рядом с его серединой. Попробуйте таким образом их [вещи] задержать, придержать травинку, которая начинает расти только из середины стебля и держаться за неё". Почему это так сложно? Это уже вопрос семиотики восприятия. Воспринимать вещи через середину, а не сверху вниз или наоброт, слева направо или наоборот, непросто: попытайтесь и вы увидите, что все меняется. Не просто увидеть траву в вещах и словах (Ницше говорил подобным образом, что афоризм должен быть "разжеван" и что плато никогда не отделимо от коров, которые его населяют подобно тучкам небесным).
22 D INTRODUCTION: RHIZOME
чтобы описать что-нибудь очень особенное: непрерывный регион интенсивностей вибрирующий сам по себе, который развивается избегая любой ориентации на кульминационную точку или на внешнее окончание. Бэйтсон приводит в пример балинезийскую культуру, где сексуальные игры матери и ребенка или же споры между мужчинами происходят путём этой странной интенсивной стабилизации. "Своего рода непрерывное плато интенсивности замещено оргазмом", войной или кульминационной точкой. Соотносить выражения и действия с внешними или трансцендентными целями, вместо того, чтобы оценивать их на плане имманенции по их собственной ценности - это досадная черта западного духа. Например, тогда как книга состоит из глав, у нее есть свои точки кульминации и точки окончания. Что же происходит с книгой, состоящей из плато, сообщающихся между собой через микро-трещины, подобно извилинам в мозге? Мы называем "плато" любую множественность, соединимую с другими [множественностями] поверхностными и подземными стеблями таким образом, чтобы образовывать и расширять ризому. Мы пишем эту книгу как ризому. Мы составили ее из плато. Мы придали ей циркулярную форму, но это была шутка. Каждое утро мы просыпались и каждый из нас спрашивал себя за какое плато нужно было приняться, прописывая пять строк здесь и десять - там. У нас были галлюцинаторные опыты, мы видели строки как колонны из маленьких муравьев, которые покидали одно плато, чтобы завоевать другое. Мы осуществляли циклы сходимости. Каждое плато может быть прочитано в любом месте и поставлено в соответствие любому другому [месту]. Для множественного нужен метод, который бы эффективно его составлял; никакое типографическое ухищрение, никакая лексическая правоспособность, смешение или слообразование, никакая синтаксическая смелость не могут его [этот метод] заместить. На самом деле они чаще всего являются просто миметическими процедурами, предназначенными для того, чтобы рассеять или дислоцировать поддерживаемые единства в другое измерение для книги-образа. Технонарциссизм. Топографические, лексические или синтаксические создания необходимымы только тогда, когда они перестают принадлежать форме выражения скрытой единичности, чтобы стать самим одним из измерений указанной множественности; нам известны редкие удачи такого рода. Мы, в свою очередь, не умели этого делать. Мы всего лишь употребляли слова, которые для нас функционировали как плато.
РИЗОМАТИКА=ШИЗОАНАЛИЗ=СТРАТОАНАЛИЗ=ПРАГМАТИКА=МИКРОПОЛИТИКА. Эти слова представляют собой концепты, но концепты - это линии, то есть системы чисел, привязанные к тому или иному измерению множественностей (страт, молекулярных цепей, линий истечения или разрыва, циклы сходимости и т.д.). Ни в коем случае мы не претендуем на статус науки. Мы знакомы с научностью не более, чем с идеологией, мы знакомы только с устройством. Есть только машинные устройства желания [машины желания] как и коллективные устройства высказывания. Ни обозначения, ни субъективации: писать к n (всякое индивидуальное высказывание остается пленником доминирующих обозначений, любое означенное желание отсылает к доминирующим сюжетам). Устройство в своей множественности работает с необходимостью одновременно на семиотических,
INTRODUCTION: RHIZOME D 23
материальных и социальных течениях (независимо от колличества повторов, которое может быть сделано в научном или теоретическом корпусе [corpus]). Больше нет троеделения (tripartition) между полем реальности, миром, полем репрезентации, книгой и полем субъективности, автором. Но устойство устанавливает соединения между некоторыми принятыми множественностями, в каждом - в своем порядке. Так же как книга не продолжается в следующей книге, нет ее предмета в мире, нет ее субъекта в одном или нескольких авторах. Короче говоря, нам кажется, что письмо никогда не будет достаточным для внеположенного письму. У внеположенного нет ни образа, ни значения, ни субъективности. Книга - устройство внеположенного, против книги-образа мира. Книга-ризома больше не дихотомна, ни стержнеобразна и не мочковата. Никогда не делать корня, не выращивать его, как бы ни было сложно, не впасть вновь в эти старые процедуры. "Вещи, которые приходят мне на ум не своим корнем, но какой-либо точкой расположенной рядом с его серединой. Попробуйте таким образом их [вещи] задержать, придержать травинку, которая начинает расти только из середины стебля и держаться за неё". Почему это так сложно? Это уже вопрос семиотики восприятия. Воспринимать вещи через середину, а не сверху вниз или наоброт, слева направо или наоборот, непросто: попытайтесь и вы увидите, что все меняется. Не просто увидеть траву в вещах и словах (Ницше говорил подобным образом, что афоризм должен быть "разжеван" и что плато никогда не отделимо от коров, которые его населяют подобно тучкам небесным).
→Let us summarize the principal characteristics of a rhizome: unlike trees
or their roots, the rhizome connects any point to any other point, and its
traits are not necessarily linked to traits of the same nature; it brings into
play very different regimes of signs, and even nonsign states. The rhizome
is reducible neither to the One nor the multiple. It is not the One that
becomes Two or even directly three, four, five, etc. It is not a multiple
derived from the One, or to which One is added (n + 1). It is composed not
of units but of dimensions, or rather directions in motion. It has neither
beginning nor end, but always a middle (milieu) from which it grows and
which it overspills. It constitutes linear multiplicities with n dimensions
having neither subject nor object, which can be laid out on a plane of consistency,
and from which the One is always subtracted (n - 1). When a multiplicity
of this kind changes dimension, it necessarily changes in nature as
well, undergoes a metamorphosis. Unlike a structure, which is defined by a
set of points and positions, with binary relations between the points and
biunivocal relationships between the positions, the rhizome is made only
of lines: lines of segmentarity and stratification as its dimensions, and the
line of flight or deterritorialization as the maximum dimension after
which the multiplicity undergoes metamorphosis, changes in nature.
These lines, or lineaments, should not be confused with lineages of the
arborescent type, which are merely localizable linkages between points and
positions. Unlike the tree, the rhizome is not the object of reproduction:
neither external reproduction as image-tree nor internal reproduction as
tree-structure. The rhizome is an antigenealogy. It is a short-term memory,
or antimemory. The rhizome operates by variation, expansion, conquest,
capture, offshoots. Unlike the graphic arts, drawing, or photography,
unlike tracings, the rhizome pertains to a map that must be produced, constructed,
a map that is always detachable, connectable, reversible,
modifiable, and has multiple entryways and exits and its own lines of
flight. It is tracings that must be put on the map, not the opposite. In contrast
to centered (even polycentric) systems with hierarchical modes of
communication and preestablished paths, the rhizome is an acentered,
nonhierarchical, nonsignifying system without a General and without an
organizing memory or central automaton, defined solely by a circulation
of states. What is at question in the rhizome is a relation to sexuality—but
also to the animal, the vegetal, the world, politics, the book, things natural
and artificial—that is totally different from the arborescent relation: all
manner of "becomings."
or their roots, the rhizome connects any point to any other point, and its
traits are not necessarily linked to traits of the same nature; it brings into
play very different regimes of signs, and even nonsign states. The rhizome
is reducible neither to the One nor the multiple. It is not the One that
becomes Two or even directly three, four, five, etc. It is not a multiple
derived from the One, or to which One is added (n + 1). It is composed not
of units but of dimensions, or rather directions in motion. It has neither
beginning nor end, but always a middle (milieu) from which it grows and
which it overspills. It constitutes linear multiplicities with n dimensions
having neither subject nor object, which can be laid out on a plane of consistency,
and from which the One is always subtracted (n - 1). When a multiplicity
of this kind changes dimension, it necessarily changes in nature as
well, undergoes a metamorphosis. Unlike a structure, which is defined by a
set of points and positions, with binary relations between the points and
biunivocal relationships between the positions, the rhizome is made only
of lines: lines of segmentarity and stratification as its dimensions, and the
line of flight or deterritorialization as the maximum dimension after
which the multiplicity undergoes metamorphosis, changes in nature.
These lines, or lineaments, should not be confused with lineages of the
arborescent type, which are merely localizable linkages between points and
positions. Unlike the tree, the rhizome is not the object of reproduction:
neither external reproduction as image-tree nor internal reproduction as
tree-structure. The rhizome is an antigenealogy. It is a short-term memory,
or antimemory. The rhizome operates by variation, expansion, conquest,
capture, offshoots. Unlike the graphic arts, drawing, or photography,
unlike tracings, the rhizome pertains to a map that must be produced, constructed,
a map that is always detachable, connectable, reversible,
modifiable, and has multiple entryways and exits and its own lines of
flight. It is tracings that must be put on the map, not the opposite. In contrast
to centered (even polycentric) systems with hierarchical modes of
communication and preestablished paths, the rhizome is an acentered,
nonhierarchical, nonsignifying system without a General and without an
organizing memory or central automaton, defined solely by a circulation
of states. What is at question in the rhizome is a relation to sexuality—but
also to the animal, the vegetal, the world, politics, the book, things natural
and artificial—that is totally different from the arborescent relation: all
manner of "becomings."
0 Подытожим принципиальные характеристики ризомы: в отличие от деревьев и их корней, ризома соединяет какую-нибудь одну точку с любой другой, и каждый из образованных этим штрихов не отсылает с необходимостью к штрихам той же природы, она пускает в ход очень разные регистры знаков и даже не-знаковые состояния. Ризома не позволяет себя привести ни к единству ни к множеству [единому и многому]. Это не одно, которое становится двумя, ни даже сразу тремя, четырьмя, пятью и т.д. Это не многое, которое происходит от Единого и то, к которому прибавляется единица (n+1). Она не сложена ни из единичностей, но из измерений или, скорее, подвижных направлений. У нее нет ни начала, ни конца, но всегда есть точка, из которой она растет и выступает за свои пределы. Она конституирует линейные множества с n измерениями, субъекта и объекта располагаемых (ettaleble) на плане консистенции и из которых всегда вычтена единица [отнято их единство]. Такое множество не варьирует свои измерения без того, чтобы не изменить свою природу и видоизмениться. В противоположность структуре, которая определяется целокупностью точек и позиций, бинарными отношениями между этими точками и двуоднозначными отношениями между этими позициями. Ризома сделана только из линий: линий сегментарности, стратификаций в качестве ее измерений, также и линий истечения или детерриторизации в качестве ее максимального измерения, следуя которому множественность претерпевает метаморфозы, изменяя свою природу. Невозможно спутать такие линии (ligne) или черточки (lineament) с потомствами (lignee) древовидного типа, которые представляют собой просто локализируемые связи между точками и позициями. В противоположность дереву, ризома не является объектом репродукции: ни внешней репродукции как дерева-образа, ни внутренней репродукции в качестве структуры-дерева. Ризома это антигенеалогия. Это кратковременная память или анти-память. Ризома проходит через вариацию, экспансию, захват, пленение, побег. В противоположность начертанию, рисунку или фотографии, в противоположность калькам, ризома соответствует карте, которая должна быть продуцирована, cконструирована и всегда демонтируема, связуема, обращаема, модифицируема, должна иметь множественные входы и выходы и свои линии истечения. Именно кальки нужно перенести на карты, а не наоборот. В противоположность центрированным (а также полицентрированным) системам с иерархическими коммуникациями и предустановленными связями, ризома является нецентрированной системой, неиерархической и неозначающей, без Генерала и без организующей памяти или центрального автомата, однозначно определенного циркуляцией состояний. Вопросом в ризоме является ее отношение к сексуальности, а так же к животному, растительному, к миру, политике, книге, естественным и искусственными вещам, отношение совершенно отличное от древовидного отношения; это всевозможные виды "становлений".
→At the same time, we are on the wrong track with all these geographical
distributions. An impasse. So much the better. If it is a question of showing
that rhizomes also have their own, even more rigid, despotism and hierarchy,
then fine and good: for there is no dualism, no ontological dualism
between here and there, no axiological dualism between good and bad, no
blend or American synthesis. There are knots of arborescence in rhizomes,
and rhizomatic offshoots in roots. Moreover, there are despotic formations
of immanence and channelization specific to rhizomes, just as there are
anarchic deformations in the transcendent system of trees, aerial roots,
and subterranean stems. The important point is that the root-tree and
canal-rhizome are not two opposed models: the first operates as a transcendent
model and tracing, even if it engenders its own escapes; the second
operates as an immanent process that overturns the model and
outlines a map, even if it constitutes its own hierarchies, even if it gives rise
to a despotic channel. It is not a question of this or that place on earth, or of
a given moment in history, still less of this or that category of thought. It is a
question of a model that is perpetually in construction or collapsing, and of
a process that is perpetually prolonging itself, breaking off and starting up
again. No, this is not a new or different dualism. The problem of writing: in
order to designate something exactly, anexact expressions are utterly
unavoidable. Not at all because it is a necessary step, or because one can
only advance by approximations: anexactitude is in no way an approximation;
on the contrary, it is the exact passage of that which is under way. We
invoke one dualism only in order to challenge another. We employ a dualism
of models only in order to arrive at a process that challenges all models.
Each time, mental correctives are necessary to undo the dualisms we had
no wish to construct but through which we pass. Arrive at the magic
formula we all seek—PLURALISM = MONISM—via all the dualisms that are
the enemy, an entirely necessary enemy, the furniture we are forever
rearranging.
distributions. An impasse. So much the better. If it is a question of showing
that rhizomes also have their own, even more rigid, despotism and hierarchy,
then fine and good: for there is no dualism, no ontological dualism
between here and there, no axiological dualism between good and bad, no
blend or American synthesis. There are knots of arborescence in rhizomes,
and rhizomatic offshoots in roots. Moreover, there are despotic formations
of immanence and channelization specific to rhizomes, just as there are
anarchic deformations in the transcendent system of trees, aerial roots,
and subterranean stems. The important point is that the root-tree and
canal-rhizome are not two opposed models: the first operates as a transcendent
model and tracing, even if it engenders its own escapes; the second
operates as an immanent process that overturns the model and
outlines a map, even if it constitutes its own hierarchies, even if it gives rise
to a despotic channel. It is not a question of this or that place on earth, or of
a given moment in history, still less of this or that category of thought. It is a
question of a model that is perpetually in construction or collapsing, and of
a process that is perpetually prolonging itself, breaking off and starting up
again. No, this is not a new or different dualism. The problem of writing: in
order to designate something exactly, anexact expressions are utterly
unavoidable. Not at all because it is a necessary step, or because one can
only advance by approximations: anexactitude is in no way an approximation;
on the contrary, it is the exact passage of that which is under way. We
invoke one dualism only in order to challenge another. We employ a dualism
of models only in order to arrive at a process that challenges all models.
Each time, mental correctives are necessary to undo the dualisms we had
no wish to construct but through which we pass. Arrive at the magic
formula we all seek—PLURALISM = MONISM—via all the dualisms that are
the enemy, an entirely necessary enemy, the furniture we are forever
rearranging.
0 В то же время мы на ложном пути со всеми этими географическими распределениями. Это тупик, но тем лучше. Если речь идет о том, чтобы продемонстрировать то, что ризомы имеют так же свой собственный еще более жесткий деспотизм и иерархию, то тем лучше, ибо здесь и там нет дуализма, нет онтологического дуализма, нет аксиологического дуализма плохого и хорошего, нет американского синтеза или смеси. В ризомах, ризоматических отростках корней, есть узлы древовидности [древовидного разветвления]. Более того, есть деспотические формации, имманентности и канализации, присущие ризоме. В трансцендентной системе деревьев, надземных корней и подземных стволов присутствуют анархические деформации. Важно то, что дерево-корень и ризома-канал не противопоставляются как две модели: одна действует подобно модели и трансцендентальной кальке, даже если она пораждает свои собственные истечения; другая действует как имманентный процесс, который переворачивает модель и делает набросок карты, даже если она создает свои собственные иерархии, даже если она пораждает деспотичный канал. Речь идет ни о том или другом месте на земле, ни о каком-нибудь моменте в истории, еще меньше о какой-нибудь категории духа. Речь идет о модели, которая не перестает себя воздвигать и разрушать и о процессе, который не перестает длиться, прерываться, и возобновляться. Нет это не дуализм, новый или какой-нибудь другой. Проблема письма: абсолютно необходимы неточные выражения, для того, чтобы описать что-нибудь точно. И совсем не потому, что нужно было бы пройти в поблизости, и совсем не потому, что можно было бы следовать только приблизительному: неточность ни сколько не приблизительность, напротив, это точный переход (passage) [место, отрывок] того, что производит себя. Мы призываем к одному дуализму для того, чтобы усомниться в другом. Мы пользуемся дуализмом моделей, только для того, чтобы достичь процесса, который поставил бы под сомнение всякую модель. Каждый раз необходимо иметь церебральные корректоры, которые уничтожают дуализмы, которые мы не хотели создавать, и по которым мы проходим. Приходить к магической формуле, которую все мы ищем: ПЛЮРАЛИЗМ = МОНИЗМ, проходя через все дуализмы, которые являются нашим врагом, но врагом совершенно необходимым, мебелью, которую мы постоянно переставляем.
→Are there not also two kinds of bureaucracy, or even three (or still more)?
Western bureaucracy: its agrarian, cadastral origins; roots and fields; trees
and their role as frontiers; the great census of William the Conqueror; feudalism;
the policies of the kings of France; making property the basis of the
State; negotiating land through warfare, litigation, and marriages. The
kings of France chose the lily because it is a plant with deep roots that clings
to slopes. Is bureaucracy the same in the Orient? Of course it is all too easy
to depict an Orient of rhizomes and immanence; yet it is true that in the
Orient the State does not act following a schema of arborescence corresponding
to preestablished, arborified, and rooted classes; its bureaucracy
is one of channels, for example, the much-discussed case of hydraulic
power with "weak property," in which the State engenders channeled and
channelizing classes (cf. the aspects of Wittfogel's work that have not been
refuted).19 The despot acts as a river, not as a fountainhead, which is still a
point, a tree-point or root; he flows with the current rather than sitting
under a tree; Buddha's tree itself becomes a rhizome; Mao's river and
Louis's tree. Has not America acted as an intermediary here as well? For it
proceeds both by internal exterminations and liquidations (not only the
Indians but also the farmers, etc.), and by successive waves of immigration
from the outside. The flow of capital produces an immense channel, a
quantification of power with immediate "quanta," where each person
profits from the passage of the money flow in his or her own way (hence the
reality-myth of the poor man who strikes it rich and then falls into poverty
again): in America everything comes together, tree and channel, root and
rhizome. There is no universal capitalism, there is no capitalism in itself;
capitalism is at the crossroads of all kinds of formations, it is neocapitalism
by nature. It invents its eastern face and western face, and reshapes them
both—all for the worst.
Western bureaucracy: its agrarian, cadastral origins; roots and fields; trees
and their role as frontiers; the great census of William the Conqueror; feudalism;
the policies of the kings of France; making property the basis of the
State; negotiating land through warfare, litigation, and marriages. The
kings of France chose the lily because it is a plant with deep roots that clings
to slopes. Is bureaucracy the same in the Orient? Of course it is all too easy
to depict an Orient of rhizomes and immanence; yet it is true that in the
Orient the State does not act following a schema of arborescence corresponding
to preestablished, arborified, and rooted classes; its bureaucracy
is one of channels, for example, the much-discussed case of hydraulic
power with "weak property," in which the State engenders channeled and
channelizing classes (cf. the aspects of Wittfogel's work that have not been
refuted).19 The despot acts as a river, not as a fountainhead, which is still a
point, a tree-point or root; he flows with the current rather than sitting
under a tree; Buddha's tree itself becomes a rhizome; Mao's river and
Louis's tree. Has not America acted as an intermediary here as well? For it
proceeds both by internal exterminations and liquidations (not only the
Indians but also the farmers, etc.), and by successive waves of immigration
from the outside. The flow of capital produces an immense channel, a
quantification of power with immediate "quanta," where each person
profits from the passage of the money flow in his or her own way (hence the
reality-myth of the poor man who strikes it rich and then falls into poverty
again): in America everything comes together, tree and channel, root and
rhizome. There is no universal capitalism, there is no capitalism in itself;
capitalism is at the crossroads of all kinds of formations, it is neocapitalism
by nature. It invents its eastern face and western face, and reshapes them
both—all for the worst.
0 Существует ли два вида бюрократии или даже три (или даже больше)? Западная бюрократия: ее аграрное, кадастровое происхождение, корни и поля, деревья и их роль в границах, великая перепись населения Вильгельма завоевателя, феодализм, политика королей Франции сделать собственность основой Государства, перераспределять земли посредством войны, судебных тяжб и браков. Короли Франции выбрали лилию потому, что это растение с глубокими корнями, прицепляющимися к склонам. Такова ли ситуация на Востоке? Конечно, слишком просто представить Восток ризомой и имманенцией; но Государство не действует по схеме древовидности, предустановленным, древовидным и укорененным классам; это бюрократия каналов, например знаменитая гидравлическая власть со "слабой собственностью", где Государство плодит классы канализаторов и канализируемых (то, что никогда не было опровергнуто в тезисах Виттфогеля). Деспот действует как ручей, а ни как источник, который все еще был бы точкой, точкой-деревом или корнем; он скорее венчается с водами, чем сидит под деревом; и дерево Будды само становится ризомой; ручей Мао и Дерево Луи [Людовика]. Ни подействовала ли опять здесь Америка в качестве посредника? Ибо она действует одновременно путем экстерминаций [исстреблений, искоренений], внутренних ликвидаций (не только индейцев, но и фермеров и т.д.) и по пути последовательных внешних отростков иммиграции. Поток столицы образует огромный канал, квантификацию [исчисление] власти с непосредственными "квантами", где каждый играет на свой манер в течении потока-денег (откуда миф-реальность бедняка, который становится миллиардером для того, чтобы снова стать бедным): таким образом, все объединяется в Америке одновременно в дереве и канале, в корне и ризоме. Не бывает всеобщего капитализма и [капитализма] в себе, капитализм находится на перекрестке всех видов формаций, он всегда по природе [натуре] своей неокапитализм, он изобретает свое восточное и западное лица и оба их искажает и все это к худшему.
→To these centered systems, the authors contrast acentered systems,
finite networks of automata in which communication runs from any neighbor
to any other, the stems or channels do not preexist, and all individuals
are interchangeable, defined only by their state at a given moment—such
that the local operations are coordinated and the final, global result synchronized
without a central agency. Transduction of intensive states
replaces topology, and "the graph regulating the circulation of information
is in a way the opposite of the hierarchical graph.. . . There is no reason for
the graph to be a tree" (we have been calling this kind of graph a map). The
problem of the war machine, or the firing squad: is a general necessary for n
individuals to manage to fire in unison? The solution without a General is
to be found in an acentered multiplicity possessing a finite number of
states with signals to indicate corresponding speeds, from a war rhizome or
guerrilla logic point of view, without any tracing, without any copying of a
central order. The authors even demonstrate that this kind of machinic
multiplicity, assemblage, or society rejects any centralizing or unifying
automaton as an "asocial intrusion."15 Under these conditions, n is in fact
always n - 1. Rosenstiehl and Petitot emphasize that the opposition,
centered-acentered, is valid less as a designation for things than as a mode
of calculation applied to things. Trees may correspond to the rhizome, or
they may burgeon into a rhizome. It is true that the same thing is generally
susceptible to both modes of calculation or both types of regulation, but
not without undergoing a change in state. Take psychoanalysis as an example
again: it subjects the unconscious to arborescent structures, hierarchical
graphs, recapitulatory memories, central organs, the phallus, the
phallus-tree—not only in its theory but also in its practice of calculation
and treatment. Psychoanalysis cannot change its method in this regard: it
bases its own dictatorial power upon a dictatorial conception of the unconscious.
Psychoanalysis's margin of maneuverability is therefore very
limited. In both psychoanalysis and its object, there is always a general,
always a leader (General Freud). Schizoanalysis, on the other hand, treats
the unconscious as an acentered system, in other words, as a machinic network
of finite automata (a rhizome), and thus arrives at an entirely different
state of the unconscious. These same remarks apply to linguistics;
Rosenstiehl and Petitot are right to bring up the possibility of an
"acentered organization of a society of words." For both statements and
desires, the issue is never to reduce the unconscious or to interpret it or to
make it signify according to a tree model. The issue is to produce the unconscious,
and with it new statements, different desires: the rhizome is precisely
this production of the unconscious.
It is odd how the tree has dominated Western reality and all of Western
thought, from botany to biology and anatomy, but also gnosiology, theology,
ontology, all of philosophy . . . : the root-foundation, Grund, ratine,
fondement. The West has a special relation to the forest, and deforestation;
the fields carved from the forest are populated with seed plants produced
by cultivation based on species lineages of the arborescent type; animal
raising, carried out on fallow fields, selects lineages forming an entire animal
arborescence. The East presents a different figure: a relation to the
steppe and the garden (or in some cases, the desert and the oasis), rather
than forest and field; cultivation of tubers by fragmentation of the individual;
a casting aside or bracketing of animal raising, which is confined to
closed spaces or pushed out onto the steppes of the nomads. The West: agriculture
based on a chosen lineage containing a large number of variable
individuals. The East: horticulture based on a small number of individuals
derived from a wide range of "clones." Does not the East, Oceania in particular,
offer something like a rhizomatic model opposed in every respect
to the Western model of the tree? Andre Haudricourt even sees this as the
basis for the opposition between the moralities or philosophies of transcendence
dear to the West and the immanent ones of the East: the God
who sows and reaps, as opposed to the God who replants and unearths
(replanting of offshoots versus sowing of seeds).16 Transcendence: a specifically
European disease. Neither is music the same, the music of the earth is
different, as is sexuality: seed plants, even those with two sexes in the same
plant, subjugate sexuality to the reproductive model; the rhizome, on the
other hand, is a liberation of sexuality not only from reproduction but also
from genitality. Here in the West, the tree has implanted itself in our bodies,
rigidifying and stratifying even the sexes. We have lost the rhizome, or
the grass. Henry Miller: "China is the weed in the human cabbage patch.
. . . The weed is the Nemesis of human endeavor.... Of all the imaginary
existences we attribute to plant, beast and star the weed leads the most satisfactory
life of all. True, the weed produces no lilies, no battleships, no Sermons on the Mount.... Eventually the weed gets the upper hand. Eventually things fall back into a state of China. This condition is usually referred
to by historians as the Dark Age. Grass is the only way o u t . . . . The weed
exists only to fill the waste spaces left by cultivated areas. It grows between,
among other things. The lily is beautiful, the cabbage is provender, the
poppy is maddening—but the weed is rank growth . . . : it points a
moral."17 Which China is Miller talking about? The old China, the new, an
imaginary one, or yet another located on a shifting map?
America is a special case. Of course it is not immune from domination
by trees or the search for roots. This is evident even in the literature, in the
quest for a national identity and even for a European ancestry or genealogy
(Kerouac going off in search of his ancestors). Nevertheless, everything
important that has happened or is happening takes the route of the American
rhizome: the beatniks, the underground, bands and gangs, successive
lateral offshoots in immediate connection with an outside. American
books are different from European books, even when the American sets off
in pursuit of trees. The conception of the book is different. Leaves of Grass.
And directions in America are different: the search for arborescence and
the return to the Old World occur in the East. But there is the rhizomatic
West, with its Indians without ancestry, its ever-receding limit, its shifting
and displaced frontiers. There is a whole American "map" in the West,
where even the trees form rhizomes. America reversed the directions: it put
its Orient in the West, as if it were precisely in America that the earth came
full circle; its West is the edge of the East.18 (India is not the intermediary
between the Occident and the Orient, as Haudricourt believed: America is
the pivot point and mechanism of reversal.) The American singer Patti
Smith sings the bible of the American dentist: Don't go for the root, follow
the canal...
finite networks of automata in which communication runs from any neighbor
to any other, the stems or channels do not preexist, and all individuals
are interchangeable, defined only by their state at a given moment—such
that the local operations are coordinated and the final, global result synchronized
without a central agency. Transduction of intensive states
replaces topology, and "the graph regulating the circulation of information
is in a way the opposite of the hierarchical graph.. . . There is no reason for
the graph to be a tree" (we have been calling this kind of graph a map). The
problem of the war machine, or the firing squad: is a general necessary for n
individuals to manage to fire in unison? The solution without a General is
to be found in an acentered multiplicity possessing a finite number of
states with signals to indicate corresponding speeds, from a war rhizome or
guerrilla logic point of view, without any tracing, without any copying of a
central order. The authors even demonstrate that this kind of machinic
multiplicity, assemblage, or society rejects any centralizing or unifying
automaton as an "asocial intrusion."15 Under these conditions, n is in fact
always n - 1. Rosenstiehl and Petitot emphasize that the opposition,
centered-acentered, is valid less as a designation for things than as a mode
of calculation applied to things. Trees may correspond to the rhizome, or
they may burgeon into a rhizome. It is true that the same thing is generally
susceptible to both modes of calculation or both types of regulation, but
not without undergoing a change in state. Take psychoanalysis as an example
again: it subjects the unconscious to arborescent structures, hierarchical
graphs, recapitulatory memories, central organs, the phallus, the
phallus-tree—not only in its theory but also in its practice of calculation
and treatment. Psychoanalysis cannot change its method in this regard: it
bases its own dictatorial power upon a dictatorial conception of the unconscious.
Psychoanalysis's margin of maneuverability is therefore very
limited. In both psychoanalysis and its object, there is always a general,
always a leader (General Freud). Schizoanalysis, on the other hand, treats
the unconscious as an acentered system, in other words, as a machinic network
of finite automata (a rhizome), and thus arrives at an entirely different
state of the unconscious. These same remarks apply to linguistics;
Rosenstiehl and Petitot are right to bring up the possibility of an
"acentered organization of a society of words." For both statements and
desires, the issue is never to reduce the unconscious or to interpret it or to
make it signify according to a tree model. The issue is to produce the unconscious,
and with it new statements, different desires: the rhizome is precisely
this production of the unconscious.
It is odd how the tree has dominated Western reality and all of Western
thought, from botany to biology and anatomy, but also gnosiology, theology,
ontology, all of philosophy . . . : the root-foundation, Grund, ratine,
fondement. The West has a special relation to the forest, and deforestation;
the fields carved from the forest are populated with seed plants produced
by cultivation based on species lineages of the arborescent type; animal
raising, carried out on fallow fields, selects lineages forming an entire animal
arborescence. The East presents a different figure: a relation to the
steppe and the garden (or in some cases, the desert and the oasis), rather
than forest and field; cultivation of tubers by fragmentation of the individual;
a casting aside or bracketing of animal raising, which is confined to
closed spaces or pushed out onto the steppes of the nomads. The West: agriculture
based on a chosen lineage containing a large number of variable
individuals. The East: horticulture based on a small number of individuals
derived from a wide range of "clones." Does not the East, Oceania in particular,
offer something like a rhizomatic model opposed in every respect
to the Western model of the tree? Andre Haudricourt even sees this as the
basis for the opposition between the moralities or philosophies of transcendence
dear to the West and the immanent ones of the East: the God
who sows and reaps, as opposed to the God who replants and unearths
(replanting of offshoots versus sowing of seeds).16 Transcendence: a specifically
European disease. Neither is music the same, the music of the earth is
different, as is sexuality: seed plants, even those with two sexes in the same
plant, subjugate sexuality to the reproductive model; the rhizome, on the
other hand, is a liberation of sexuality not only from reproduction but also
from genitality. Here in the West, the tree has implanted itself in our bodies,
rigidifying and stratifying even the sexes. We have lost the rhizome, or
the grass. Henry Miller: "China is the weed in the human cabbage patch.
. . . The weed is the Nemesis of human endeavor.... Of all the imaginary
existences we attribute to plant, beast and star the weed leads the most satisfactory
life of all. True, the weed produces no lilies, no battleships, no Sermons on the Mount.... Eventually the weed gets the upper hand. Eventually things fall back into a state of China. This condition is usually referred
to by historians as the Dark Age. Grass is the only way o u t . . . . The weed
exists only to fill the waste spaces left by cultivated areas. It grows between,
among other things. The lily is beautiful, the cabbage is provender, the
poppy is maddening—but the weed is rank growth . . . : it points a
moral."17 Which China is Miller talking about? The old China, the new, an
imaginary one, or yet another located on a shifting map?
America is a special case. Of course it is not immune from domination
by trees or the search for roots. This is evident even in the literature, in the
quest for a national identity and even for a European ancestry or genealogy
(Kerouac going off in search of his ancestors). Nevertheless, everything
important that has happened or is happening takes the route of the American
rhizome: the beatniks, the underground, bands and gangs, successive
lateral offshoots in immediate connection with an outside. American
books are different from European books, even when the American sets off
in pursuit of trees. The conception of the book is different. Leaves of Grass.
And directions in America are different: the search for arborescence and
the return to the Old World occur in the East. But there is the rhizomatic
West, with its Indians without ancestry, its ever-receding limit, its shifting
and displaced frontiers. There is a whole American "map" in the West,
where even the trees form rhizomes. America reversed the directions: it put
its Orient in the West, as if it were precisely in America that the earth came
full circle; its West is the edge of the East.18 (India is not the intermediary
between the Occident and the Orient, as Haudricourt believed: America is
the pivot point and mechanism of reversal.) The American singer Patti
Smith sings the bible of the American dentist: Don't go for the root, follow
the canal...
0 Этим цетрализованным системам авторы противопоставляют нецентрализованные системы, сети конечных автоматов, где коммуникация осуществляется от одного соседа к другому, где стебли и каналы не пред-существуют [друг другу], где все индивиды взаимозаменяемы, и определяются только по состоянию на определенный момент, таким образом, что локальные операции координируются и что глобальный конечный результат синхронизируется независимо от центральной инстанции. Трансдукция состояний напряженности замещает топологию и "граф регулирующий циркуляцию информации некоторым образом противопоставлен иерархическому графу… У графа нет никаких причин быть деревом" (мы называли карту таким графом). Проблема машины войны или Firing Squad: необходим ли генерал для того, чтобы n-ое колличество индивидов пришло в состояние боевой готовности? Решение без Генерала найдено для нецентрализованного множества, включающего в себя конечное число состояний и сигналов соответствующей скорости, с точки зрения ризомы войны или логики партизанской войны, без кальки, без копии приказа из центра. Демонстрируется даже то, что такая множественность, устройство (agencement) или машинное общество отбрасывает как асоциальное вторжение, централизующий, унифицирующий автомеханизм. N с тех пор и, впрочем, всегда n-1. Розантье и Петито настаивают на том, что оппозиция центр-нецентрованный имеет меньшую ценность в смысле вещей, чем то, что она обозначает только через способ исчисления [пересчета вещей], который она прикладывает к вещи. Деревья могут соответствовать ризоме или наоборот, распускаться в ризоме. В общем, это верно, что одна и та же вещь допускает два способа исчисления или два типа регуляции, но не без того, чтобы единожды изменить состояние в одном и в другом случаях. Вновь обратимся к психоанализу в качестве примера: не только в его теории, но и в его практике исчисления и лечения, он подчиняет бессознательное древовидным структурам, иерархическим графам, повторным воспоминаниям, центральным органам, фаллосу, древо-фаллосу. Психоанализ не может изменить метод при таком рассмотрении: на диктаторской концепции бессознательного он основывает свою собственную диктаторскую власть. Область маневра психоанализа также очень ограничена. В психоанализе, так же как и в его объекте, всегда есть генерал, шеф (генерал Фрейд). Наоборот, обращаясь с бессознательным как с нецентрованной системой, т.е. как с машинной сетью конечных автоматов (ризомой), шизоанализ достигает совсем другого состояния бессознательного. Те же самые замечания приложимы и к лингвистике; Розентье и Петито рассматривают возможность "нецентрованной организации общества слов" только в качестве названия. Для высказываний также как и для желаний, вопрос никогда не состоит в том, чтобы редуцировать бессознательное, а так же и ни в том, чтобы его интерпретировать, и ни в том, чтобы заставить его означать согласно модели дерева. Вопрос в том, чтобы продуцировать бессознательное и вместе с ним - новые высказывания, другие желания: ризома и есть такое продуцирование.
Интересно, как дерево начало доминировать над западной реальностью и всей западной мыслью, от ботаники до биологии, анатомии, но так же и гносеологией, теологией, онтологией, всей философией ... : фундамент-корень, Grund, roots и fundations. Запад имеет особые отношения с лесом, и с вырубкой леса; отвоеванные у леса поля населены семенными растениями, объектом культуры потомства, имеющими древовидный сорт и тип; скотоводство в свою очередь развернуто на поле селекции потомства, которое образует всякое древовидное животное. Восток представляет собой другую фигуру: отношение со степью и садом (в других случаях, пустыней и оазисом) скорее, чем с лесом и полем; культура клубней, которые следуют фрагментации индивида; отстранение, вынесение за скобки скотоводства, ограниченного в огороженных участках, или отброшенного в степь кочевников [номадов]. Запад, агрикультура [земледелие] потомства, выбранная большим колличеством индивидов; Восток, ортикультура [садоводство, плодоводство] небольшого числа индивидов отсылающих к большой гамме "клонов". Не так ли на Востоке, в особенности в Океании, как ризоматической модели, которая противопоставляет себя во всех отношениях западной модели дерева? Одрикур видит здесь даже причину оппозиции морали или философий тренсценденции, такой милой сердцу Запада, и имманенции - на Востоке: Бог который сеет и который косит, в оппозиции Богу, который колет и выкапывает (прокол против посева). Трансценденция - чисто европейская болезнь. И это не та же самая музыка - у земли здесь не та же музыка. И это совсем не та же самая сексуальность: семенные растения, даже собирая два пола, подчиняют сексуальность модели репродукции; ризома наоборот есть высвобождение сексуальности не только относительно репродукции, но и касательно генетальности. Что касается нас, дерево растет в наших телах, оно зафиксировало и стратифицировало даже полы. Мы потеряли ризому или траву. Генри Миллер: "Китай есть сорняк в капустном квадрате человечества. (…) Сорняк это Немезида человеческих усилий. Из всех придуманных существований, которые мы приписываем растениям, животным и звездам, может быть именно сорняк ведет самую мудрую [благоразумную] жизнь. Правда, что трава не производит ни цветов, ни авианосцев, ни нагорные проповеди. (…) Но в конце концов за травой всегда последнее слово. В конце концов, все возвращается к состоянию Китая. То, что историки называют обычно сумерками средневековья. Выход только один - трава. (…) Трава существует только между большими и распаханными пространствами. Она заполняет пустоты. Она пробивается между и среди других вещей. Цветок красив, капуста полезна, мак сводит с ума. Но трава распутна, это - урок морали. " - О каком Китае говорит Миллер о старом или о современном, о выдуманном или еще о каком-нибудь, который был бы частью подвижной карты?
Нужно было бы создать особое место в Америке. Конечно, оно не свободно от превалирования деревьев и поиска корней. Его видно даже в литературе, в поисках национальной идентичности и даже в европейском становлении или генеалогии (Керуак отправляется на поиски своих предков). Получается, что все, что произошло важного, то, что происходит важного, осуществляется по американской ризоме: битник, underground, андеграунд, банды и шайки, последовательные боковые отростки в непосредственной связи со внешним. Разница между американской и европейской книгами, даже когда американец принимется следовать схеме дерева. Разница в концепции книги. "Листья травы". И направления в Америке не те же самые: древовидное исследование [поиск] и возвращение к старому миру совершают на Востоке. Но в ризоматическом Западе с его индейцами без роду без племени, его всегда ускользающими пределами, его неустойчивыми и смещающимися границами. Вся американская "карта" на Западе, где даже деревья образуют ризому. Америка развернула направления: она поместила свой Восток на Запад, как если бы Земля стала круглой именно в Америке; ее Запад это кромка даже и для Востока. (Не Индия как казалось Одрикуру, служит опосредующим звеном между Западом и Востоком, это Америка образует стержень и механизм инверсии). Американская певица Пэтти Смитт поет Библию американского дантиста: не ищите корней, следуйте каналу…
Интересно, как дерево начало доминировать над западной реальностью и всей западной мыслью, от ботаники до биологии, анатомии, но так же и гносеологией, теологией, онтологией, всей философией ... : фундамент-корень, Grund, roots и fundations. Запад имеет особые отношения с лесом, и с вырубкой леса; отвоеванные у леса поля населены семенными растениями, объектом культуры потомства, имеющими древовидный сорт и тип; скотоводство в свою очередь развернуто на поле селекции потомства, которое образует всякое древовидное животное. Восток представляет собой другую фигуру: отношение со степью и садом (в других случаях, пустыней и оазисом) скорее, чем с лесом и полем; культура клубней, которые следуют фрагментации индивида; отстранение, вынесение за скобки скотоводства, ограниченного в огороженных участках, или отброшенного в степь кочевников [номадов]. Запад, агрикультура [земледелие] потомства, выбранная большим колличеством индивидов; Восток, ортикультура [садоводство, плодоводство] небольшого числа индивидов отсылающих к большой гамме "клонов". Не так ли на Востоке, в особенности в Океании, как ризоматической модели, которая противопоставляет себя во всех отношениях западной модели дерева? Одрикур видит здесь даже причину оппозиции морали или философий тренсценденции, такой милой сердцу Запада, и имманенции - на Востоке: Бог который сеет и который косит, в оппозиции Богу, который колет и выкапывает (прокол против посева). Трансценденция - чисто европейская болезнь. И это не та же самая музыка - у земли здесь не та же музыка. И это совсем не та же самая сексуальность: семенные растения, даже собирая два пола, подчиняют сексуальность модели репродукции; ризома наоборот есть высвобождение сексуальности не только относительно репродукции, но и касательно генетальности. Что касается нас, дерево растет в наших телах, оно зафиксировало и стратифицировало даже полы. Мы потеряли ризому или траву. Генри Миллер: "Китай есть сорняк в капустном квадрате человечества. (…) Сорняк это Немезида человеческих усилий. Из всех придуманных существований, которые мы приписываем растениям, животным и звездам, может быть именно сорняк ведет самую мудрую [благоразумную] жизнь. Правда, что трава не производит ни цветов, ни авианосцев, ни нагорные проповеди. (…) Но в конце концов за травой всегда последнее слово. В конце концов, все возвращается к состоянию Китая. То, что историки называют обычно сумерками средневековья. Выход только один - трава. (…) Трава существует только между большими и распаханными пространствами. Она заполняет пустоты. Она пробивается между и среди других вещей. Цветок красив, капуста полезна, мак сводит с ума. Но трава распутна, это - урок морали. " - О каком Китае говорит Миллер о старом или о современном, о выдуманном или еще о каком-нибудь, который был бы частью подвижной карты?
Нужно было бы создать особое место в Америке. Конечно, оно не свободно от превалирования деревьев и поиска корней. Его видно даже в литературе, в поисках национальной идентичности и даже в европейском становлении или генеалогии (Керуак отправляется на поиски своих предков). Получается, что все, что произошло важного, то, что происходит важного, осуществляется по американской ризоме: битник, underground, андеграунд, банды и шайки, последовательные боковые отростки в непосредственной связи со внешним. Разница между американской и европейской книгами, даже когда американец принимется следовать схеме дерева. Разница в концепции книги. "Листья травы". И направления в Америке не те же самые: древовидное исследование [поиск] и возвращение к старому миру совершают на Востоке. Но в ризоматическом Западе с его индейцами без роду без племени, его всегда ускользающими пределами, его неустойчивыми и смещающимися границами. Вся американская "карта" на Западе, где даже деревья образуют ризому. Америка развернула направления: она поместила свой Восток на Запад, как если бы Земля стала круглой именно в Америке; ее Запад это кромка даже и для Востока. (Не Индия как казалось Одрикуру, служит опосредующим звеном между Западом и Востоком, это Америка образует стержень и механизм инверсии). Американская певица Пэтти Смитт поет Библию американского дантиста: не ищите корней, следуйте каналу…
→The tree and root inspire a sad image of thought that is forever imitating
the multiple on the basis of a centered or segmented higher unity. If we consider
the set, branches-roots, the trunk plays the role of opposed segment
for one of the subsets running from bottom to top: this kind of segment is a
"link dipole," in contrast to the "unit dipoles" formed by spokes radiating
from a single center.13 Even if the links themselves proliferate, as in the
radicle system, one can never get beyond the One-Two, and fake multiplicities.
Regenerations, reproductions, returns, hydras, and medusas do not
get us any further. Arborescent systems are hierarchical systems with centers
of signifiance and subjectification, central automata like organized
memories. In the corresponding models, an element only receives information
from a higher unit, and only receives a subjective affection along
preestablished paths. This is evident in current problems in information
science and computer science, which still cling to the oldest modes of
thought in that they grant all power to a memory or central organ. Pierre
Rosenstiehl and Jean Petitot, in a fine article denouncing "the imagery of
command trees" (centered systems or hierarchical structures), note that
"accepting the primacy of hierarchical structures amounts to giving
arborescent structures privileged status The arborescent form admits
of topological explanation.... In a hierarchical system, an individual has
only one active neighbor, his or her hierarchical superior.... The channels
of transmission are preestablished: the arborescent system preexists the
individual, who is integrated into it at an allotted place" (signifiance and
subjectification). The authors point out that even when one thinks one has
reached a multiplicity, it may be a false one—of what we call the radicle
type—because its ostensibly nonhierarchical presentation or statement in
fact only admits of a totally hierarchical solution. An example is the
famous friendship theorem: "If any two given individuals in a society have
precisely one mutual friend, then there exists an individual who is the
friend of all the others." (Rosenstiehl and Petitot ask who that mutual
friend is. Who is "the universal friend in this society of couples: the master,
the confessor, the doctor? These ideas are curiously far removed from the
initial axioms." Who is this friend of humankind? Is it thep/zz/osopher as
he appears in classical thought, even if he is an aborted unity that makes
itself felt only through its absence or subjectivity, saying all the while, I
know nothing, I am nothing?) Thus the authors speak of dictatorship theorems.
Such is indeed the principle of roots-trees, or their outcome: the
radicle solution, the structure of Power.
the multiple on the basis of a centered or segmented higher unity. If we consider
the set, branches-roots, the trunk plays the role of opposed segment
for one of the subsets running from bottom to top: this kind of segment is a
"link dipole," in contrast to the "unit dipoles" formed by spokes radiating
from a single center.13 Even if the links themselves proliferate, as in the
radicle system, one can never get beyond the One-Two, and fake multiplicities.
Regenerations, reproductions, returns, hydras, and medusas do not
get us any further. Arborescent systems are hierarchical systems with centers
of signifiance and subjectification, central automata like organized
memories. In the corresponding models, an element only receives information
from a higher unit, and only receives a subjective affection along
preestablished paths. This is evident in current problems in information
science and computer science, which still cling to the oldest modes of
thought in that they grant all power to a memory or central organ. Pierre
Rosenstiehl and Jean Petitot, in a fine article denouncing "the imagery of
command trees" (centered systems or hierarchical structures), note that
"accepting the primacy of hierarchical structures amounts to giving
arborescent structures privileged status The arborescent form admits
of topological explanation.... In a hierarchical system, an individual has
only one active neighbor, his or her hierarchical superior.... The channels
of transmission are preestablished: the arborescent system preexists the
individual, who is integrated into it at an allotted place" (signifiance and
subjectification). The authors point out that even when one thinks one has
reached a multiplicity, it may be a false one—of what we call the radicle
type—because its ostensibly nonhierarchical presentation or statement in
fact only admits of a totally hierarchical solution. An example is the
famous friendship theorem: "If any two given individuals in a society have
precisely one mutual friend, then there exists an individual who is the
friend of all the others." (Rosenstiehl and Petitot ask who that mutual
friend is. Who is "the universal friend in this society of couples: the master,
the confessor, the doctor? These ideas are curiously far removed from the
initial axioms." Who is this friend of humankind? Is it thep/zz/osopher as
he appears in classical thought, even if he is an aborted unity that makes
itself felt only through its absence or subjectivity, saying all the while, I
know nothing, I am nothing?) Thus the authors speak of dictatorship theorems.
Such is indeed the principle of roots-trees, or their outcome: the
radicle solution, the structure of Power.
0 Дерево или корень вдохновляют [инспирируют] мысль печального образа [печальный (мыслеобраз) образ мысли], которая не перестает имитировать множественное (multiple) исходя из высшего единства, центра или сегмента. Действительно, если мы рассмотрим единство веток-корней, ствол играет роль противопоставленного сегмента для одного из под-единств [суб-единств], просмотреных снизу вверх: такой сегмент станет "диполем связи", в отличие от "диполей-единиц", которые образуют лучи, исходящие из единого центра. Но связи могут сами по себе размножаться [распространяться] разделяясь, как в системе корешков; мы никогда не выходим из [дихотомии] Одного-Двух, и просто подделываем множества. Регенерации, репродукции, возвращения, гидры и медузы не позволяют нам выйти отсюда. Древовидные системы есть иерархические системы, которые включают в себя центры означивания и субъективации, центральные автомеханизмы, подобные организованным воспоминаниям. Соответствующие модели таковы, что элемент не получает их информации иначе, чем из высшего единства и субъективных переживаний, заранее установленных связей. Это хорошо просматривается в актуальных проблемах информатики и электронных машин, которые все еще сохраняют старейшую мысль в той степени, в которой они даруют власть памяти или центральному органу. В прекрасной статье, которая изобличает "штампование картинок древовидностей коммандного типа" (централизованные системы или иерархические структуры), Пьер Розентье и Жан Петито замечают: "Допущение примата иерархческих структур возвращает к привилегированному положению древовидных структур. (…) Древовидная форма допускает топологическую экспликацию. (…) В иерархической системе индивид допускает только одного активного соседа его иерархически превосходящего (…) Каналы передачи предустановлены: древовидность пред-существует индивуду, который интегрируется в точно определенное место" (означивание и субъективация). Авторы замечают по этому поводу, что даже тогда, когда нам кажется, что мы достигли множественности, возможно, что эта множественность окажется ложной - то, что мы называем корешковидным типом - потому, что его внешний вид или выражение, на первый взгляд кажущееся неиерархическим; допускает фактически только чисто иерархическое разрешение: таким образом, знаменитая теорема о дружбе, "если в каком-нибудь обществе у двух каких-либо индивидов есть один и тот же общий друг, то должен существовать индивид - друг всем остальным" (Розентье и Петито спрашивают, кто этот общий друг? "Универсальный друг этого общества, состоящего из пар: мэтр, исповедник, лекарь? столько идей, странным образом удаленных от исходных аксиом"(!), друг человеческого рода? ну или фило-соф такой, каким он предстает в классической мысли, даже если это недозрелое единство, ценность которого - в его отсутствии или субъективности; говорящее: я ничего не знаю, я ничто?"). Авторы говорят в этом отношении о теоремах диктатуры: таков и принцип деревьев-корней, выход, разрешение корешков, структура Власти.
→Have we not, however, reverted to a simple dualism by contrasting maps
to tracings, as good and bad sides? Is it not of the essence of the map to be
traceable? Is it not of the essence of the rhizome to intersect roots and
sometimes merge with them? Does not a map contain phenomena of
redundancy that are already like tracings of its own? Does not a multiplicity
have strata upon which unifications and totalizations, massifications,
mimetic mechanisms, signifying power takeovers, and subjective attributions
take root? Do not even lines of flight, due to their eventual divergence,
reproduce the very formations their function it was to dismantle or
outflank? But the opposite is also true. It is a question of method: the tracing
should always be put back on the map. This operation and the previous
one are not at all symmetrical. For it is inaccurate to say that a tracing
reproduces the map. It is instead like a photograph or X ray that begins by
selecting or isolating, by artificial means such as colorations or other
restrictive procedures, what it intends to reproduce. The imitator always
creates the model, and attracts it. The tracing has already translated the
map into an image; it has already transformed the rhizome into roots and
radicles. It has organized, stabilized, neutralized the multiplicities according
to the axes of signifiance and subjectification belonging to it. It has generated,
structuralized the rhizome, and when it thinks it is reproducing
something else it is in fact only reproducing itself. That is why the tracing is
so dangerous. It injects redundancies and propagates them. What the tracing
reproduces of the map or rhizome are only the impasses, blockages,
incipient taproots, or points of structuration. Take a look at psychoanalysis
and linguistics: all the former has ever made are tracings or photos of the
unconscious, and the latter of language, with all the betrayals that implies
(it's not surprising that psychoanalysis tied its fate to that of linguistics).
Look at what happened to Little Hans already, an example of child psychoanalysis
at its purest: they kept on BREAKING HIS RHIZOME and BLOTCHING
HIS MAP, setting it straight for him, blocking his every way out, until he
began to desire his own shame and guilt, until they had rooted shame and
guilt in him, PHOBIA (they barred him from the rhizome of the building,
then from the rhizome of the street, they rooted him in his parents' bed,
they radicled him to his own body, they fixated him on Professor Freud).
Freud explicitly takes Little Hans's cartography into account, but always
and only in order to project it back onto the family photo. And look what
Melanie Klein did to Little Richard's geopolitical maps: she developed
photos from them, made tracings of them. Strike the pose or follow the
axis, genetic stage or structural destiny—one way or the other, your rhizome
will be broken. You will be allowed to live and speak, but only after
every outlet has been obstructed. Once a rhizome has been obstructed,
arborified, it's all over, no desire stirs; for it is always by rhizome that desire
moves and produces. Whenever desire climbs a tree, internal repercussions
trip it up and it falls to its death; the rhizome, on the other hand, acts
on desire by external, productive outgrowths.
That is why it is so important to try the other, reverse but nonsymmetrical,
operation. Plug the tracings back into the map, connect the roots
or trees back up with a rhizome. In the case of Little Hans, studying the
unconscious would be to show how he tries to build a rhizome, with the
family house but also with the line of flight of the building, the street, etc.;
how these lines are blocked, how the child is made to take root in the family,
be photographed under the father, be traced onto the mother's bed; then
how Professor Freud's intervention assures a power takeover by the
signifier, a subjectification of affects; how the only escape route left to the
child is a becoming-animal perceived as shameful and guilty (the
becoming-horse of Little Hans, a truly political option). But these impasses
must always be resituated on the map, thereby opening them up to possible
lines of flight. The same applies to the group map: show at what point in the
rhizome there form phenomena of massification, bureaucracy, leadership,
fascization, etc., which lines nevertheless survive, if only underground,
continuing to make rhizome in the shadows. Deligny's method: map the
gestures and movements of an autistic child, combine several maps for the
same child, for several different children.10 If it is true that it is of the
essence of the map or rhizome to have multiple entryways, then it is plausible
that one could even enter them through tracings or the root-tree, assuming
the necessary precautions are taken (once again, one must avoid any
Manichaean dualism). For example, one will often be forced to take
dead ends, to work with signifying powers and subjective affections, to find
a foothold in formations that are Oedipal or paranoid or even worse,
rigidified territorialities that open the way for other transformational
operations. It is even possible for psychoanalysis to serve as a foothold, in
spite of itself. In other cases, on the contrary, one will bolster oneself
directly on a line of flight enabling one to blow apart strata, cut roots, and
make new connections. Thus, there are very diverse map-tracing, rhizomeroot
assemblages, with variable coefficients of deterritorialization. There
exist tree or root structures in rhizomes; conversely, a tree branch or root
division may begin to burgeon into a rhizome. The coordinates are determined
not by theoretical analyses implying universals but by a pragmatics
composing multiplicities or aggregates of intensities. A new rhizome may
form in the heart of a tree, the hollow of a root, the crook of a branch. Or
else it is a microscopic element of the root-tree, a radicle, that gets rhizome
production going. Accounting and bureaucracy proceed by tracings: they
can begin to burgeon nonetheless, throwing out rhizome stems, as in a
Kafka novel. An intensive trait starts working for itself, a hallucinatory
perception, synesthesia, perverse mutation, or play of images shakes loose,
challenging the hegemony of the signifier. In the case of the child, gestural,
mimetic, ludic, and other semiotic systems regain their freedom and extricate
themselves from the "tracing," that is, from the dominant competence
of the teacher's language—a microscopic event upsets the local balance of
power. Similarly, generative trees constructed according to Chomsky's
syntagmatic model can open up in all directions, and in turn form a rhizome.
11 To be rhizomorphous is to produce stems and filaments that seem
to be roots, or better yet connect with them by penetrating the trunk, but
put them to strange new uses. We're tired of trees. We should stop believing
in trees, roots, and radicles. They've made us suffer too much. All of
arborescent culture is founded on them, from biology to linguistics. Nothing
is beautiful or loving or political aside from underground stems and
aerial roots, adventitious growths and rhizomes. Amsterdam, a city
entirely without roots, a rhizome-city with its stem-canals, where utility
connects with the greatest folly in relation to a commercial war machine.
Thought is not arborescent, and the brain is not a rooted or ramified
matter. What are wrongly called "dendrites" do not assure the connection
of neurons in a continuous fabric. The discontinuity between cells, the role
of the axons, the functioning of the synapses, the existence of synaptic
microfissures, the leap each message makes across these fissures, make the
brain a multiplicity immersed in its plane of consistency or neuroglia, a
whole uncertain, probabilistic system ("the uncertain nervous system").
Many people have a tree growing in their heads, but the brain itself is much
more a grass than a tree. "The axon and the dendrite twist around each
other like bindweed around brambles, with synapses at each of the
thorns."12 The same goes for memory. Neurologists and psychophysiologists distinguish between long-term memory and short-term memory (on the order of a minute). The difference between them is not simply quantitative:
short-term memory is of the rhizome or diagram type, and long-term
memory is arborescent and centralized (imprint, engram, tracing, or photograph).
Short-term memory is in no way subject to a law of contiguity or
immediacy to its object; it can act at a distance, come or return a long time
after, but always under conditions of discontinuity, rupture, and multiplicity.
Furthermore, the difference between the two kinds of memory is not
that of two temporal modes of apprehending the same thing; they do not
grasp the same thing, memory, or idea. The splendor of the short-term
Idea: one writes using short-term memory, and thus short-term ideas, even
if one reads or rereads using long-term memory of long-term concepts.
Short-term memory includes forgetting as a process; it merges not with the
instant but instead with the nervous, temporal, and collective rhizome.
Long-term memory (family, race, society, or civilization) traces and translates,
but what it translates continues to act in it, from a distance, offbeat,
in an "untimely" way, not instantaneously.
to tracings, as good and bad sides? Is it not of the essence of the map to be
traceable? Is it not of the essence of the rhizome to intersect roots and
sometimes merge with them? Does not a map contain phenomena of
redundancy that are already like tracings of its own? Does not a multiplicity
have strata upon which unifications and totalizations, massifications,
mimetic mechanisms, signifying power takeovers, and subjective attributions
take root? Do not even lines of flight, due to their eventual divergence,
reproduce the very formations their function it was to dismantle or
outflank? But the opposite is also true. It is a question of method: the tracing
should always be put back on the map. This operation and the previous
one are not at all symmetrical. For it is inaccurate to say that a tracing
reproduces the map. It is instead like a photograph or X ray that begins by
selecting or isolating, by artificial means such as colorations or other
restrictive procedures, what it intends to reproduce. The imitator always
creates the model, and attracts it. The tracing has already translated the
map into an image; it has already transformed the rhizome into roots and
radicles. It has organized, stabilized, neutralized the multiplicities according
to the axes of signifiance and subjectification belonging to it. It has generated,
structuralized the rhizome, and when it thinks it is reproducing
something else it is in fact only reproducing itself. That is why the tracing is
so dangerous. It injects redundancies and propagates them. What the tracing
reproduces of the map or rhizome are only the impasses, blockages,
incipient taproots, or points of structuration. Take a look at psychoanalysis
and linguistics: all the former has ever made are tracings or photos of the
unconscious, and the latter of language, with all the betrayals that implies
(it's not surprising that psychoanalysis tied its fate to that of linguistics).
Look at what happened to Little Hans already, an example of child psychoanalysis
at its purest: they kept on BREAKING HIS RHIZOME and BLOTCHING
HIS MAP, setting it straight for him, blocking his every way out, until he
began to desire his own shame and guilt, until they had rooted shame and
guilt in him, PHOBIA (they barred him from the rhizome of the building,
then from the rhizome of the street, they rooted him in his parents' bed,
they radicled him to his own body, they fixated him on Professor Freud).
Freud explicitly takes Little Hans's cartography into account, but always
and only in order to project it back onto the family photo. And look what
Melanie Klein did to Little Richard's geopolitical maps: she developed
photos from them, made tracings of them. Strike the pose or follow the
axis, genetic stage or structural destiny—one way or the other, your rhizome
will be broken. You will be allowed to live and speak, but only after
every outlet has been obstructed. Once a rhizome has been obstructed,
arborified, it's all over, no desire stirs; for it is always by rhizome that desire
moves and produces. Whenever desire climbs a tree, internal repercussions
trip it up and it falls to its death; the rhizome, on the other hand, acts
on desire by external, productive outgrowths.
That is why it is so important to try the other, reverse but nonsymmetrical,
operation. Plug the tracings back into the map, connect the roots
or trees back up with a rhizome. In the case of Little Hans, studying the
unconscious would be to show how he tries to build a rhizome, with the
family house but also with the line of flight of the building, the street, etc.;
how these lines are blocked, how the child is made to take root in the family,
be photographed under the father, be traced onto the mother's bed; then
how Professor Freud's intervention assures a power takeover by the
signifier, a subjectification of affects; how the only escape route left to the
child is a becoming-animal perceived as shameful and guilty (the
becoming-horse of Little Hans, a truly political option). But these impasses
must always be resituated on the map, thereby opening them up to possible
lines of flight. The same applies to the group map: show at what point in the
rhizome there form phenomena of massification, bureaucracy, leadership,
fascization, etc., which lines nevertheless survive, if only underground,
continuing to make rhizome in the shadows. Deligny's method: map the
gestures and movements of an autistic child, combine several maps for the
same child, for several different children.10 If it is true that it is of the
essence of the map or rhizome to have multiple entryways, then it is plausible
that one could even enter them through tracings or the root-tree, assuming
the necessary precautions are taken (once again, one must avoid any
Manichaean dualism). For example, one will often be forced to take
dead ends, to work with signifying powers and subjective affections, to find
a foothold in formations that are Oedipal or paranoid or even worse,
rigidified territorialities that open the way for other transformational
operations. It is even possible for psychoanalysis to serve as a foothold, in
spite of itself. In other cases, on the contrary, one will bolster oneself
directly on a line of flight enabling one to blow apart strata, cut roots, and
make new connections. Thus, there are very diverse map-tracing, rhizomeroot
assemblages, with variable coefficients of deterritorialization. There
exist tree or root structures in rhizomes; conversely, a tree branch or root
division may begin to burgeon into a rhizome. The coordinates are determined
not by theoretical analyses implying universals but by a pragmatics
composing multiplicities or aggregates of intensities. A new rhizome may
form in the heart of a tree, the hollow of a root, the crook of a branch. Or
else it is a microscopic element of the root-tree, a radicle, that gets rhizome
production going. Accounting and bureaucracy proceed by tracings: they
can begin to burgeon nonetheless, throwing out rhizome stems, as in a
Kafka novel. An intensive trait starts working for itself, a hallucinatory
perception, synesthesia, perverse mutation, or play of images shakes loose,
challenging the hegemony of the signifier. In the case of the child, gestural,
mimetic, ludic, and other semiotic systems regain their freedom and extricate
themselves from the "tracing," that is, from the dominant competence
of the teacher's language—a microscopic event upsets the local balance of
power. Similarly, generative trees constructed according to Chomsky's
syntagmatic model can open up in all directions, and in turn form a rhizome.
11 To be rhizomorphous is to produce stems and filaments that seem
to be roots, or better yet connect with them by penetrating the trunk, but
put them to strange new uses. We're tired of trees. We should stop believing
in trees, roots, and radicles. They've made us suffer too much. All of
arborescent culture is founded on them, from biology to linguistics. Nothing
is beautiful or loving or political aside from underground stems and
aerial roots, adventitious growths and rhizomes. Amsterdam, a city
entirely without roots, a rhizome-city with its stem-canals, where utility
connects with the greatest folly in relation to a commercial war machine.
Thought is not arborescent, and the brain is not a rooted or ramified
matter. What are wrongly called "dendrites" do not assure the connection
of neurons in a continuous fabric. The discontinuity between cells, the role
of the axons, the functioning of the synapses, the existence of synaptic
microfissures, the leap each message makes across these fissures, make the
brain a multiplicity immersed in its plane of consistency or neuroglia, a
whole uncertain, probabilistic system ("the uncertain nervous system").
Many people have a tree growing in their heads, but the brain itself is much
more a grass than a tree. "The axon and the dendrite twist around each
other like bindweed around brambles, with synapses at each of the
thorns."12 The same goes for memory. Neurologists and psychophysiologists distinguish between long-term memory and short-term memory (on the order of a minute). The difference between them is not simply quantitative:
short-term memory is of the rhizome or diagram type, and long-term
memory is arborescent and centralized (imprint, engram, tracing, or photograph).
Short-term memory is in no way subject to a law of contiguity or
immediacy to its object; it can act at a distance, come or return a long time
after, but always under conditions of discontinuity, rupture, and multiplicity.
Furthermore, the difference between the two kinds of memory is not
that of two temporal modes of apprehending the same thing; they do not
grasp the same thing, memory, or idea. The splendor of the short-term
Idea: one writes using short-term memory, and thus short-term ideas, even
if one reads or rereads using long-term memory of long-term concepts.
Short-term memory includes forgetting as a process; it merges not with the
instant but instead with the nervous, temporal, and collective rhizome.
Long-term memory (family, race, society, or civilization) traces and translates,
but what it translates continues to act in it, from a distance, offbeat,
in an "untimely" way, not instantaneously.
0 И все же, не возвращаемся ли мы к простому дуализму противопоставляя карты и кальки как плохую и хорошую стороны? Не есть ли собственное карты в том, что она может быть предначертана [срисованна]? Не есть ли собственное ризомы в том, чтобы пересекать корни и иногда спутываться с ними? Не содержит ли карта феноменов чрезмерности, которые уже подобны собственным калькам? Нет ли у множества своих страт, где укореняются унификации и тотализации, омассовления, миметические механизмы, захваты власти означающим, субъективные присвоения? А линии истечения, не воспроизведут ли они образования, которые им надлежало разрушить или перенаправить, благодаря их возможным расхождениям? Но обратное так же верно - это вопрос метода: нужно всегда переносить кальку на карту и эта операция вовсе не симметрична предыдущей. Ибо, строго говоря, неточным было бы сказать, что калька репродуцирует карту. Она больше напоминает фото, рентгеновский снимок, который начался бы выборкой или изоляцией того, что она [калька] имеет интенцию на воспроизводство с помощью искусственных средств, с помощью красителей или других вынужденных процедур. Именно имитирующее всегда создает свою модель и привлекает ее. Калька уже перевела карту в образ, она уже трансформировала ризому в корни и корешки. Она организовала, стабилизировала, нейтрализовала множества, следуя осям означивания и субъективации, которые ей принадлежат. Она генерировала, структурировала ризому и калька больше не репродуцирует ничего, кроме себя самой, когда ей кажется, что она репродуцирует нечто другое. Вот почему она так опасна. Она впрыскивает излишки и множит их. То, что калька репродуцирует из карты или ризомы есть только тупики, преграды, стержневые отростки или точки структурации. Посмотрите на психоанализ и на лингвистику: один никогда не использовал ничего, кроме кàлек или фотографий бессознательного, другая - калек или фотографий языка со всеми изменами и предательствами, которые это предполагает (неудивительно, что психоанализ навешивает [прикрепляет к] свою судьбу на судьбу лингвистики). Посмотрите, что уже происходило с маленьким Гансом в чистом психоанализе ребенка: ему не прекращали ЛОМАТЬ ЕГО РИЗОМУ, ПАЧКАТЬ [МАРАТЬ] ЕГО КАРТУ, выпрямлять ее, блокировать ему любой выход до той степени, пока он не начнет вожделеть своего страха и вины, до той степени, пока в нем не укорениться стыд и вина, ФОБИЯ (ему преграждают ризому здания [зданием, улицей], затем ризому улицы; укореняют ее в кровать родителей, пускают ее корни [высаживают ее] на его собственном теле и фиксируют его на профессоре Фрейде). Фрейд недвусмысленно отдает себе отчет в картографии маленького Ганса, но всегда только для того, что бы опустить ее на семейную фотографию. И посмотрите, что делает Мелани Кляйн с геополитическими картами маленького Ришара: она вытягивает из них фотографии, она делает из них кальки; примите позу и следуйте оси, генетической стадии или структуральной судьбе; вам сломают вашу ризому. Вам позволят жить и говорить с условием, что вам заткнут [рот, любой выход]. Когда ризома закупорена, превращена в "дерево" - все кончено, больше не происходит ничего из вожделления; ибо всегда именно благодаря ризоме желание продвигается и продуцируется. Каждый раз, когда желание следует дереву, имеют место внутренние выпадения, которые его роняют и ведут к смерти; но ризома действует на вожделлении с помощью внешних и продуктивных толчков.
Вот почему так важно опопробовать другую операцию, обратную, но не симметричную. Замыкать кальки на карту, относить корни или деревья к ризоме. Изучать бессознательное в случае маленького Ганса - это значило бы показывать то, как он пытается конституировать ризому вместе с отчим домом, но так же и с линией истечения здания, улицы, и т.д.; каким образом эти линии оказываются загороженными; ребенок, заставляя себя укорениться в семье, подделываться под отца, копировать материнскую постель; затем, каким образом вмешательство профессора Фрейда гарантирует захват власти означающим в качестве субъективации аффекта; каким образом ребенок не может больше скрыться нигде как только под формой становления-животного, воспринимаемого как постыдное и виновное (становление-лошадь маленького Ганса, подлинный политический выбор). Но всегда нужно было бы пере-поместить тупики [эти преграды] на карту и здесь разомкнуть их на возможные линии истечения. То же применимо к карте группы: показать в каком месте ризомы образуются феномены омассовления, бюрократии, лидерства, фашизации и т.д., какие линии, ни смотря ни на что, продолжают существовать даже оставаясь подземными, исподволь продолжая создавать ризому. Метод Делини: создавать карту жестов и движений аутичного ребенка, комбинировать несколько карт для одного и того же ребенка, для нескольких детей… Если правда то, что карта или ризома имеют сущестностным образом множественные входы, будем считать, что можно в нее войти путем калек или дорогой деревьев-корней, отдавая дань необходимым мерам предосторожности (здесь мы снова отречемься от манихейского дуализма). Например, мы часто будем вынуждены повернуть в тупики, пройти через означающие инстанции и субъективные привязанности, опереться на эдиповы образования, параноидальные или того хуже, как на затвердевшие территориальности, которые делают возможным другие трансформационные операции. Возможно даже то, что психоанализ служит точкой опоры пусть и вопреки себе. В других случаях, наоборот, обопремься прямо на линию истечения, позволяющую взрывать страты, разрывать корни и создавать новые связи. Таким образом, существует несколько очень разных устройств (agencement) - карты-кальки, ризомы-корни с переменными коэффициентами детерриторизациии. В ризомах существуют структуры дерева или корней, но верно и обратное - ветка дерева или сегмент корня могут начать распускаться в ризому. Координаты не зависят в этом случае от теоретических анализов, включающих в себя универсалии, но от прагматики, которая составляет множественности или единства напряженности. В сердцевине дерева, в полости корня или в изгибе ветви может образоваться новая ризома. Или этот микроскопический элемент дерева-корня, корешок, который приступает к порождению ризомы. Бухгалтерия, бюрократия следует калькам: однако они могут начать распускаться, пустить черенки ризомы как в романе Кафки. Глубокий (intencive) штрих принимается работать на себя, галюцинаторное восприятие, синестезия, извращенная мутация, игра образов - отвязываются и гегемония означающего оказывается поставленной под вопрос. Семиотики жестуальные, мимические, игровые и т.д. вновь обретают свою свободу у ребенка и освобождаются от "кальки", т.е. от доминирующей компетентности языка учителя - микроскопическое событие нарушает [опрокидывает] равновесие местной власти. Таким образом, генеративные деревья, построенные по синтагматической модели Хомского, могли бы раскрыться во всех направлениях, в свою очередь образовать ризому [сризомировать]. Быть ризоморфным значит продуцировать стебли [черенки, отростки] и волоски, которые кажутся корнями, или еще лучше, связываются с ними, проникая в ствол, заставляя их служить новым странным образом. Мы устали от дерева. Мы не должны больше верить деревьям их корням, корешкам, из-за этого мы слишком пострадали. Вся древовидная культура основана на них, от биологии до лингвистики. Напротив, ничто кроме подземных черенков и надземных корней дикорастущих растений и ризомы не красиво, ни любо, ни политично. Амстердам - город, который совсем не укоренен, город-ризома со своими каналами-стеблями, где утилитарность связана с самым большим безумием, с его отношением к коммерческой машине войны.
Мысль не имеет формы дерева, мозг не является ни разветвленной, ни укорененной материей. То, что мы ошибочно называем "дендритами" ни гарантирует связи нейронов в непрерывной ткани. Прерывистость клеток, роль аксонов, функциониование синопсисов, существование синоптических микро-трещин, перескакивание каждого сообщения поверх этих трещин образуют из мозга множественность, которая омывает в ее плане консистенции или в своей невралгии, всю неопределенную вероятностную систему, uncertain nervous system. У многих людей в голове растет дерево, но мозг сам по себе является больше травой [дерном], чем деревом. "Аксон и дендрит обвиваются один вокруг другого как въюнок вокруг колючего кустарника, имея по синапсу на каждой колючке [шипе]". Это также и для памяти… Неврологи, психофизиологи различают долговременную и кратковременную память (порядка одной минуты). А ведь различие не только по времени: кратковременная память относится к типу ризомы, диаграммы, тогда как долговременная является древовидной и централизованной (отпечаток, инграмма [остаточное возбуждение нервной системы], калька или фотография). Кратковременная память ни сколько не подчиняется закону ассоциации [идей] или непосредственности в отношении своего предмета, она может находиться на дистанции приходить или возвращаться спустя долгое время, но всегда в условиях прерывности, разрыва и множественности. Более того, обе памяти различаются не как два временных модуса [модели] восприятия того же самого; это не то же самое воспоминание и вообще это не одна и та же идея, воспринятая ими обеими [этими памятями]. Великолепие кратковременной Идеи: мы пишем благодаря использованию кратковременной памяти, а значит, используя кратковременные идеи, даже если мы читаем и пречитываем, используя долговременную память долговременных концептов. Кратковременная память включает в себя забвение как процесс; она не смешивается с мгновением, но с коллективной, темпоральной ризомой нервов. Долговременная память (семья, раса, общество [социум] или цивилизация) снимает кальку и передает; но то, что она передает продолжает действовать в ней на расстоянии, невпопад, "вневременно" (intempestivement), но не мгновенно.
Вот почему так важно опопробовать другую операцию, обратную, но не симметричную. Замыкать кальки на карту, относить корни или деревья к ризоме. Изучать бессознательное в случае маленького Ганса - это значило бы показывать то, как он пытается конституировать ризому вместе с отчим домом, но так же и с линией истечения здания, улицы, и т.д.; каким образом эти линии оказываются загороженными; ребенок, заставляя себя укорениться в семье, подделываться под отца, копировать материнскую постель; затем, каким образом вмешательство профессора Фрейда гарантирует захват власти означающим в качестве субъективации аффекта; каким образом ребенок не может больше скрыться нигде как только под формой становления-животного, воспринимаемого как постыдное и виновное (становление-лошадь маленького Ганса, подлинный политический выбор). Но всегда нужно было бы пере-поместить тупики [эти преграды] на карту и здесь разомкнуть их на возможные линии истечения. То же применимо к карте группы: показать в каком месте ризомы образуются феномены омассовления, бюрократии, лидерства, фашизации и т.д., какие линии, ни смотря ни на что, продолжают существовать даже оставаясь подземными, исподволь продолжая создавать ризому. Метод Делини: создавать карту жестов и движений аутичного ребенка, комбинировать несколько карт для одного и того же ребенка, для нескольких детей… Если правда то, что карта или ризома имеют сущестностным образом множественные входы, будем считать, что можно в нее войти путем калек или дорогой деревьев-корней, отдавая дань необходимым мерам предосторожности (здесь мы снова отречемься от манихейского дуализма). Например, мы часто будем вынуждены повернуть в тупики, пройти через означающие инстанции и субъективные привязанности, опереться на эдиповы образования, параноидальные или того хуже, как на затвердевшие территориальности, которые делают возможным другие трансформационные операции. Возможно даже то, что психоанализ служит точкой опоры пусть и вопреки себе. В других случаях, наоборот, обопремься прямо на линию истечения, позволяющую взрывать страты, разрывать корни и создавать новые связи. Таким образом, существует несколько очень разных устройств (agencement) - карты-кальки, ризомы-корни с переменными коэффициентами детерриторизациии. В ризомах существуют структуры дерева или корней, но верно и обратное - ветка дерева или сегмент корня могут начать распускаться в ризому. Координаты не зависят в этом случае от теоретических анализов, включающих в себя универсалии, но от прагматики, которая составляет множественности или единства напряженности. В сердцевине дерева, в полости корня или в изгибе ветви может образоваться новая ризома. Или этот микроскопический элемент дерева-корня, корешок, который приступает к порождению ризомы. Бухгалтерия, бюрократия следует калькам: однако они могут начать распускаться, пустить черенки ризомы как в романе Кафки. Глубокий (intencive) штрих принимается работать на себя, галюцинаторное восприятие, синестезия, извращенная мутация, игра образов - отвязываются и гегемония означающего оказывается поставленной под вопрос. Семиотики жестуальные, мимические, игровые и т.д. вновь обретают свою свободу у ребенка и освобождаются от "кальки", т.е. от доминирующей компетентности языка учителя - микроскопическое событие нарушает [опрокидывает] равновесие местной власти. Таким образом, генеративные деревья, построенные по синтагматической модели Хомского, могли бы раскрыться во всех направлениях, в свою очередь образовать ризому [сризомировать]. Быть ризоморфным значит продуцировать стебли [черенки, отростки] и волоски, которые кажутся корнями, или еще лучше, связываются с ними, проникая в ствол, заставляя их служить новым странным образом. Мы устали от дерева. Мы не должны больше верить деревьям их корням, корешкам, из-за этого мы слишком пострадали. Вся древовидная культура основана на них, от биологии до лингвистики. Напротив, ничто кроме подземных черенков и надземных корней дикорастущих растений и ризомы не красиво, ни любо, ни политично. Амстердам - город, который совсем не укоренен, город-ризома со своими каналами-стеблями, где утилитарность связана с самым большим безумием, с его отношением к коммерческой машине войны.
Мысль не имеет формы дерева, мозг не является ни разветвленной, ни укорененной материей. То, что мы ошибочно называем "дендритами" ни гарантирует связи нейронов в непрерывной ткани. Прерывистость клеток, роль аксонов, функциониование синопсисов, существование синоптических микро-трещин, перескакивание каждого сообщения поверх этих трещин образуют из мозга множественность, которая омывает в ее плане консистенции или в своей невралгии, всю неопределенную вероятностную систему, uncertain nervous system. У многих людей в голове растет дерево, но мозг сам по себе является больше травой [дерном], чем деревом. "Аксон и дендрит обвиваются один вокруг другого как въюнок вокруг колючего кустарника, имея по синапсу на каждой колючке [шипе]". Это также и для памяти… Неврологи, психофизиологи различают долговременную и кратковременную память (порядка одной минуты). А ведь различие не только по времени: кратковременная память относится к типу ризомы, диаграммы, тогда как долговременная является древовидной и централизованной (отпечаток, инграмма [остаточное возбуждение нервной системы], калька или фотография). Кратковременная память ни сколько не подчиняется закону ассоциации [идей] или непосредственности в отношении своего предмета, она может находиться на дистанции приходить или возвращаться спустя долгое время, но всегда в условиях прерывности, разрыва и множественности. Более того, обе памяти различаются не как два временных модуса [модели] восприятия того же самого; это не то же самое воспоминание и вообще это не одна и та же идея, воспринятая ими обеими [этими памятями]. Великолепие кратковременной Идеи: мы пишем благодаря использованию кратковременной памяти, а значит, используя кратковременные идеи, даже если мы читаем и пречитываем, используя долговременную память долговременных концептов. Кратковременная память включает в себя забвение как процесс; она не смешивается с мгновением, но с коллективной, темпоральной ризомой нервов. Долговременная память (семья, раса, общество [социум] или цивилизация) снимает кальку и передает; но то, что она передает продолжает действовать в ней на расстоянии, невпопад, "вневременно" (intempestivement), но не мгновенно.
→5 and 6. Principle of cartography and decalcomania: a rhizome is not
amenable to any structural or generative model. It is a stranger to any idea
of genetic axis or deep structure. A genetic axis is like an objective pivotal
unity upon which successive stages are organized; a deep structure is more
like a base sequence that can be broken down into immediate constituents,
while the unity of the product passes into another, transformational and
subjective, dimension. This does not constitute a departure from the representative
model of the tree, or root—pivotal taproot or fascicles (for example,
Chomsky's "tree" is associated with a base sequence and represents the
process of its own generation in terms of binary logic). A variation on the
oldest form of thought. It is our view that genetic axis and profound structure
are above all infinitely reproducible principles of tracing. All of tree
logic is a logic of tracing and reproduction. In linguistics as in psychoanalysis,
its object is an unconscious that is itself representative, crystallized
into codified complexes, laid out along a genetic axis and distributed
within a syntagmatic structure. Its goal is to describe a de facto state, to
maintain balance in intersubjective relations, or to explore an unconscious
that is already there from the start, lurking in the dark recesses of memory
and language. It consists of tracing, on the basis of an overcoding structure
or supporting axis, something that comes ready-made. The tree articulates
and hierarchizes tracings; tracings are like the leaves of a tree.
The rhizome is altogether different, a map and not a tracing. Make a
map, not a tracing. The orchid does not reproduce the tracing of the wasp;
it forms a map with the wasp, in a rhizome. What distinguishes the map
from the tracing is that it is entirely oriented toward an experimentation in
contact with the real. The map does not reproduce an unconscious closed
in upon itself; it constructs the unconscious. It fosters connections between
fields, the removal of blockages on bodies without organs, the maximum
opening of bodies without organs onto a plane of consistency. It is itself a
part of the rhizome. The map is open and connectable in all of its dimensions;
it is detachable, reversible, susceptible to constant modification. It
can be torn, reversed, adapted to any kind of mounting, reworked by an
individual, group, or social formation. It can be drawn on a wall, conceived
of as a work of art, constructed as a political action or as a meditation. Perhaps
one of the most important characteristics of the rhizome is that it
always has multiple entryways; in this sense, the burrow is an animal rhizome,
and sometimes maintains a clear distinction between the line of
flight as passageway and storage or living strata (cf. the muskrat). A map
has multiple entryways, as opposed to the tracing, which always comes
back "to the same." The map has to do with performance, whereas the tracing
always involves an alleged "competence." Unlike psychoanalysis, psychoanalytic
competence (which confines every desire and statement to a
genetic axis or overcoding structure, and makes infinite, monotonous tracings
of the stages on that axis or the constituents of that structure),
schizoanalysis rejects any idea of pretraced destiny, whatever name is
given to it—divine, anagogic, historical, economic, structural, hereditary,
or syntagmatic. (It is obvious that Melanie Klein has no understanding of
the cartography of one of her child patients, Little Richard, and is content
to make ready-made tracings—Oedipus, the good daddy and the bad
daddy, the bad mommy and the good mommy—while the child makes a
desperate attempt to carry out a performance that the psychoanalyst
totally misconstrues.)9 Drives and part-objects are neither stages on a
genetic axis nor positions in a deep structure; they are political options for
problems, they are entryways and exits, impasses the child lives out politically,
in other words, with all the force of his or her desire.
amenable to any structural or generative model. It is a stranger to any idea
of genetic axis or deep structure. A genetic axis is like an objective pivotal
unity upon which successive stages are organized; a deep structure is more
like a base sequence that can be broken down into immediate constituents,
while the unity of the product passes into another, transformational and
subjective, dimension. This does not constitute a departure from the representative
model of the tree, or root—pivotal taproot or fascicles (for example,
Chomsky's "tree" is associated with a base sequence and represents the
process of its own generation in terms of binary logic). A variation on the
oldest form of thought. It is our view that genetic axis and profound structure
are above all infinitely reproducible principles of tracing. All of tree
logic is a logic of tracing and reproduction. In linguistics as in psychoanalysis,
its object is an unconscious that is itself representative, crystallized
into codified complexes, laid out along a genetic axis and distributed
within a syntagmatic structure. Its goal is to describe a de facto state, to
maintain balance in intersubjective relations, or to explore an unconscious
that is already there from the start, lurking in the dark recesses of memory
and language. It consists of tracing, on the basis of an overcoding structure
or supporting axis, something that comes ready-made. The tree articulates
and hierarchizes tracings; tracings are like the leaves of a tree.
The rhizome is altogether different, a map and not a tracing. Make a
map, not a tracing. The orchid does not reproduce the tracing of the wasp;
it forms a map with the wasp, in a rhizome. What distinguishes the map
from the tracing is that it is entirely oriented toward an experimentation in
contact with the real. The map does not reproduce an unconscious closed
in upon itself; it constructs the unconscious. It fosters connections between
fields, the removal of blockages on bodies without organs, the maximum
opening of bodies without organs onto a plane of consistency. It is itself a
part of the rhizome. The map is open and connectable in all of its dimensions;
it is detachable, reversible, susceptible to constant modification. It
can be torn, reversed, adapted to any kind of mounting, reworked by an
individual, group, or social formation. It can be drawn on a wall, conceived
of as a work of art, constructed as a political action or as a meditation. Perhaps
one of the most important characteristics of the rhizome is that it
always has multiple entryways; in this sense, the burrow is an animal rhizome,
and sometimes maintains a clear distinction between the line of
flight as passageway and storage or living strata (cf. the muskrat). A map
has multiple entryways, as opposed to the tracing, which always comes
back "to the same." The map has to do with performance, whereas the tracing
always involves an alleged "competence." Unlike psychoanalysis, psychoanalytic
competence (which confines every desire and statement to a
genetic axis or overcoding structure, and makes infinite, monotonous tracings
of the stages on that axis or the constituents of that structure),
schizoanalysis rejects any idea of pretraced destiny, whatever name is
given to it—divine, anagogic, historical, economic, structural, hereditary,
or syntagmatic. (It is obvious that Melanie Klein has no understanding of
the cartography of one of her child patients, Little Richard, and is content
to make ready-made tracings—Oedipus, the good daddy and the bad
daddy, the bad mommy and the good mommy—while the child makes a
desperate attempt to carry out a performance that the psychoanalyst
totally misconstrues.)9 Drives and part-objects are neither stages on a
genetic axis nor positions in a deep structure; they are political options for
problems, they are entryways and exits, impasses the child lives out politically,
in other words, with all the force of his or her desire.
0 4. Принцип неозначающего разрыва: против всех слишком значимых разрезов, которые разъединяют структуры или пересекают одну из них. Ризома может быть сломана, разбита в каком-либо месте, она возобновляется, следуя той или иной своей линии, а также следуя другим линиям. На муравьях все не заканчивается, так как они образуют животную ризому большая часть которой может быть уничтожена без того, чтобы ризома перестала сама себя восстанавливать. Вся ризома целиком включает в себя линии сегментарности, по которым она стратифицирована, территориализована, организована, означена, признана в этом качестве и т.д.; но также и линии детерриторизации, по которым она непрерывно истекает. Каждый раз, когда линии сегментарности взрываются в линию истечения, в ризоме образуется разрыв, но и эта линия истечения составит часть ризомы. Эти линии без конца отсылают одни к другим. Поэтому никогда нельзя полностью отдаться дуализму или дихотомии, даже под рудиментарной формой доброго или злого [плохого или хорошего]. Мы создаем разрыв, проводим линию истечения, но всегда есть риск найти на ней формирования, которые воссоздают целое; образования, которые возвращают власть одному означающему; переобозначения, которые реконституируют субъект [сюжет] - все, что угодно - от эдиповых поползновений [дословно -подземный выход на поверхность] до реальных проявлений фашизма. Группы людей и отдельные индивиды содержат в себе микрофашизмы, которые не требуют ничего, кроме кристаллизации. Да, пырей, тоже ризома. Хорошее и плохое не могут быть чем-то, кроме как результатами активного выбора [селекции], вновь и вновь совершающегося во времени.
Как движение детерриторизации и процессы ретерриторизации могут не быть относительными, непрерывно разветвляясь, будучи включенными одни в другие? Орхидея детерриторизируется формируя образ, кальку осы; но оса ретерриторизируется в этом образе. Оса детерриторизируется, однако, становясь сама деталью механизма репродукции орхидеи; ретерриторизирует орхидею транспортируя ее пыльцу. Оса и орхидея образуют ризому, так как они гетерогенны. Можно сказать, что орхидея имитирует осу, образ которой она воспроизводит означающим образом (мимесис, мимикрия [миметизм], приманка [обманка], и т.д.). Однако, это верно лишь на уровне страт - паралеллизм двух страт, растительная организация одной из которых копирует животную организацию другой. В то же время, речь идет совсем о другом: совсем не об имитации, а о захвате кода, добавочной стоимости кода, возрастание ценности, действительное становление, становление-оса орхидеи, становление-орхидея осы, каждое из этих становлений обеспечивает детерриторизацию одного из определений и ретерриторизацию другого, оба становления сцепляются и сообщаются по циркуляции интенсивностей [напряженностей], которая продвигает территоризацию всегда дальше. Нет ни имитации, ни подобия, есть взрыв двух гетерогенных последовательностей, в линию истечения составленную общей ризомой, которая больше не может быть ни приписана, ни подчинена какому бы то ни было означающему. Реми Шовен хорошо сказал: "Апаралельная эволюция двух существ (etre), которые не имеют абсолютно ничего общего между собой". В более широком смысле, возможно, что схемы эволюции вели бы к отказу от старой модели дерева и происхождения. В некоторых условиях вирус может связываться с зародышевыми клетками и привнести себя как самостоятельный клеточный ген сложного вида; более того, он мог бы сбежать, перейти в клетку совсем другого вида не без того, чтобы принести с собой "генетическую информацию" вирусов первого носителя (например, современные исследования Бенвиниста и Тодаро вируса типа Ц в его двойной связи с ДНК бабуина и ДНК некоторых видов домашних кошек). Схемы эволюции не будут больше создаваться только по моделям древовидного происхождения, идя от менее дифференцированного к более дифференцированному; но следуя ризоме, действуя сразу в гетерогенности, перепрыгивая с одной уже дифференцированной линии к другой. Здесь, кроме того, непараллельная эволюция бабуина и кошки, где один естественно, не модель другого, и другой не копия (становление-бабуин в кошке не значит, что кошка "производит" бабуина). Мы составляем ризому с нашими вирусами или скорее наши вирусы заставляют нас составить ризому с другими животными. Как говорит Француа Якоб, трансферты генетического материала вирусами или другие процессы слияния клеток, имеющих источником разные виды, имеют результаты аналогичные "инцестным связям в античности и в средние века". Поперечные связи между дифференцированными линиями испепеляют генеалогические древа. Всегда искать молекулу или даже субмолекулярную частицу, с которой мы заключаем союз [альянс]. Мы развиваемся и умираем от наших полиморфных и ризоматических гриппов больше, чем от наследственных болезней, которые сами по себе имеют свою наследственность. Ризома есть антигенеалогия.
То же самое для книги и для мира: книга не есть образ мира, следуя укоренившемуся верованию. Книга составляет ризому с миром. Существует непараллельная эволюция книги и мира, книга обеспечивает детерриторизацию мира, но мир осуществляет ретерриторизацию книги, которая в свою очередь детерриторизует себя в мире (если она на это способна и может это). Для феноменов совершенно другой природы мимикрия очень плохой концепт, зависимый от бинарной логики. Крокодил не воспроизводит ствол дерева, так и хамелеон не воспроизводит цветов окружающей среды. Розовая пантера ничего не имитирует она, ничего не воспроизводит, она рисует мир своим цветом, розовый на розовом, это ее становление-мир, способ самой становиться невоспринимаемой, неозначающей, создавать свой разрыв, линию истечения, вести до конца свою "непараллельную эволюцию". Благоразумие растений: даже когда у них есть корни всегда есть внешнее, где они составляют ризому с чем-нибудь еще - с ветром, с животным, с человеком (также и аспект в следствие которого животные сами по себе составляют ризому, и люди тоже и т.д.). "Опьянение [пьянство] как триумфальное вторжение дерева в нас". Всегда следовать ризоме по разрыву, удлиннять, продлевать, ретранслировать линию истечения разнообразить ее до той степени, пока она не станет наиболее абстрактной и искривленной в n-измерениях и изломанных направлениях. Объединять детерриторизированные потоки. Следовать за растениями: мы начнем с фиксации пределов первой линии следуя по кругам сходимости, вокруг последовательных сингулярностей; затем, в пределах этой линии, можно увидеть, устанавливаются ли новые сходимости с новыми точками, расположенными вне пределов и в других направлениях. Писать, делать ризому, увеличивать свою территорию путем детерриторизации, растягивать линию истечения до тех пор, пока она не покроет весь план консистенции в абстрактной машине. "Сначала иди к своему первому растению и там посмотри внимательно как начиная с этого места течет вода потока. Дождь должен был унести семена далеко. Следуй канавам, которые проделала вода, таким образом ты узнаешь направление потока. Теперь ищи растение, которое находится дальше всего от твоего растения в этом направлении. Все те, что растут между этими двумя - твои. Затем, когда те дадут семена, ты сможешь, следуя направлению вод, начиная от каждого из этих растений, увеличить свою территорию". Музыка все время передавала свои линии истечения как и "множества, подлежащие трансформации", даже переиначивая свои собственные коды, которые ее структурируют, превращают в [схему-]дерево; вот почему музыкальная форма вплоть до своих разрывов и распространений сравнима с сорняком и ризомой.
Как движение детерриторизации и процессы ретерриторизации могут не быть относительными, непрерывно разветвляясь, будучи включенными одни в другие? Орхидея детерриторизируется формируя образ, кальку осы; но оса ретерриторизируется в этом образе. Оса детерриторизируется, однако, становясь сама деталью механизма репродукции орхидеи; ретерриторизирует орхидею транспортируя ее пыльцу. Оса и орхидея образуют ризому, так как они гетерогенны. Можно сказать, что орхидея имитирует осу, образ которой она воспроизводит означающим образом (мимесис, мимикрия [миметизм], приманка [обманка], и т.д.). Однако, это верно лишь на уровне страт - паралеллизм двух страт, растительная организация одной из которых копирует животную организацию другой. В то же время, речь идет совсем о другом: совсем не об имитации, а о захвате кода, добавочной стоимости кода, возрастание ценности, действительное становление, становление-оса орхидеи, становление-орхидея осы, каждое из этих становлений обеспечивает детерриторизацию одного из определений и ретерриторизацию другого, оба становления сцепляются и сообщаются по циркуляции интенсивностей [напряженностей], которая продвигает территоризацию всегда дальше. Нет ни имитации, ни подобия, есть взрыв двух гетерогенных последовательностей, в линию истечения составленную общей ризомой, которая больше не может быть ни приписана, ни подчинена какому бы то ни было означающему. Реми Шовен хорошо сказал: "Апаралельная эволюция двух существ (etre), которые не имеют абсолютно ничего общего между собой". В более широком смысле, возможно, что схемы эволюции вели бы к отказу от старой модели дерева и происхождения. В некоторых условиях вирус может связываться с зародышевыми клетками и привнести себя как самостоятельный клеточный ген сложного вида; более того, он мог бы сбежать, перейти в клетку совсем другого вида не без того, чтобы принести с собой "генетическую информацию" вирусов первого носителя (например, современные исследования Бенвиниста и Тодаро вируса типа Ц в его двойной связи с ДНК бабуина и ДНК некоторых видов домашних кошек). Схемы эволюции не будут больше создаваться только по моделям древовидного происхождения, идя от менее дифференцированного к более дифференцированному; но следуя ризоме, действуя сразу в гетерогенности, перепрыгивая с одной уже дифференцированной линии к другой. Здесь, кроме того, непараллельная эволюция бабуина и кошки, где один естественно, не модель другого, и другой не копия (становление-бабуин в кошке не значит, что кошка "производит" бабуина). Мы составляем ризому с нашими вирусами или скорее наши вирусы заставляют нас составить ризому с другими животными. Как говорит Француа Якоб, трансферты генетического материала вирусами или другие процессы слияния клеток, имеющих источником разные виды, имеют результаты аналогичные "инцестным связям в античности и в средние века". Поперечные связи между дифференцированными линиями испепеляют генеалогические древа. Всегда искать молекулу или даже субмолекулярную частицу, с которой мы заключаем союз [альянс]. Мы развиваемся и умираем от наших полиморфных и ризоматических гриппов больше, чем от наследственных болезней, которые сами по себе имеют свою наследственность. Ризома есть антигенеалогия.
То же самое для книги и для мира: книга не есть образ мира, следуя укоренившемуся верованию. Книга составляет ризому с миром. Существует непараллельная эволюция книги и мира, книга обеспечивает детерриторизацию мира, но мир осуществляет ретерриторизацию книги, которая в свою очередь детерриторизует себя в мире (если она на это способна и может это). Для феноменов совершенно другой природы мимикрия очень плохой концепт, зависимый от бинарной логики. Крокодил не воспроизводит ствол дерева, так и хамелеон не воспроизводит цветов окружающей среды. Розовая пантера ничего не имитирует она, ничего не воспроизводит, она рисует мир своим цветом, розовый на розовом, это ее становление-мир, способ самой становиться невоспринимаемой, неозначающей, создавать свой разрыв, линию истечения, вести до конца свою "непараллельную эволюцию". Благоразумие растений: даже когда у них есть корни всегда есть внешнее, где они составляют ризому с чем-нибудь еще - с ветром, с животным, с человеком (также и аспект в следствие которого животные сами по себе составляют ризому, и люди тоже и т.д.). "Опьянение [пьянство] как триумфальное вторжение дерева в нас". Всегда следовать ризоме по разрыву, удлиннять, продлевать, ретранслировать линию истечения разнообразить ее до той степени, пока она не станет наиболее абстрактной и искривленной в n-измерениях и изломанных направлениях. Объединять детерриторизированные потоки. Следовать за растениями: мы начнем с фиксации пределов первой линии следуя по кругам сходимости, вокруг последовательных сингулярностей; затем, в пределах этой линии, можно увидеть, устанавливаются ли новые сходимости с новыми точками, расположенными вне пределов и в других направлениях. Писать, делать ризому, увеличивать свою территорию путем детерриторизации, растягивать линию истечения до тех пор, пока она не покроет весь план консистенции в абстрактной машине. "Сначала иди к своему первому растению и там посмотри внимательно как начиная с этого места течет вода потока. Дождь должен был унести семена далеко. Следуй канавам, которые проделала вода, таким образом ты узнаешь направление потока. Теперь ищи растение, которое находится дальше всего от твоего растения в этом направлении. Все те, что растут между этими двумя - твои. Затем, когда те дадут семена, ты сможешь, следуя направлению вод, начиная от каждого из этих растений, увеличить свою территорию". Музыка все время передавала свои линии истечения как и "множества, подлежащие трансформации", даже переиначивая свои собственные коды, которые ее структурируют, превращают в [схему-]дерево; вот почему музыкальная форма вплоть до своих разрывов и распространений сравнима с сорняком и ризомой.
→5 and 6. Principle of cartography and decalcomania: a rhizome is not
amenable to any structural or generative model. It is a stranger to any idea
of genetic axis or deep structure. A genetic axis is like an objective pivotal
unity upon which successive stages are organized; a deep structure is more
like a base sequence that can be broken down into immediate constituents,
while the unity of the product passes into another, transformational and
subjective, dimension. This does not constitute a departure from the representative
model of the tree, or root—pivotal taproot or fascicles (for example,
Chomsky's "tree" is associated with a base sequence and represents the
process of its own generation in terms of binary logic). A variation on the
oldest form of thought. It is our view that genetic axis and profound structure
are above all infinitely reproducible principles of tracing. All of tree
logic is a logic of tracing and reproduction. In linguistics as in psychoanalysis,
its object is an unconscious that is itself representative, crystallized
into codified complexes, laid out along a genetic axis and distributed
within a syntagmatic structure. Its goal is to describe a de facto state, to
maintain balance in intersubjective relations, or to explore an unconscious
that is already there from the start, lurking in the dark recesses of memory
and language. It consists of tracing, on the basis of an overcoding structure
or supporting axis, something that comes ready-made. The tree articulates
and hierarchizes tracings; tracings are like the leaves of a tree.
The rhizome is altogether different, a map and not a tracing. Make a
map, not a tracing. The orchid does not reproduce the tracing of the wasp;
it forms a map with the wasp, in a rhizome. What distinguishes the map
from the tracing is that it is entirely oriented toward an experimentation in
contact with the real. The map does not reproduce an unconscious closed
in upon itself; it constructs the unconscious. It fosters connections between
fields, the removal of blockages on bodies without organs, the maximum
opening of bodies without organs onto a plane of consistency. It is itself a
part of the rhizome. The map is open and connectable in all of its dimensions;
it is detachable, reversible, susceptible to constant modification. It
can be torn, reversed, adapted to any kind of mounting, reworked by an
individual, group, or social formation. It can be drawn on a wall, conceived
of as a work of art, constructed as a political action or as a meditation. Perhaps
one of the most important characteristics of the rhizome is that it
always has multiple entryways; in this sense, the burrow is an animal rhizome,
and sometimes maintains a clear distinction between the line of
flight as passageway and storage or living strata (cf. the muskrat). A map
has multiple entryways, as opposed to the tracing, which always comes
back "to the same." The map has to do with performance, whereas the tracing
always involves an alleged "competence." Unlike psychoanalysis, psychoanalytic
competence (which confines every desire and statement to a
genetic axis or overcoding structure, and makes infinite, monotonous tracings
of the stages on that axis or the constituents of that structure),
schizoanalysis rejects any idea of pretraced destiny, whatever name is
given to it—divine, anagogic, historical, economic, structural, hereditary,
or syntagmatic. (It is obvious that Melanie Klein has no understanding of
the cartography of one of her child patients, Little Richard, and is content
to make ready-made tracings—Oedipus, the good daddy and the bad
daddy, the bad mommy and the good mommy—while the child makes a
desperate attempt to carry out a performance that the psychoanalyst
totally misconstrues.)9 Drives and part-objects are neither stages on a
genetic axis nor positions in a deep structure; they are political options for
problems, they are entryways and exits, impasses the child lives out politically,
in other words, with all the force of his or her desire.
amenable to any structural or generative model. It is a stranger to any idea
of genetic axis or deep structure. A genetic axis is like an objective pivotal
unity upon which successive stages are organized; a deep structure is more
like a base sequence that can be broken down into immediate constituents,
while the unity of the product passes into another, transformational and
subjective, dimension. This does not constitute a departure from the representative
model of the tree, or root—pivotal taproot or fascicles (for example,
Chomsky's "tree" is associated with a base sequence and represents the
process of its own generation in terms of binary logic). A variation on the
oldest form of thought. It is our view that genetic axis and profound structure
are above all infinitely reproducible principles of tracing. All of tree
logic is a logic of tracing and reproduction. In linguistics as in psychoanalysis,
its object is an unconscious that is itself representative, crystallized
into codified complexes, laid out along a genetic axis and distributed
within a syntagmatic structure. Its goal is to describe a de facto state, to
maintain balance in intersubjective relations, or to explore an unconscious
that is already there from the start, lurking in the dark recesses of memory
and language. It consists of tracing, on the basis of an overcoding structure
or supporting axis, something that comes ready-made. The tree articulates
and hierarchizes tracings; tracings are like the leaves of a tree.
The rhizome is altogether different, a map and not a tracing. Make a
map, not a tracing. The orchid does not reproduce the tracing of the wasp;
it forms a map with the wasp, in a rhizome. What distinguishes the map
from the tracing is that it is entirely oriented toward an experimentation in
contact with the real. The map does not reproduce an unconscious closed
in upon itself; it constructs the unconscious. It fosters connections between
fields, the removal of blockages on bodies without organs, the maximum
opening of bodies without organs onto a plane of consistency. It is itself a
part of the rhizome. The map is open and connectable in all of its dimensions;
it is detachable, reversible, susceptible to constant modification. It
can be torn, reversed, adapted to any kind of mounting, reworked by an
individual, group, or social formation. It can be drawn on a wall, conceived
of as a work of art, constructed as a political action or as a meditation. Perhaps
one of the most important characteristics of the rhizome is that it
always has multiple entryways; in this sense, the burrow is an animal rhizome,
and sometimes maintains a clear distinction between the line of
flight as passageway and storage or living strata (cf. the muskrat). A map
has multiple entryways, as opposed to the tracing, which always comes
back "to the same." The map has to do with performance, whereas the tracing
always involves an alleged "competence." Unlike psychoanalysis, psychoanalytic
competence (which confines every desire and statement to a
genetic axis or overcoding structure, and makes infinite, monotonous tracings
of the stages on that axis or the constituents of that structure),
schizoanalysis rejects any idea of pretraced destiny, whatever name is
given to it—divine, anagogic, historical, economic, structural, hereditary,
or syntagmatic. (It is obvious that Melanie Klein has no understanding of
the cartography of one of her child patients, Little Richard, and is content
to make ready-made tracings—Oedipus, the good daddy and the bad
daddy, the bad mommy and the good mommy—while the child makes a
desperate attempt to carry out a performance that the psychoanalyst
totally misconstrues.)9 Drives and part-objects are neither stages on a
genetic axis nor positions in a deep structure; they are political options for
problems, they are entryways and exits, impasses the child lives out politically,
in other words, with all the force of his or her desire.
0 4. Принцип неозначающего разрыва: против всех слишком значимых разрезов, которые разъединяют структуры или пересекают одну из них. Ризома может быть сломана, разбита в каком-либо месте, она возобновляется, следуя той или иной своей линии, а также следуя другим линиям. На муравьях все не заканчивается, так как они образуют животную ризому большая часть которой может быть уничтожена без того, чтобы ризома перестала сама себя восстанавливать. Вся ризома целиком включает в себя линии сегментарности, по которым она стратифицирована, территориализована, организована, означена, признана в этом качестве и т.д.; но также и линии детерриторизации, по которым она непрерывно истекает. Каждый раз, когда линии сегментарности взрываются в линию истечения, в ризоме образуется разрыв, но и эта линия истечения составит часть ризомы. Эти линии без конца отсылают одни к другим. Поэтому никогда нельзя полностью отдаться дуализму или дихотомии, даже под рудиментарной формой доброго или злого [плохого или хорошего]. Мы создаем разрыв, проводим линию истечения, но всегда есть риск найти на ней формирования, которые воссоздают целое; образования, которые возвращают власть одному означающему; переобозначения, которые реконституируют субъект [сюжет] - все, что угодно - от эдиповых поползновений [дословно -подземный выход на поверхность] до реальных проявлений фашизма. Группы людей и отдельные индивиды содержат в себе микрофашизмы, которые не требуют ничего, кроме кристаллизации. Да, пырей, тоже ризома. Хорошее и плохое не могут быть чем-то, кроме как результатами активного выбора [селекции], вновь и вновь совершающегося во времени.
Как движение детерриторизации и процессы ретерриторизации могут не быть относительными, непрерывно разветвляясь, будучи включенными одни в другие? Орхидея детерриторизируется формируя образ, кальку осы; но оса ретерриторизируется в этом образе. Оса детерриторизируется, однако, становясь сама деталью механизма репродукции орхидеи; ретерриторизирует орхидею транспортируя ее пыльцу. Оса и орхидея образуют ризому, так как они гетерогенны. Можно сказать, что орхидея имитирует осу, образ которой она воспроизводит означающим образом (мимесис, мимикрия [миметизм], приманка [обманка], и т.д.). Однако, это верно лишь на уровне страт - паралеллизм двух страт, растительная организация одной из которых копирует животную организацию другой. В то же время, речь идет совсем о другом: совсем не об имитации, а о захвате кода, добавочной стоимости кода, возрастание ценности, действительное становление, становление-оса орхидеи, становление-орхидея осы, каждое из этих становлений обеспечивает детерриторизацию одного из определений и ретерриторизацию другого, оба становления сцепляются и сообщаются по циркуляции интенсивностей [напряженностей], которая продвигает территоризацию всегда дальше. Нет ни имитации, ни подобия, есть взрыв двух гетерогенных последовательностей, в линию истечения составленную общей ризомой, которая больше не может быть ни приписана, ни подчинена какому бы то ни было означающему. Реми Шовен хорошо сказал: "Апаралельная эволюция двух существ (etre), которые не имеют абсолютно ничего общего между собой". В более широком смысле, возможно, что схемы эволюции вели бы к отказу от старой модели дерева и происхождения. В некоторых условиях вирус может связываться с зародышевыми клетками и привнести себя как самостоятельный клеточный ген сложного вида; более того, он мог бы сбежать, перейти в клетку совсем другого вида не без того, чтобы принести с собой "генетическую информацию" вирусов первого носителя (например, современные исследования Бенвиниста и Тодаро вируса типа Ц в его двойной связи с ДНК бабуина и ДНК некоторых видов домашних кошек). Схемы эволюции не будут больше создаваться только по моделям древовидного происхождения, идя от менее дифференцированного к более дифференцированному; но следуя ризоме, действуя сразу в гетерогенности, перепрыгивая с одной уже дифференцированной линии к другой. Здесь, кроме того, непараллельная эволюция бабуина и кошки, где один естественно, не модель другого, и другой не копия (становление-бабуин в кошке не значит, что кошка "производит" бабуина). Мы составляем ризому с нашими вирусами или скорее наши вирусы заставляют нас составить ризому с другими животными. Как говорит Француа Якоб, трансферты генетического материала вирусами или другие процессы слияния клеток, имеющих источником разные виды, имеют результаты аналогичные "инцестным связям в античности и в средние века". Поперечные связи между дифференцированными линиями испепеляют генеалогические древа. Всегда искать молекулу или даже субмолекулярную частицу, с которой мы заключаем союз [альянс]. Мы развиваемся и умираем от наших полиморфных и ризоматических гриппов больше, чем от наследственных болезней, которые сами по себе имеют свою наследственность. Ризома есть антигенеалогия.
То же самое для книги и для мира: книга не есть образ мира, следуя укоренившемуся верованию. Книга составляет ризому с миром. Существует непараллельная эволюция книги и мира, книга обеспечивает детерриторизацию мира, но мир осуществляет ретерриторизацию книги, которая в свою очередь детерриторизует себя в мире (если она на это способна и может это). Для феноменов совершенно другой природы мимикрия очень плохой концепт, зависимый от бинарной логики. Крокодил не воспроизводит ствол дерева, так и хамелеон не воспроизводит цветов окружающей среды. Розовая пантера ничего не имитирует она, ничего не воспроизводит, она рисует мир своим цветом, розовый на розовом, это ее становление-мир, способ самой становиться невоспринимаемой, неозначающей, создавать свой разрыв, линию истечения, вести до конца свою "непараллельную эволюцию". Благоразумие растений: даже когда у них есть корни всегда есть внешнее, где они составляют ризому с чем-нибудь еще - с ветром, с животным, с человеком (также и аспект в следствие которого животные сами по себе составляют ризому, и люди тоже и т.д.). "Опьянение [пьянство] как триумфальное вторжение дерева в нас". Всегда следовать ризоме по разрыву, удлиннять, продлевать, ретранслировать линию истечения разнообразить ее до той степени, пока она не станет наиболее абстрактной и искривленной в n-измерениях и изломанных направлениях. Объединять детерриторизированные потоки. Следовать за растениями: мы начнем с фиксации пределов первой линии следуя по кругам сходимости, вокруг последовательных сингулярностей; затем, в пределах этой линии, можно увидеть, устанавливаются ли новые сходимости с новыми точками, расположенными вне пределов и в других направлениях. Писать, делать ризому, увеличивать свою территорию путем детерриторизации, растягивать линию истечения до тех пор, пока она не покроет весь план консистенции в абстрактной машине. "Сначала иди к своему первому растению и там посмотри внимательно как начиная с этого места течет вода потока. Дождь должен был унести семена далеко. Следуй канавам, которые проделала вода, таким образом ты узнаешь направление потока. Теперь ищи растение, которое находится дальше всего от твоего растения в этом направлении. Все те, что растут между этими двумя - твои. Затем, когда те дадут семена, ты сможешь, следуя направлению вод, начиная от каждого из этих растений, увеличить свою территорию". Музыка все время передавала свои линии истечения как и "множества, подлежащие трансформации", даже переиначивая свои собственные коды, которые ее структурируют, превращают в [схему-]дерево; вот почему музыкальная форма вплоть до своих разрывов и распространений сравнима с сорняком и ризомой.
Как движение детерриторизации и процессы ретерриторизации могут не быть относительными, непрерывно разветвляясь, будучи включенными одни в другие? Орхидея детерриторизируется формируя образ, кальку осы; но оса ретерриторизируется в этом образе. Оса детерриторизируется, однако, становясь сама деталью механизма репродукции орхидеи; ретерриторизирует орхидею транспортируя ее пыльцу. Оса и орхидея образуют ризому, так как они гетерогенны. Можно сказать, что орхидея имитирует осу, образ которой она воспроизводит означающим образом (мимесис, мимикрия [миметизм], приманка [обманка], и т.д.). Однако, это верно лишь на уровне страт - паралеллизм двух страт, растительная организация одной из которых копирует животную организацию другой. В то же время, речь идет совсем о другом: совсем не об имитации, а о захвате кода, добавочной стоимости кода, возрастание ценности, действительное становление, становление-оса орхидеи, становление-орхидея осы, каждое из этих становлений обеспечивает детерриторизацию одного из определений и ретерриторизацию другого, оба становления сцепляются и сообщаются по циркуляции интенсивностей [напряженностей], которая продвигает территоризацию всегда дальше. Нет ни имитации, ни подобия, есть взрыв двух гетерогенных последовательностей, в линию истечения составленную общей ризомой, которая больше не может быть ни приписана, ни подчинена какому бы то ни было означающему. Реми Шовен хорошо сказал: "Апаралельная эволюция двух существ (etre), которые не имеют абсолютно ничего общего между собой". В более широком смысле, возможно, что схемы эволюции вели бы к отказу от старой модели дерева и происхождения. В некоторых условиях вирус может связываться с зародышевыми клетками и привнести себя как самостоятельный клеточный ген сложного вида; более того, он мог бы сбежать, перейти в клетку совсем другого вида не без того, чтобы принести с собой "генетическую информацию" вирусов первого носителя (например, современные исследования Бенвиниста и Тодаро вируса типа Ц в его двойной связи с ДНК бабуина и ДНК некоторых видов домашних кошек). Схемы эволюции не будут больше создаваться только по моделям древовидного происхождения, идя от менее дифференцированного к более дифференцированному; но следуя ризоме, действуя сразу в гетерогенности, перепрыгивая с одной уже дифференцированной линии к другой. Здесь, кроме того, непараллельная эволюция бабуина и кошки, где один естественно, не модель другого, и другой не копия (становление-бабуин в кошке не значит, что кошка "производит" бабуина). Мы составляем ризому с нашими вирусами или скорее наши вирусы заставляют нас составить ризому с другими животными. Как говорит Француа Якоб, трансферты генетического материала вирусами или другие процессы слияния клеток, имеющих источником разные виды, имеют результаты аналогичные "инцестным связям в античности и в средние века". Поперечные связи между дифференцированными линиями испепеляют генеалогические древа. Всегда искать молекулу или даже субмолекулярную частицу, с которой мы заключаем союз [альянс]. Мы развиваемся и умираем от наших полиморфных и ризоматических гриппов больше, чем от наследственных болезней, которые сами по себе имеют свою наследственность. Ризома есть антигенеалогия.
То же самое для книги и для мира: книга не есть образ мира, следуя укоренившемуся верованию. Книга составляет ризому с миром. Существует непараллельная эволюция книги и мира, книга обеспечивает детерриторизацию мира, но мир осуществляет ретерриторизацию книги, которая в свою очередь детерриторизует себя в мире (если она на это способна и может это). Для феноменов совершенно другой природы мимикрия очень плохой концепт, зависимый от бинарной логики. Крокодил не воспроизводит ствол дерева, так и хамелеон не воспроизводит цветов окружающей среды. Розовая пантера ничего не имитирует она, ничего не воспроизводит, она рисует мир своим цветом, розовый на розовом, это ее становление-мир, способ самой становиться невоспринимаемой, неозначающей, создавать свой разрыв, линию истечения, вести до конца свою "непараллельную эволюцию". Благоразумие растений: даже когда у них есть корни всегда есть внешнее, где они составляют ризому с чем-нибудь еще - с ветром, с животным, с человеком (также и аспект в следствие которого животные сами по себе составляют ризому, и люди тоже и т.д.). "Опьянение [пьянство] как триумфальное вторжение дерева в нас". Всегда следовать ризоме по разрыву, удлиннять, продлевать, ретранслировать линию истечения разнообразить ее до той степени, пока она не станет наиболее абстрактной и искривленной в n-измерениях и изломанных направлениях. Объединять детерриторизированные потоки. Следовать за растениями: мы начнем с фиксации пределов первой линии следуя по кругам сходимости, вокруг последовательных сингулярностей; затем, в пределах этой линии, можно увидеть, устанавливаются ли новые сходимости с новыми точками, расположенными вне пределов и в других направлениях. Писать, делать ризому, увеличивать свою территорию путем детерриторизации, растягивать линию истечения до тех пор, пока она не покроет весь план консистенции в абстрактной машине. "Сначала иди к своему первому растению и там посмотри внимательно как начиная с этого места течет вода потока. Дождь должен был унести семена далеко. Следуй канавам, которые проделала вода, таким образом ты узнаешь направление потока. Теперь ищи растение, которое находится дальше всего от твоего растения в этом направлении. Все те, что растут между этими двумя - твои. Затем, когда те дадут семена, ты сможешь, следуя направлению вод, начиная от каждого из этих растений, увеличить свою территорию". Музыка все время передавала свои линии истечения как и "множества, подлежащие трансформации", даже переиначивая свои собственные коды, которые ее структурируют, превращают в [схему-]дерево; вот почему музыкальная форма вплоть до своих разрывов и распространений сравнима с сорняком и ризомой.
→3. Principle of multiplicity: it is only when the multiple is effectively
treated as a substantive, "multiplicity," that it ceases to have any relation to
the One as subject or object, natural or spiritual reality, image and world.
Multiplicities are rhizomatic, and expose arborescent pseudomultiplicities
for what they are. There is no unity to serve as a pivot in the object,
or to divide in the subject. There is not even the unity to abort in the object
or "return" in the subject. A multiplicity has neither subject nor object,
only determinations, magnitudes, and dimensions that cannot increase in
number without the multiplicity changing in nature (the laws of combination
therefore increase in number as the multiplicity grows). Puppet
strings, as a rhizome or multiplicity, are tied not to the supposed will of an
artist or puppeteer but to a multiplicity of nerve fibers, which form another
puppet in other dimensions connected to the first: "Call the strings or
rods that move the puppet the weave. It might be objected that its multiplicity
resides in the person of the actor, who projects it into the text.
Granted; but the actor's nerve fibers in turn form a weave. And they fall
through the gray matter, the grid, into the undifferentiated... . The interplay
approximates the pure activity of weavers attributed in myth to the
Fates or Norns."3 An assemblage is precisely this increase in the dimensions
of a multiplicity that necessarily changes in nature as it expands its
connections. There are no points or positions in a rhizome, such as those
found in a structure, tree, or root. There are only lines. When Glenn Gould
speeds up the performance of a piece, he is not just displaying virtuosity, he
is transforming the musical points into lines, he is making the whole piece
proliferate. The number is no longer a universal concept measuring elements
according to their emplacement in a given dimension, but has itself
become a multiplicity that varies according to the dimensions considered
(the primacy of the domain over a complex of numbers attached to that
domain). We do not have units (unites) of measure, only multiplicities or
varieties of measurement. The notion of unity (unite) appears only when
there is a power takeover in the multiplicity by the signifier or a corresponding
subjectification proceeding: This is the case for a pivot-unity
forming the basis for a set of biunivocal relationships between objective
elements or points, or for the One that divides following the law of a binary
logic of differentiation in the subject. Unity always operates in an empty
dimension supplementary to that of the system considered (overcoding).
The point is that a rhizome or multiplicity never allows itself to be
overcoded, never has available a supplementary dimension over and
above its number of lines, that is, over and above the multiplicity of numbers
attached to those lines. All multiplicities are flat, in the sense that they
fill or occupy all of their dimensions: we will therefore speak of a plane of
consistency of multiplicities, even though the dimensions of this "plane"
increase with the number of connections that are made on it. Multiplicities
are defined by the outside: by the abstract line, the line of flight or
deterritorialization according to which they change in nature and connect
with other multiplicities. The plane of consistency (grid) is the outside of
all multiplicities. The line of flight marks: the reality of a finite number of
dimensions that the multiplicity effectively fills; the impossibility of a supplementary
dimension, unless the multiplicity is transformed by the line of
flight; the possibility and necessity of flattening all of the multiplicities on
a single plane of consistency or exteriority, regardless of their number of
dimensions. The ideal for a book would be to lay everything out on a plane
of exteriority of this kind, on a single page, the same sheet: lived events, historical
determinations, concepts, individuals, groups, social formations.
Kleist invented a writing of this type, a broken chain of affects and variable
speeds, with accelerations and transformations, always in a relation with
the outside. Open rings. His texts, therefore, are opposed in every way to
the classical or romantic book constituted by the interiority of a substance
or subject. The war machine-book against the State apparatus-book. Flat
multiplicities ofn dimensions are asignifying and asubjective. They are
designated by indefinite articles, or rather by partitives (some couchgrass,
some of a rhizome . ..).
treated as a substantive, "multiplicity," that it ceases to have any relation to
the One as subject or object, natural or spiritual reality, image and world.
Multiplicities are rhizomatic, and expose arborescent pseudomultiplicities
for what they are. There is no unity to serve as a pivot in the object,
or to divide in the subject. There is not even the unity to abort in the object
or "return" in the subject. A multiplicity has neither subject nor object,
only determinations, magnitudes, and dimensions that cannot increase in
number without the multiplicity changing in nature (the laws of combination
therefore increase in number as the multiplicity grows). Puppet
strings, as a rhizome or multiplicity, are tied not to the supposed will of an
artist or puppeteer but to a multiplicity of nerve fibers, which form another
puppet in other dimensions connected to the first: "Call the strings or
rods that move the puppet the weave. It might be objected that its multiplicity
resides in the person of the actor, who projects it into the text.
Granted; but the actor's nerve fibers in turn form a weave. And they fall
through the gray matter, the grid, into the undifferentiated... . The interplay
approximates the pure activity of weavers attributed in myth to the
Fates or Norns."3 An assemblage is precisely this increase in the dimensions
of a multiplicity that necessarily changes in nature as it expands its
connections. There are no points or positions in a rhizome, such as those
found in a structure, tree, or root. There are only lines. When Glenn Gould
speeds up the performance of a piece, he is not just displaying virtuosity, he
is transforming the musical points into lines, he is making the whole piece
proliferate. The number is no longer a universal concept measuring elements
according to their emplacement in a given dimension, but has itself
become a multiplicity that varies according to the dimensions considered
(the primacy of the domain over a complex of numbers attached to that
domain). We do not have units (unites) of measure, only multiplicities or
varieties of measurement. The notion of unity (unite) appears only when
there is a power takeover in the multiplicity by the signifier or a corresponding
subjectification proceeding: This is the case for a pivot-unity
forming the basis for a set of biunivocal relationships between objective
elements or points, or for the One that divides following the law of a binary
logic of differentiation in the subject. Unity always operates in an empty
dimension supplementary to that of the system considered (overcoding).
The point is that a rhizome or multiplicity never allows itself to be
overcoded, never has available a supplementary dimension over and
above its number of lines, that is, over and above the multiplicity of numbers
attached to those lines. All multiplicities are flat, in the sense that they
fill or occupy all of their dimensions: we will therefore speak of a plane of
consistency of multiplicities, even though the dimensions of this "plane"
increase with the number of connections that are made on it. Multiplicities
are defined by the outside: by the abstract line, the line of flight or
deterritorialization according to which they change in nature and connect
with other multiplicities. The plane of consistency (grid) is the outside of
all multiplicities. The line of flight marks: the reality of a finite number of
dimensions that the multiplicity effectively fills; the impossibility of a supplementary
dimension, unless the multiplicity is transformed by the line of
flight; the possibility and necessity of flattening all of the multiplicities on
a single plane of consistency or exteriority, regardless of their number of
dimensions. The ideal for a book would be to lay everything out on a plane
of exteriority of this kind, on a single page, the same sheet: lived events, historical
determinations, concepts, individuals, groups, social formations.
Kleist invented a writing of this type, a broken chain of affects and variable
speeds, with accelerations and transformations, always in a relation with
the outside. Open rings. His texts, therefore, are opposed in every way to
the classical or romantic book constituted by the interiority of a substance
or subject. The war machine-book against the State apparatus-book. Flat
multiplicities ofn dimensions are asignifying and asubjective. They are
designated by indefinite articles, or rather by partitives (some couchgrass,
some of a rhizome . ..).
0 3. Принцип множественности: только когда множественное действительно используется как субстантив, множественность, - нет больше никакого отнесения к Единому (Un), как к субъекту и объекту, как к природной или духовной реальности, к образу и миру. Множества ризоматичны и изобличают древовидные псевдо-множества. Не существует ни единства, которое бы служило стержнем в объекте, ни такого, которое бы разделялось в субъекте. Не для того ли единство отсутствует, чтобы отторгнуться вобъекте и чтобы "взвратиться" в субъект. У множественности нет ни субъекта, ни объекта, есть только определения, величины, измерения, которые не могут множиться, без того, чтобы она изменила свою природу (таким образом, законы комбинации пересекаются с множестенностью). Нити марионетки так же как ризомы или множественности не отсылают к предполагаемой воле артиста кукловода, но к множественности нервных окончаний, которые образуют в свою очередь другую марионетку, следуя другим измерениям, связанным с первыми: "Назовем нити или прутики (tiges), которые двигают марионетками - переплетением (la tram). Можно было бы возразить, что его множественноть берет начало в личности актера, который проецирует ее в текст. Таким образом, нервные окончания в свою очередь формируют переплетение (une tram). И они погружаются в серую массу, сплетаются вплоть до неразличенности… Эта игра начинает напоминать работу прях, работу, которую мифы приписывают Паркам и Норнам". Устройство есть именно это пересечение измерений во множественности, которое с необходимостью меняется в той степени, в какой она увеличивает количество своих связей. В ризоме нет точек или позиций, которые мы находим в структуре, дереве или корне. Есть только линии. Когда Глен Гульд ускоряет исполнение [музыкального] фрагмента, он не просто демонстрирует виртуозность, он трансформирует музыкальные точки в линии и таким образом распространяет на них целостность. То, что число перестало быть универсальным концептом, который соразмеряет элементы согласно их месту в каком-либо измерении для того, чтобы самому стать множеством, изменяемым по указанными измерениям (примат области (domainе) над совокупностью (сomplexе) чисел, принадлежащих этой области). У нас нет единиц измерения, только множества или разновидности меры. Понятие единства (notion dunite) появляется только тогда, когда во множестве проиcходит захват власти означаемым, или в процессе, соответствующем субъективации: таким образом, единство-стержень, которое фундирует единство дву-однозначных отношений между элементами или объективными точками, или Единое (lUn), который делится, следуя закону бинарной логики дифференциации в субъекте. Единство (lunite) всегда действует в лоне пустого измерения, дополнительного к измерению рассматриваемой системы (сверх-кодирование). Но в этом-то и дело, ризома или множественность не позволяет себя сверхкодировать, она никогда не располагает измерением дополнительным к количеству своих линий, то есть, ко множественности чисел, связанных с этими линиями. Все эти множества плоские, поскольку они равномерно заполняют и наполняют все свои измерения: таким образом, мы будем говорить об определенном плане консистенции множественностей, хотя этот "план" будет иметь увеличивающееся число измерений, соответствующих числу связей, которые на нем устанавливаются. Множественности определяются через внешнее, посредством абстрактной линии, линии истечения, или детерриторизации, следуя которой они изменяют свою природу, образуя связи с другими [множественностями]. План консистенции (grill (решетка)) есть внешняя сторона всех множеств. Линия истечения маркирует одновременно реальность числа конечных измерений, которые в действительности наполняются множественностью; и невозможность (возникновения любого) дополнительного измерения без того, чтобы это множественность трансформировалась следуюя этой линии; возможность и необходимость уплощения всех этих множеств на один и тот же план консистенции или овнешнения какими бы ни были их измерения. Идеалом книги было бы разложить все вещи на один такой внешний план, на одну единственную страницу на ту же самую плоскость (plage): прожитые события, исторические определения, мыслительные концепты, индивиды, группы и социальные формации (общественные образования). Клейст изобрел письмо такого типа, последовательность, нарушенная аффектами, с разнообразными скоростями стремительности (осадками (химич.)) и трансформациями, всегда в связи со внешним. Разомкнутые кольца. Также эти тексты во всех отношених противопоставлены классической и романтической книге, составленной через внутреннее субстанции или субъекта. Книга-машина войны против книги-аппарата государства. Плоские множественности n-измерений неозначающие и безличные. Они обозначаются с помощью неопределенных или скорее частичных артиклей ((немного) пырея, (немного) ризомы… (cest du chiendent, du rhizome…)).
→1 and 2. Principles of connection and heterogeneity: any point of a rhizome
can be connected to anything other, and must be. This is very different
from the tree or root, which plots a point, fixes an order. The linguistic
tree on the Chomsky model still begins at a point S and proceeds by dichotomy.
On the contrary, not every trait in a rhizome is necessarily linked to a
linguistic feature: semiotic chains of every nature are connected to very
diverse modes of coding (biological, political, economic, etc.) that bring
into play not only different regimes of signs but also states of things of differing
status. Collective assemblages of enunciation function directly
within machinic assemblages; it is not impossible to make a radical break
between regimes of signs and their objects. Even when linguistics claims to
confine itself to what is explicit and to make no presuppositions about language,
it is still in the sphere of a discourse implying particular modes of
assemblage and types of social power. Chomsky's grammaticality, the categorical
S symbol that dominates every sentence, is more fundamentally a
marker of power than a syntactic marker: you will construct grammatically
correct sentences, you will divide each statement into a noun phrase and a
verb phrase (first dichotomy . . .). Our criticism of these linguistic models
is not that they are too abstract but, on the contrary, that they are not
abstract enough, that they do not reach the abstract machine that connects
a language to the semantic and pragmatic contents of statements, to collective
assemblages of enunciation, to a whole micropolitics of the social
field. A rhizome ceaselessly establishes connections between semiotic
chains, organizations of power, and circumstances relative to the arts, sciences,
and social struggles. A semiotic chain is like a tuber agglomerating
very diverse acts, not only linguistic, but also perceptive, mimetic,
gestural, and cognitive: there is no language in itself, nor are there any linguistic
universals, only a throng of dialects, patois, slangs, and specialized
languages. There is no ideal speaker-listener, any more than there is a
homogeneous linguistic community. Language is, in Weinreich's words,
"an essentially heterogeneous reality."1 There is no mother tongue, only a
power takeover by a dominant language within a political multiplicity.
Language stabilizes around a parish, a bishopric, a capital. It forms a bulb.
It evolves by subterranean stems and flows, along river valleys or train
tracks; it spreads like a patch of oil.2 It is always possible to break a language
down into internal structural elements, an undertaking not fundamentally
different from a search for roots. There is always something genealogical
about a tree. It is not a method for the people. A method of the rhizome
type, on the contrary, can analyze language only by decentering it onto
other dimensions and other registers. A language is never closed upon
itself, except as a function of impotence.
can be connected to anything other, and must be. This is very different
from the tree or root, which plots a point, fixes an order. The linguistic
tree on the Chomsky model still begins at a point S and proceeds by dichotomy.
On the contrary, not every trait in a rhizome is necessarily linked to a
linguistic feature: semiotic chains of every nature are connected to very
diverse modes of coding (biological, political, economic, etc.) that bring
into play not only different regimes of signs but also states of things of differing
status. Collective assemblages of enunciation function directly
within machinic assemblages; it is not impossible to make a radical break
between regimes of signs and their objects. Even when linguistics claims to
confine itself to what is explicit and to make no presuppositions about language,
it is still in the sphere of a discourse implying particular modes of
assemblage and types of social power. Chomsky's grammaticality, the categorical
S symbol that dominates every sentence, is more fundamentally a
marker of power than a syntactic marker: you will construct grammatically
correct sentences, you will divide each statement into a noun phrase and a
verb phrase (first dichotomy . . .). Our criticism of these linguistic models
is not that they are too abstract but, on the contrary, that they are not
abstract enough, that they do not reach the abstract machine that connects
a language to the semantic and pragmatic contents of statements, to collective
assemblages of enunciation, to a whole micropolitics of the social
field. A rhizome ceaselessly establishes connections between semiotic
chains, organizations of power, and circumstances relative to the arts, sciences,
and social struggles. A semiotic chain is like a tuber agglomerating
very diverse acts, not only linguistic, but also perceptive, mimetic,
gestural, and cognitive: there is no language in itself, nor are there any linguistic
universals, only a throng of dialects, patois, slangs, and specialized
languages. There is no ideal speaker-listener, any more than there is a
homogeneous linguistic community. Language is, in Weinreich's words,
"an essentially heterogeneous reality."1 There is no mother tongue, only a
power takeover by a dominant language within a political multiplicity.
Language stabilizes around a parish, a bishopric, a capital. It forms a bulb.
It evolves by subterranean stems and flows, along river valleys or train
tracks; it spreads like a patch of oil.2 It is always possible to break a language
down into internal structural elements, an undertaking not fundamentally
different from a search for roots. There is always something genealogical
about a tree. It is not a method for the people. A method of the rhizome
type, on the contrary, can analyze language only by decentering it onto
other dimensions and other registers. A language is never closed upon
itself, except as a function of impotence.
0 1 и 2 Принципы сцепления и гетерогенности: любое место ризомы может и должно быть присоединено к любому другому её месту. Это очень отличается от дерева или корня, которые фиксируют место, порядок. Лингвистическое древо Хомского начинается в точке S и действует далее по дихотомии. В ризоме наоборот - каждая черта не отсылает с необходимостью к лингвистической черте: семиотические звенья любой природы связаны здесь с самыми разными способами кодировки, биологическими, политическими, экономическими звеньями и т.д., пуская в ход не только регистры различных знаков, но также и статусы положений вещей. На самом деле общественные устройства высказывания (agencements collectifs denonciation) функционируют напрямую в машинных устройствах, и невозможно установать радикальный разрыв между регистрами знаков и их объектами. В лингвистике, даже когда мы претендуем на то, что придерживаемся недвусмысленного, и ничего заранее не предполагаем о языке, мы остаёмся внутри таких сфер дискурса, которые имплицитно содержат ещё и особые общественные виды устройств (modes dagencement) и особые общественные типы власти (types de pouvoir sociaux particuliers). Грамматичность Хомского, категориальный символ S, который доминирует во всех фразах, прежде всего является маркёром власти, ещё до того как стать синтаксическим маркёром: ты составишь фразы грамматически корректно, ты разделишь высказывание на номинативную и вербальную синтагмы (первая дихотомия…). Этим лингвистическим моделям не ставится в вину чрезмерная абстрактность, как раз наоборот её недостаток, недостижение уровня абстрактной машины, которая осуществляет связь языка с семантическим и прагматическим содержанием высказываний, с коллективными устройствами (agenсemens) высказывания, со всей микрополитикой социального поля. Ризома непрестанно соединяет семиотические звенья организации власти, обстоятельства, отсылающие к искусству, наукам или классовой борьбе. Семиотическое звено напоминает клубень, связывающий очень разные акты: лингвистические, но также перцептивные, мимические, жестуальные, когитативные: не бывает ни языка в себе, ни универсальности языка (language), но есть состязание диалектов, patios, жаргонов и специальных языков. Не существует идеального говорящего-слушающего, так же как и нет однородного языкового сообщества. Язык по формуле Вайнрайха представляет собой "реальность, сущностно гетерогенную". Не существует языка-матери, но есть захват власти языком, доминирующим в политическом многообразии. Язык сосредотачивается вокруг одного прихода, епархии или столицы. Он образует луковицу. Он развивается за счет подземных стеблей (tige) и потоков. Вдоль речных долин или железнодорожных линий, он перемещается пятнами масла. Всегда можно сломать язык на внутренние структурные элементы, что фундаментальным образом не отличается от поиска корней. В древе всегда есть что-то генеалогическое, это не популярный метод. Наоборот, метод по типу ризомы не может анализировать язык иначе, чем децентрируя его в других измерениях и регистрах. Язык стягивается сам на себя, становясь беспомощным.
→The radicle-system, or fascicular root, is the second figure of the book,
to which our modernity pays willing allegiance. This time, the principal
root has aborted, or its tip has been destroyed; an immediate, indefinite
multiplicity of secondary roots grafts onto it and undergoes a flourishing
development. This time, natural reality is what aborts the principal root,
but the root's unity subsists, as past or yet to come, as possible. We must ask
if reflexive, spiritual reality does not compensate for this state of things by
demanding an even more comprehensive secret unity, or a more extensive
totality. Take William Burroughs's cut-up method: the folding of one text
onto another, which constitutes multiple and even adventitious roots (like
a cutting), implies a supplementary dimension to that of the texts under
consideration. In this supplementary dimension of folding, unity continues
its spiritual labor. That is why the most resolutely fragmented work can
also be presented as the Total Work or Magnum Opus. Most modern methods
for making series proliferate or a multiplicity grow are perfectly valid
in one direction, for example, a linear direction, whereas a unity of
totalization asserts itself even more firmly in another, circular or cyclic,
dimension. Whenever a multiplicity is taken up in a structure, its growth is
offset by a reduction in its laws of combination. The abortionists of unity
are indeed angel makers, doctores angelici, because they affirm a properly
angelic and superior unity. Joyce's words, accurately described as having
"multiple roots," shatter the linear unity of the word, even of language,
only to posit a cyclic unity of the sentence, text, or knowledge. Nietzsche's
aphorisms shatter the linear unity of knowledge, only to invoke the cyclic
unity of the eternal return, present as the nonknown in thought. This is as
much as to say that the fascicular system does not really break with dualism,
with the complementarity between a subject and an object, a natural
reality and a spiritual reality: unity is consistently thwarted and obstructed
in the object, while a new type of unity triumphs in the subject. The world
has lost its pivot; the subject can no longer even dichotomize, but accedes
to a higher unity, of ambivalence or overdetermination, in an always supplementary
dimension to that of its object. The world has become chaos,
but the book remains the image of the world: radicle-chaosmos rather than
root-cosmos. A strange mystification: a book all the more total for being
fragmented. At any rate, what a vapid idea, the book as the image of the
world. In truth, it is not enough to say, "Long live the multiple," difficult as
it is to raise that cry. No typographical, lexical, or even syntactical cleverness
is enough to make it heard. The multiple must be made, not by always
adding a higher dimension, but rather in the simplest of ways, by dint of
sobriety, with the number of dimensions one already has available—
always n - 1 (the only way the one belongs to the multiple: always subtracted).
Subtract the unique from the multiplicity to be constituted; write
at n - 1 dimensions. A system of this kind could be called a rhizome. A rhizome
as subterranean stem is absolutely different from roots and radicles.
Bulbs and tubers are rhizomes. Plants with roots or radicles may be
rhizomorphic in other respects altogether: the question is whether plant
life in its specificity is not entirely rhizomatic. Even some animals are, in
their pack form. Rats are rhizomes. Burrows are too, in all of their functions
of shelter, supply, movement, evasion, and breakout. The rhizome
itself assumes very diverse forms, from ramified surface extension in all
directions to concretion into bulbs and tubers. When rats swarm over each
other. The rhizome includes the best and the worst: potato and couchgrass,
or the weed. Animal and plant, couchgrass is crabgrass. We get the distinct
feeling that we will convince no one unless we enumerate certain approximate
characteristics of the rhizome.
to which our modernity pays willing allegiance. This time, the principal
root has aborted, or its tip has been destroyed; an immediate, indefinite
multiplicity of secondary roots grafts onto it and undergoes a flourishing
development. This time, natural reality is what aborts the principal root,
but the root's unity subsists, as past or yet to come, as possible. We must ask
if reflexive, spiritual reality does not compensate for this state of things by
demanding an even more comprehensive secret unity, or a more extensive
totality. Take William Burroughs's cut-up method: the folding of one text
onto another, which constitutes multiple and even adventitious roots (like
a cutting), implies a supplementary dimension to that of the texts under
consideration. In this supplementary dimension of folding, unity continues
its spiritual labor. That is why the most resolutely fragmented work can
also be presented as the Total Work or Magnum Opus. Most modern methods
for making series proliferate or a multiplicity grow are perfectly valid
in one direction, for example, a linear direction, whereas a unity of
totalization asserts itself even more firmly in another, circular or cyclic,
dimension. Whenever a multiplicity is taken up in a structure, its growth is
offset by a reduction in its laws of combination. The abortionists of unity
are indeed angel makers, doctores angelici, because they affirm a properly
angelic and superior unity. Joyce's words, accurately described as having
"multiple roots," shatter the linear unity of the word, even of language,
only to posit a cyclic unity of the sentence, text, or knowledge. Nietzsche's
aphorisms shatter the linear unity of knowledge, only to invoke the cyclic
unity of the eternal return, present as the nonknown in thought. This is as
much as to say that the fascicular system does not really break with dualism,
with the complementarity between a subject and an object, a natural
reality and a spiritual reality: unity is consistently thwarted and obstructed
in the object, while a new type of unity triumphs in the subject. The world
has lost its pivot; the subject can no longer even dichotomize, but accedes
to a higher unity, of ambivalence or overdetermination, in an always supplementary
dimension to that of its object. The world has become chaos,
but the book remains the image of the world: radicle-chaosmos rather than
root-cosmos. A strange mystification: a book all the more total for being
fragmented. At any rate, what a vapid idea, the book as the image of the
world. In truth, it is not enough to say, "Long live the multiple," difficult as
it is to raise that cry. No typographical, lexical, or even syntactical cleverness
is enough to make it heard. The multiple must be made, not by always
adding a higher dimension, but rather in the simplest of ways, by dint of
sobriety, with the number of dimensions one already has available—
always n - 1 (the only way the one belongs to the multiple: always subtracted).
Subtract the unique from the multiplicity to be constituted; write
at n - 1 dimensions. A system of this kind could be called a rhizome. A rhizome
as subterranean stem is absolutely different from roots and radicles.
Bulbs and tubers are rhizomes. Plants with roots or radicles may be
rhizomorphic in other respects altogether: the question is whether plant
life in its specificity is not entirely rhizomatic. Even some animals are, in
their pack form. Rats are rhizomes. Burrows are too, in all of their functions
of shelter, supply, movement, evasion, and breakout. The rhizome
itself assumes very diverse forms, from ramified surface extension in all
directions to concretion into bulbs and tubers. When rats swarm over each
other. The rhizome includes the best and the worst: potato and couchgrass,
or the weed. Animal and plant, couchgrass is crabgrass. We get the distinct
feeling that we will convince no one unless we enumerate certain approximate
characteristics of the rhizome.
0 Система-корешок или мочковатый корень - второй образ книги, который с удовольствием рекламируется нашей современностью. На этот раз основной корень не дозрел (a avorte) или разрушается (se detruit) почти до основания, от него отпочковывается множество второстепенных корней, которые разрастаются в полную силу. На этот раз природная действительность проявляется в отторжении (avortement) основного корня, но от этого его единство не становится меньше, в качестве прошлого, будущего или возможного единства. Мы должны задаться вопросом:не компенсирует ли духовная и разумная реальность такое положение вещей, выставляя, в свою очередь, требование еще более всеохватывающего тайного (secrete) единства или ещё более экстенсивной тотальности. Рассмотрим метод cut-up Буррога: накладывание (pliage) одного текста на другой, составленное из множественных и даже случайных корней (можно сказать, черенков), включает в себя дополнительное измерение рассматриваемых текстов. Именно в этом дополнительном измерении складки (pliage) единство продолжает свою духовную работу. Именно в этом смысле даже самое раздробленное произведение может быть также представлено как целостное Произведение или Великий Опус. Большая часть современных методов серийного размножения или увеличения множественности являются совершенно адекватными в одном направлении, например, в линейном, тогда как единство целостности (totalisation) утверждает себя куда больше в другом измерении, циркулярном или циклическом. Каждый раз, когда множественность обнаруживает себя включенной в какую-либо структуру, её рост компенсируется через редукцию законов комбинации. Разрушители единства являются также в этом случае созидателями ангелов, doctores angelici, поскольку они утверждают единство, в чистом виде ангельское и верховное. Слова Джойса, известные как "слова с множественными корнями", на самом деле нарушают линейное единство слова или даже языка только тогда, когда они задают циклическое единство фразы, текста или знания. Афоризмы Ницше ломают линейное единство знания только тогда, когда они отсылают к циклическому единству вечного возвращения, присутствующему как не-узнаное (non-su) в мысли. Иначе говоря, пучкообразная система не порывает на деле с дуализмом, с комплиментарностью субъекта и объекта, с природной и духовной реальностями: единство постоянно нарушается и сталкивается с противодействием в объекте, тогда как в субъекте торжествует новый тип единства. Мир потерял свой стержень, субъект больше не составляет дихотомию, он получает доступ к единству более высокого уровня, амбивалентности и сверхдетерминации, в измерении, всегда дополнительном к измерению объекта. Мир превратился в хаос, но книга остаётся образом мира, хаосмос-корешок на месте космоса-корня. Странная мистификация, мистификация книги: чем более она [книга] тотальная, тем более она фрагментарна. Книга как образ мира - до чего же пресная идея. На самом деле не достаточно сказать: "Да здравствует множественное!", хотя даже это будет сложно воскликнуть. Никакого типографического, лексического или даже синтаксического установления (habilite), не хватит, чтобы заставить услышать этот вопль. Множественное - его нужно сделать, но не прибавляя каждый раз превосходящее измерение, а наоборот, наиболее простым способом, посредством умеренности на уровне измерений, которыми мы располагаем, всегда n-1 (только так один составляет часть множественного, будучи всегда вычтенным). Вычитать единственное из создаваемой множественности, всегда писать -1 после n. Можно было бы назвать такую систему ризомой. Ризома как подземный стебель (tige) абсолютно отлична от корней и корешков. Луковицы, клубни - это ризомы [корневища]. Растения с корнем или корешками могут быть ризоморфными во всех отношениях - это вопрос знания того, не является ли ботаника в ее специфике всецело ризоморфной. Таковы даже животные, сбитые в стаи: крысы образуют ризомы. Таковы и норы со всей их функцией жилища, пропитания, перемещения, уклонения и разрыва. Ризома сама по себе имеет очень разнообразные формы, начиная со своей внешней протяженности, разветвленной во все стороны, до конкретизаций в луковицы и клубни. Когда крысы кишмя кишат (se glissent les uns sur les autres). В ризоме есть лучшее и худшее: картофель и пырей, сорняк. Животное и растение, пырей - это трын-трава (crab-grass). Мы чувствуем, что не убедим в этом никого, если не пронумеруем некоторые приблизительные свойства ризомы.
→A first type of book is the root-book. The tree is already the image of the
world, or the root the image of the world-tree. This is the classical book, as
noble, signifying, and subjective organic interiority (the strata of the book).
The book imitates the world, as art imitates nature: by procedures specific
to it that accomplish what nature cannot or can no longer do. The law of the
book is the law of reflection, the One that becomes two. How could the law
of the book reside in nature, when it is what presides over the very division
between world and book, nature and art? One becomes two: whenever we
encounter this formula, even stated strategically by Mao or understood in
the most "dialectical" way possible, what we have before us is the most classical
and well reflected, oldest, and weariest kind of thought. Nature
doesn't work that way: in nature, roots are taproots with a more multiple,
lateral, and circular system of ramification, rather than a dichotomous
one. Thought lags behind nature. Even the book as a natural reality is a taproot,
with its pivotal spine and surrounding leaves. But the book as a spiritual
reality, the Tree or Root as an image, endlessly develops the law of the
One that becomes two, then of the two that become four. . . Binary logic is
the spiritual reality of the root-tree. Even a discipline as "advanced" as linguistics
retains the root-tree as its fundamental image, and thus remains
wedded to classical reflection (for example, Chomsky and his grammatical
trees, which begin at a point S and proceed by dichotomy). This is as much
as to say that this system of thought has never reached an understanding of
multiplicity: in order to arrive at two following a spiritual method it must
assume a strong principal unity. On the side of the object, it is no doubt possible,
following the natural method, to go directly from One to three, four,
or five, but only if there is a strong principal unity available, that of the pivotal
taproot supporting the secondary roots. That doesn't get us very far.
The binary logic of dichotomy has simply been replaced by biunivocal relationships
between successive circles. The pivotal taproot provides no better
understanding of multiplicity than the dichotomous root. One operates
in the object, the other in the subject. Binary logic and biunivocal relationships
still dominate psychoanalysis (the tree of delusion in the Freudian
interpretation of Schreber's case), linguistics, structuralism, and even
information science.
world, or the root the image of the world-tree. This is the classical book, as
noble, signifying, and subjective organic interiority (the strata of the book).
The book imitates the world, as art imitates nature: by procedures specific
to it that accomplish what nature cannot or can no longer do. The law of the
book is the law of reflection, the One that becomes two. How could the law
of the book reside in nature, when it is what presides over the very division
between world and book, nature and art? One becomes two: whenever we
encounter this formula, even stated strategically by Mao or understood in
the most "dialectical" way possible, what we have before us is the most classical
and well reflected, oldest, and weariest kind of thought. Nature
doesn't work that way: in nature, roots are taproots with a more multiple,
lateral, and circular system of ramification, rather than a dichotomous
one. Thought lags behind nature. Even the book as a natural reality is a taproot,
with its pivotal spine and surrounding leaves. But the book as a spiritual
reality, the Tree or Root as an image, endlessly develops the law of the
One that becomes two, then of the two that become four. . . Binary logic is
the spiritual reality of the root-tree. Even a discipline as "advanced" as linguistics
retains the root-tree as its fundamental image, and thus remains
wedded to classical reflection (for example, Chomsky and his grammatical
trees, which begin at a point S and proceed by dichotomy). This is as much
as to say that this system of thought has never reached an understanding of
multiplicity: in order to arrive at two following a spiritual method it must
assume a strong principal unity. On the side of the object, it is no doubt possible,
following the natural method, to go directly from One to three, four,
or five, but only if there is a strong principal unity available, that of the pivotal
taproot supporting the secondary roots. That doesn't get us very far.
The binary logic of dichotomy has simply been replaced by biunivocal relationships
between successive circles. The pivotal taproot provides no better
understanding of multiplicity than the dichotomous root. One operates
in the object, the other in the subject. Binary logic and biunivocal relationships
still dominate psychoanalysis (the tree of delusion in the Freudian
interpretation of Schreber's case), linguistics, structuralism, and even
information science.
0 Первый тип книги - это книга-корень. Дерево - это уже образ мира, или точнее, корень - образ дерева-мира. Это классическая книга, подобная прекрасной органической внутренности (interiorite), означающая и субъектная (subjective) (страты книги). Книга имитирует мир также как искусство природу - с помощью процессов, которые ей свойственны, и которые успешно завершают то, что природа не может или уже больше не может делать. Закон книги - это закон рефлексии [отражения] – Единое раздваивается (le Un qui devient deux). Каким образом закон книги может находиться в природе, раз он определяет собой само разделение между миром и книгой, природой и искусством? Один становится двумя (Un devient deux): каждый раз, когда мы встречаем эту формулу, была ли она стратегически высказана Мао, либо понята как самая "диалектичная" из всех; мы находимся перед мыслью, самой классической, наиболее продуманной, самой старой и уставшей. Природа не действует таким образом: корни сами по себе являются стержневыми с многочисленными ответвлениями - боковыми (laterale), циркулярными (circulaire), но не дихотомными. Дух запаздывает (retarder sur la nature) по отношению к природе. Даже книга в качестве природной действительности является стержневой, со своей осью и листьями вокруг. Но книга как духовная реальность, в образе Дерева или Корня, не перестает развивать закон, по которому Один превращается в два, затем два превращаются в четыре… Бинарная логика - это духовная реальность дерева-корня. Даже такая "продвинутая" дисциплина, как лингвистика сохраняет в качестве базового образа это дерево-корень, который приобщает (rattache) её [лингвистику] к классической рефлексии (так, например, Хомский и синтагматическое древо, начинающееся с пункта S и продолжающееся по дихотомии). Это значит, что данная мысль никогда не понимала множественность: ей нужно предположить основное единство чтобы достичь двух, следуя духовному (spirituelle) методу. Cо стороны же объекта, следуя природному методу, можно вне всяких сомнений перейти от Одного к трем, четырём или пяти, но всегда при условии того, что мы располагаем основным (principale) единством, единством стержневого корня, который поддерживает второстепенные корни. Но от этого не легче. Дву-однозначные (bi-univoques) отношения между последовательными кругами всего лишь замещают бинарную логику дихотомии. Стержневой корень включает в себя множественность не больше, чем дихотомный (dichotome) корень. Один действует в объекте, в то время как другой - в субъекте. Бинарная логика и дву-однозначные отношения до сих пор доминируют в психоанализе (дерево бреда во фрейдовской интерпретации Шребера), в лингвистике и структурализме, даже в информатике.
→The two of us wrote Anti-Oedipus together. Since each of us was several,
there was already quite a crowd. Here we have made use of everything that
came within range, what was closest as well as farthest away. We have
assigned clever pseudonyms to prevent recognition. Why have we kept our
own names? Out of habit, purely out of habit. To make ourselves unrecognizable
in turn. To render imperceptible, not ourselves, but what makes us
act, feel, and think. Also because it's nice to talk like everybody else, to say
the sun rises, when everybody knows it's only a manner of speaking. To
reach, not the point where one no longer says I, but the point where it is no
longer of any importance whether one says I. We are no longer ourselves.
Each will know his own. We have been aided, inspired, multiplied.
A book has neither object nor subject; it is made of variously formed
matters, and very different dates and speeds. To attribute the book to a
subject is to overlook this working of matters, and the exteriority of their
relations. It is to fabricate a beneficent God to explain geological movements.
In a book, as in all things, there are lines of articulation or
segmentarity, strata and territories; but also lines of flight, movements of
deterritorialization and destratification. Comparative rates of flow on
these lines produce phenomena of relative slowness and viscosity, or, on
the contrary, of acceleration and rupture. All this, lines and measurable
speeds, constitutes an assemblage. A book is an assemblage of this kind,
and as such is unattributable. It is a multiplicity—but we don't know yet
what the multiple entails when it is no longer attributed, that is, after it has
been elevated to the status of a substantive. One side of a machinic assemblage
faces the strata, which doubtless make it a kind of organism, or signifying
totality, or determination attributable to a subject; it also has a side
facing a body without organs, which is continually dismantling the organism,
causing asignifying particles or pure intensities to pass or circulate,
and attributing to itself subjects that it leaves with nothing more than a
name as the trace of an intensity. What is the body without organs of a
book? There are several, depending on the nature of the lines considered,
their particular grade or density, and the possibility of their converging on
a "plane of consistency" assuring their selection. Here, as elsewhere, the
units of measure are what is essential: quantify writing. There is no difference
between what a book talks about and how it is made. Therefore a book
also has no object. As an assemblage, a book has only itself, in connection
with other assemblages and in relation to other bodies without organs. We
will never ask what a book means, as signified or signifier; we will not look
for anything to understand in it. We will ask what it functions with, in connection
with what other things it does or does not transmit intensities, in
which other multiplicities its own are inserted and metamorphosed, and
with what bodies without organs it makes its own converge. A book exists
only through the outside and on the outside. A book itself is a little
machine; what is the relation (also measurable) of this literary machine to a
war machine, love machine, revolutionary machine, etc.—and an abstract
machine that sweeps them along? We have been criticized for overquoting
literary authors. But when one writes, the only question is which other
machine the literary machine can be plugged into, must be plugged into in
order to work. Kleist and a mad war machine, Kafka and a most extraordinary
bureaucratic machine . . . (What if one became animal or plant
through literature, which certainly does not mean literarily? Is it not first
through the voice that one becomes animal?) Literature is an assemblage.
It has nothing to do with ideology. There is no ideology and never has been.
All we talk about are multiplicities, lines, strata and segmentarities,
lines of flight and intensities, machinic assemblages and their various
types, bodies without organs and their construction and selection, the
plane of consistency, and in each case the units of measure. Stratometers,
deleometers, BwO units of density, BwO units of convergence: Not only do
these constitute a quantification of writing, but they define writing as
always the measure of something else. Writing has nothing to do with
signifying. It has to do with surveying, mapping, even realms that are yet to
come.
there was already quite a crowd. Here we have made use of everything that
came within range, what was closest as well as farthest away. We have
assigned clever pseudonyms to prevent recognition. Why have we kept our
own names? Out of habit, purely out of habit. To make ourselves unrecognizable
in turn. To render imperceptible, not ourselves, but what makes us
act, feel, and think. Also because it's nice to talk like everybody else, to say
the sun rises, when everybody knows it's only a manner of speaking. To
reach, not the point where one no longer says I, but the point where it is no
longer of any importance whether one says I. We are no longer ourselves.
Each will know his own. We have been aided, inspired, multiplied.
A book has neither object nor subject; it is made of variously formed
matters, and very different dates and speeds. To attribute the book to a
subject is to overlook this working of matters, and the exteriority of their
relations. It is to fabricate a beneficent God to explain geological movements.
In a book, as in all things, there are lines of articulation or
segmentarity, strata and territories; but also lines of flight, movements of
deterritorialization and destratification. Comparative rates of flow on
these lines produce phenomena of relative slowness and viscosity, or, on
the contrary, of acceleration and rupture. All this, lines and measurable
speeds, constitutes an assemblage. A book is an assemblage of this kind,
and as such is unattributable. It is a multiplicity—but we don't know yet
what the multiple entails when it is no longer attributed, that is, after it has
been elevated to the status of a substantive. One side of a machinic assemblage
faces the strata, which doubtless make it a kind of organism, or signifying
totality, or determination attributable to a subject; it also has a side
facing a body without organs, which is continually dismantling the organism,
causing asignifying particles or pure intensities to pass or circulate,
and attributing to itself subjects that it leaves with nothing more than a
name as the trace of an intensity. What is the body without organs of a
book? There are several, depending on the nature of the lines considered,
their particular grade or density, and the possibility of their converging on
a "plane of consistency" assuring their selection. Here, as elsewhere, the
units of measure are what is essential: quantify writing. There is no difference
between what a book talks about and how it is made. Therefore a book
also has no object. As an assemblage, a book has only itself, in connection
with other assemblages and in relation to other bodies without organs. We
will never ask what a book means, as signified or signifier; we will not look
for anything to understand in it. We will ask what it functions with, in connection
with what other things it does or does not transmit intensities, in
which other multiplicities its own are inserted and metamorphosed, and
with what bodies without organs it makes its own converge. A book exists
only through the outside and on the outside. A book itself is a little
machine; what is the relation (also measurable) of this literary machine to a
war machine, love machine, revolutionary machine, etc.—and an abstract
machine that sweeps them along? We have been criticized for overquoting
literary authors. But when one writes, the only question is which other
machine the literary machine can be plugged into, must be plugged into in
order to work. Kleist and a mad war machine, Kafka and a most extraordinary
bureaucratic machine . . . (What if one became animal or plant
through literature, which certainly does not mean literarily? Is it not first
through the voice that one becomes animal?) Literature is an assemblage.
It has nothing to do with ideology. There is no ideology and never has been.
All we talk about are multiplicities, lines, strata and segmentarities,
lines of flight and intensities, machinic assemblages and their various
types, bodies without organs and their construction and selection, the
plane of consistency, and in each case the units of measure. Stratometers,
deleometers, BwO units of density, BwO units of convergence: Not only do
these constitute a quantification of writing, but they define writing as
always the measure of something else. Writing has nothing to do with
signifying. It has to do with surveying, mapping, even realms that are yet to
come.
0 "Анти-Эдип" мы написали вдвоем. И, так как каждый из нас был одновременно несколькими, получалось уже много народа. Здесь мы использовали всё, что нас сближало, самое близкое и самое далекое. Мы умело раздали псевдонимы, чтобы сделаться неузнаваемыми. Почему же в таком случае мы сохранили наши имена? По привычке, исключительно по привычке. Чтобы и нас не узнали. Чтобы сделать незаметным не нас самих, а то, что заставляет нас действовать, чувствовать, думать. Ну и потому, что приятно разговаривать как все и говорить, что солнце встает, тогда как каждый понимает, что это всего лишь манера говорить. Не для того, чтобы достичь той точки, где не говорится больше "Я", а той, где уже больше не имеет значения, говорить или не говорить "Я". Мы больше не мы сами. Каждый сам узнает своих. Нам уже помогли, нас восприняли, нас размножили.
Книга не имеет ни объекта, ни субъекта, она сделана из материй, по-разному сформированных, из совершенно различных дат и скоростей. С того момента, когда мы наделяем книгу каким-либо субъектом, мы пренебрегаем этой работой материй, и внешним их отношений. Мы фабрикуем (fabriquer) "благого Бога" вместо геологических движений. В книге, как и в любой другой вещи, есть линии сочленения или сегментации, страты, территориальности; но также и линии истечения (lingnes de fuite), движения детерриторизации и дестратификации. Скорости утечки сравнимые [между собой], влекут за собой по этим линиям феномены относительного запаздывания, вязкости, или наоборот, ускорения, разрыва. Все это - линии и измеримые скорости - конституируют определенное устройство (agencement). Книга - это устройство, которое как таковое не может быть приписано чему-либо. Это определенная множественность, но мы пока ещё не знаем того, что имплицитно содержит в себе множественное, когда оно перестает быть приписанным, то есть когда оно возводится до состояния субстантива. Машинное устройство (agencement machinique) обращено к стратам, которые образуют в нем, без сомнения, определенный род организма или значимую целостность, или определение, которое может быть приписано субъекту; но не в меньшей степени оно обращено и к телу без органов, которое непрестанно разрушает организм, заставляет циркулировать, распространяет неозначенные частицы, чистые напряженности (intensites pures) и приписывает себе субъекты, на которых оно не оставляет ничего, кроме имени в качестве следа напряженности. Каково тело без органов книги? Их [тел] несколько, в зависимости от природы рассмотренных линий, в зависимости от их состава или их чистой плотности, от возможности их схождения на "плане консистенции" (plan de consistance), которая обеспечивает выборку (selection). Здесь, как и везде, существенны единицы измерения: разделять письмо на кванты. Нет разницы между тем, о чем говорит книга, и тем, как она сделана. А значит, книга - не больше чем предмет. В отличие от других тел без органов, книга как устройство является собой, только находясь в связи с другими устройствами. Мы никогда не спросим, что значит книга, означаемая или означающая, мы не будем стараться ничего понять в книге, мы спросим себя, как она функционирует [с чем она взаимодействует], будучи в связи с чем она передаёт или не передает напряженности, в какие множественности она встраивает и трансформирует свою, с какими телами без органов ей нужно свести свое. Книга не существует иначе как через посредство внешнего и во внешнем. Книга сама есть маленькая машина, в каком отношении - в свою очередь, измеримом - эта литературная машина состоит с машиной войны, машиной любви, революционной машиной, и т.д., и с абстрактной машиной (machine abstraite), последствием которой они являются? Нас упрекнули в слишком частых отсылках к литераторам. Но единственный вопрос, когда мы пишем - это знать к какой другой машине можно и должно присоединить литературную машину, чтобы она начала функционировать. Клейст и сумасшедшая машина войны, Кафка и небывалая бюрократическая машина … (а что если бы мы становились животным или растением посредством литературы (что конечно же не подразумевает буквального смысла)? Разве в животное превращаются сперва не с помощью голоса?). Литература - это некое устройство, она не имеет ничего общего с идеологией, идеологии нет и никогда не было.
Мы не говорим ни о чем другом кроме: множественностей (multiplicite), линий, страт и сегментаций (segmentarite), линий утечки и напряженностей, машинных устройств и их различных типов, тел без органов и их конструкций, их селекций, планов консистенции, единиц измерения [необходимых] в каждом случае. Стратометры, делеометры, единицы CsO плотности, единицы CsO конвергенции (convergence), формируют не только квантование письма, но и определяют его [письмо] всегда как меру другой вещи. «Писать» не имеет ничего общего с «означать», скорее с «межевать», "картографировать", даже будущие области (contrees).
Книга не имеет ни объекта, ни субъекта, она сделана из материй, по-разному сформированных, из совершенно различных дат и скоростей. С того момента, когда мы наделяем книгу каким-либо субъектом, мы пренебрегаем этой работой материй, и внешним их отношений. Мы фабрикуем (fabriquer) "благого Бога" вместо геологических движений. В книге, как и в любой другой вещи, есть линии сочленения или сегментации, страты, территориальности; но также и линии истечения (lingnes de fuite), движения детерриторизации и дестратификации. Скорости утечки сравнимые [между собой], влекут за собой по этим линиям феномены относительного запаздывания, вязкости, или наоборот, ускорения, разрыва. Все это - линии и измеримые скорости - конституируют определенное устройство (agencement). Книга - это устройство, которое как таковое не может быть приписано чему-либо. Это определенная множественность, но мы пока ещё не знаем того, что имплицитно содержит в себе множественное, когда оно перестает быть приписанным, то есть когда оно возводится до состояния субстантива. Машинное устройство (agencement machinique) обращено к стратам, которые образуют в нем, без сомнения, определенный род организма или значимую целостность, или определение, которое может быть приписано субъекту; но не в меньшей степени оно обращено и к телу без органов, которое непрестанно разрушает организм, заставляет циркулировать, распространяет неозначенные частицы, чистые напряженности (intensites pures) и приписывает себе субъекты, на которых оно не оставляет ничего, кроме имени в качестве следа напряженности. Каково тело без органов книги? Их [тел] несколько, в зависимости от природы рассмотренных линий, в зависимости от их состава или их чистой плотности, от возможности их схождения на "плане консистенции" (plan de consistance), которая обеспечивает выборку (selection). Здесь, как и везде, существенны единицы измерения: разделять письмо на кванты. Нет разницы между тем, о чем говорит книга, и тем, как она сделана. А значит, книга - не больше чем предмет. В отличие от других тел без органов, книга как устройство является собой, только находясь в связи с другими устройствами. Мы никогда не спросим, что значит книга, означаемая или означающая, мы не будем стараться ничего понять в книге, мы спросим себя, как она функционирует [с чем она взаимодействует], будучи в связи с чем она передаёт или не передает напряженности, в какие множественности она встраивает и трансформирует свою, с какими телами без органов ей нужно свести свое. Книга не существует иначе как через посредство внешнего и во внешнем. Книга сама есть маленькая машина, в каком отношении - в свою очередь, измеримом - эта литературная машина состоит с машиной войны, машиной любви, революционной машиной, и т.д., и с абстрактной машиной (machine abstraite), последствием которой они являются? Нас упрекнули в слишком частых отсылках к литераторам. Но единственный вопрос, когда мы пишем - это знать к какой другой машине можно и должно присоединить литературную машину, чтобы она начала функционировать. Клейст и сумасшедшая машина войны, Кафка и небывалая бюрократическая машина … (а что если бы мы становились животным или растением посредством литературы (что конечно же не подразумевает буквального смысла)? Разве в животное превращаются сперва не с помощью голоса?). Литература - это некое устройство, она не имеет ничего общего с идеологией, идеологии нет и никогда не было.
Мы не говорим ни о чем другом кроме: множественностей (multiplicite), линий, страт и сегментаций (segmentarite), линий утечки и напряженностей, машинных устройств и их различных типов, тел без органов и их конструкций, их селекций, планов консистенции, единиц измерения [необходимых] в каждом случае. Стратометры, делеометры, единицы CsO плотности, единицы CsO конвергенции (convergence), формируют не только квантование письма, но и определяют его [письмо] всегда как меру другой вещи. «Писать» не имеет ничего общего с «означать», скорее с «межевать», "картографировать", даже будущие области (contrees).
→The two of us wrote Anti-Oedipus together. Since each of us was several,
there was already quite a crowd. Here we have made use of everything that
came within range, what was closest as well as farthest away. We have
assigned clever pseudonyms to prevent recognition. Why have we kept our
own names? Out of habit, purely out of habit. To make ourselves unrecognizable
in turn. To render imperceptible, not ourselves, but what makes us
act, feel, and think. Also because it's nice to talk like everybody else, to say
the sun rises, when everybody knows it's only a manner of speaking. To
reach, not the point where one no longer says I, but the point where it is no
longer of any importance whether one says I. We are no longer ourselves.
Each will know his own. We have been aided, inspired, multiplied.
A book has neither object nor subject; it is made of variously formed
matters, and very different dates and speeds. To attribute the book to a
subject is to overlook this working of matters, and the exteriority of their
relations. It is to fabricate a beneficent God to explain geological movements.
In a book, as in all things, there are lines of articulation or
segmentarity, strata and territories; but also lines of flight, movements of
deterritorialization and destratification. Comparative rates of flow on
these lines produce phenomena of relative slowness and viscosity, or, on
the contrary, of acceleration and rupture. All this, lines and measurable
speeds, constitutes an assemblage. A book is an assemblage of this kind,
and as such is unattributable. It is a multiplicity—but we don't know yet
what the multiple entails when it is no longer attributed, that is, after it has
been elevated to the status of a substantive. One side of a machinic assemblage
faces the strata, which doubtless make it a kind of organism, or signifying
totality, or determination attributable to a subject; it also has a side
facing a body without organs, which is continually dismantling the organism,
causing asignifying particles or pure intensities to pass or circulate,
and attributing to itself subjects that it leaves with nothing more than a
name as the trace of an intensity. What is the body without organs of a
book? There are several, depending on the nature of the lines considered,
their particular grade or density, and the possibility of their converging on
a "plane of consistency" assuring their selection. Here, as elsewhere, the
units of measure are what is essential: quantify writing. There is no difference
between what a book talks about and how it is made. Therefore a book
also has no object. As an assemblage, a book has only itself, in connection
with other assemblages and in relation to other bodies without organs. We
will never ask what a book means, as signified or signifier; we will not look
for anything to understand in it. We will ask what it functions with, in connection
with what other things it does or does not transmit intensities, in
which other multiplicities its own are inserted and metamorphosed, and
with what bodies without organs it makes its own converge. A book exists
only through the outside and on the outside. A book itself is a little
machine; what is the relation (also measurable) of this literary machine to a
war machine, love machine, revolutionary machine, etc.—and an abstract
machine that sweeps them along? We have been criticized for overquoting
literary authors. But when one writes, the only question is which other
machine the literary machine can be plugged into, must be plugged into in
order to work. Kleist and a mad war machine, Kafka and a most extraordinary
bureaucratic machine . . . (What if one became animal or plant
through literature, which certainly does not mean literarily? Is it not first
through the voice that one becomes animal?) Literature is an assemblage.
It has nothing to do with ideology. There is no ideology and never has been.
All we talk about are multiplicities, lines, strata and segmentarities,
lines of flight and intensities, machinic assemblages and their various
types, bodies without organs and their construction and selection, the
plane of consistency, and in each case the units of measure. Stratometers,
deleometers, BwO units of density, BwO units of convergence: Not only do
these constitute a quantification of writing, but they define writing as
always the measure of something else. Writing has nothing to do with
signifying. It has to do with surveying, mapping, even realms that are yet to
come.
there was already quite a crowd. Here we have made use of everything that
came within range, what was closest as well as farthest away. We have
assigned clever pseudonyms to prevent recognition. Why have we kept our
own names? Out of habit, purely out of habit. To make ourselves unrecognizable
in turn. To render imperceptible, not ourselves, but what makes us
act, feel, and think. Also because it's nice to talk like everybody else, to say
the sun rises, when everybody knows it's only a manner of speaking. To
reach, not the point where one no longer says I, but the point where it is no
longer of any importance whether one says I. We are no longer ourselves.
Each will know his own. We have been aided, inspired, multiplied.
A book has neither object nor subject; it is made of variously formed
matters, and very different dates and speeds. To attribute the book to a
subject is to overlook this working of matters, and the exteriority of their
relations. It is to fabricate a beneficent God to explain geological movements.
In a book, as in all things, there are lines of articulation or
segmentarity, strata and territories; but also lines of flight, movements of
deterritorialization and destratification. Comparative rates of flow on
these lines produce phenomena of relative slowness and viscosity, or, on
the contrary, of acceleration and rupture. All this, lines and measurable
speeds, constitutes an assemblage. A book is an assemblage of this kind,
and as such is unattributable. It is a multiplicity—but we don't know yet
what the multiple entails when it is no longer attributed, that is, after it has
been elevated to the status of a substantive. One side of a machinic assemblage
faces the strata, which doubtless make it a kind of organism, or signifying
totality, or determination attributable to a subject; it also has a side
facing a body without organs, which is continually dismantling the organism,
causing asignifying particles or pure intensities to pass or circulate,
and attributing to itself subjects that it leaves with nothing more than a
name as the trace of an intensity. What is the body without organs of a
book? There are several, depending on the nature of the lines considered,
their particular grade or density, and the possibility of their converging on
a "plane of consistency" assuring their selection. Here, as elsewhere, the
units of measure are what is essential: quantify writing. There is no difference
between what a book talks about and how it is made. Therefore a book
also has no object. As an assemblage, a book has only itself, in connection
with other assemblages and in relation to other bodies without organs. We
will never ask what a book means, as signified or signifier; we will not look
for anything to understand in it. We will ask what it functions with, in connection
with what other things it does or does not transmit intensities, in
which other multiplicities its own are inserted and metamorphosed, and
with what bodies without organs it makes its own converge. A book exists
only through the outside and on the outside. A book itself is a little
machine; what is the relation (also measurable) of this literary machine to a
war machine, love machine, revolutionary machine, etc.—and an abstract
machine that sweeps them along? We have been criticized for overquoting
literary authors. But when one writes, the only question is which other
machine the literary machine can be plugged into, must be plugged into in
order to work. Kleist and a mad war machine, Kafka and a most extraordinary
bureaucratic machine . . . (What if one became animal or plant
through literature, which certainly does not mean literarily? Is it not first
through the voice that one becomes animal?) Literature is an assemblage.
It has nothing to do with ideology. There is no ideology and never has been.
All we talk about are multiplicities, lines, strata and segmentarities,
lines of flight and intensities, machinic assemblages and their various
types, bodies without organs and their construction and selection, the
plane of consistency, and in each case the units of measure. Stratometers,
deleometers, BwO units of density, BwO units of convergence: Not only do
these constitute a quantification of writing, but they define writing as
always the measure of something else. Writing has nothing to do with
signifying. It has to do with surveying, mapping, even realms that are yet to
come.
0 "Анти-Эдип" мы написали вдвоем. И, так как каждый из нас был одновременно несколькими, получалось уже много народа. Здесь мы использовали всё, что нас сближало, самое близкое и самое далекое. Мы умело раздали псевдонимы, чтобы сделаться неузнаваемыми. Почему же в таком случае мы сохранили наши имена? По привычке, исключительно по привычке. Чтобы и нас не узнали. Чтобы сделать незаметным не нас самих, а то, что заставляет нас действовать, чувствовать, думать. Ну и потому, что приятно разговаривать как все и говорить, что солнце встает, тогда как каждый понимает, что это всего лишь манера говорить. Не для того, чтобы достичь той точки, где не говорится больше "Я", а той, где уже больше не имеет значения, говорить или не говорить "Я". Мы больше не мы сами. Каждый сам узнает своих. Нам уже помогли, нас восприняли, нас размножили.
Книга не имеет ни объекта, ни субъекта, она сделана из материй, по-разному сформированных, из совершенно различных дат и скоростей. С того момента, когда мы наделяем книгу каким-либо субъектом, мы пренебрегаем этой работой материй, и внешним их отношений. Мы фабрикуем (fabriquer) "благого Бога" вместо геологических движений. В книге, как и в любой другой вещи, есть линии сочленения или сегментации, страты, территориальности; но также и линии истечения (lingnes de fuite), движения детерриторизации и дестратификации. Скорости утечки сравнимые [между собой], влекут за собой по этим линиям феномены относительного запаздывания, вязкости, или наоборот, ускорения, разрыва. Все это - линии и измеримые скорости - конституируют определенное устройство (agencement). Книга - это устройство, которое как таковое не может быть приписано чему-либо. Это определенная множественность, но мы пока ещё не знаем того, что имплицитно содержит в себе множественное, когда оно перестает быть приписанным, то есть когда оно возводится до состояния субстантива. Машинное устройство (agencement machinique) обращено к стратам, которые образуют в нем, без сомнения, определенный род организма или значимую целостность, или определение, которое может быть приписано субъекту; но не в меньшей степени оно обращено и к телу без органов, которое непрестанно разрушает организм, заставляет циркулировать, распространяет неозначенные частицы, чистые напряженности (intensites pures) и приписывает себе субъекты, на которых оно не оставляет ничего, кроме имени в качестве следа напряженности. Каково тело без органов книги? Их [тел] несколько, в зависимости от природы рассмотренных линий, в зависимости от их состава или их чистой плотности, от возможности их схождения на "плане консистенции" (plan de consistance), которая обеспечивает выборку (selection). Здесь, как и везде, существенны единицы измерения: разделять письмо на кванты. Нет разницы между тем, о чем говорит книга, и тем, как она сделана. А значит, книга - не больше чем предмет. В отличие от других тел без органов, книга как устройство является собой, только находясь в связи с другими устройствами. Мы никогда не спросим, что значит книга, означаемая или означающая, мы не будем стараться ничего понять в книге, мы спросим себя, как она функционирует [с чем она взаимодействует], будучи в связи с чем она передаёт или не передает напряженности, в какие множественности она встраивает и трансформирует свою, с какими телами без органов ей нужно свести свое. Книга не существует иначе как через посредство внешнего и во внешнем. Книга сама есть маленькая машина, в каком отношении - в свою очередь, измеримом - эта литературная машина состоит с машиной войны, машиной любви, революционной машиной, и т.д., и с абстрактной машиной (machine abstraite), последствием которой они являются? Нас упрекнули в слишком частых отсылках к литераторам. Но единственный вопрос, когда мы пишем - это знать к какой другой машине можно и должно присоединить литературную машину, чтобы она начала функционировать. Клейст и сумасшедшая машина войны, Кафка и небывалая бюрократическая машина … (а что если бы мы становились животным или растением посредством литературы (что конечно же не подразумевает буквального смысла)? Разве в животное превращаются сперва не с помощью голоса?). Литература - это некое устройство, она не имеет ничего общего с идеологией, идеологии нет и никогда не было.
Мы не говорим ни о чем другом кроме: множественностей (multiplicite), линий, страт и сегментаций (segmentarite), линий утечки и напряженностей, машинных устройств и их различных типов, тел без органов и их конструкций, их селекций, планов консистенции, единиц измерения [необходимых] в каждом случае. Стратометры, делеометры, единицы CsO плотности, единицы CsO конвергенции (convergence), формируют не только квантование письма, но и определяют его [письмо] всегда как меру другой вещи. «Писать» не имеет ничего общего с «означать», скорее с «межевать», "картографировать", даже будущие области (contrees).
Книга не имеет ни объекта, ни субъекта, она сделана из материй, по-разному сформированных, из совершенно различных дат и скоростей. С того момента, когда мы наделяем книгу каким-либо субъектом, мы пренебрегаем этой работой материй, и внешним их отношений. Мы фабрикуем (fabriquer) "благого Бога" вместо геологических движений. В книге, как и в любой другой вещи, есть линии сочленения или сегментации, страты, территориальности; но также и линии истечения (lingnes de fuite), движения детерриторизации и дестратификации. Скорости утечки сравнимые [между собой], влекут за собой по этим линиям феномены относительного запаздывания, вязкости, или наоборот, ускорения, разрыва. Все это - линии и измеримые скорости - конституируют определенное устройство (agencement). Книга - это устройство, которое как таковое не может быть приписано чему-либо. Это определенная множественность, но мы пока ещё не знаем того, что имплицитно содержит в себе множественное, когда оно перестает быть приписанным, то есть когда оно возводится до состояния субстантива. Машинное устройство (agencement machinique) обращено к стратам, которые образуют в нем, без сомнения, определенный род организма или значимую целостность, или определение, которое может быть приписано субъекту; но не в меньшей степени оно обращено и к телу без органов, которое непрестанно разрушает организм, заставляет циркулировать, распространяет неозначенные частицы, чистые напряженности (intensites pures) и приписывает себе субъекты, на которых оно не оставляет ничего, кроме имени в качестве следа напряженности. Каково тело без органов книги? Их [тел] несколько, в зависимости от природы рассмотренных линий, в зависимости от их состава или их чистой плотности, от возможности их схождения на "плане консистенции" (plan de consistance), которая обеспечивает выборку (selection). Здесь, как и везде, существенны единицы измерения: разделять письмо на кванты. Нет разницы между тем, о чем говорит книга, и тем, как она сделана. А значит, книга - не больше чем предмет. В отличие от других тел без органов, книга как устройство является собой, только находясь в связи с другими устройствами. Мы никогда не спросим, что значит книга, означаемая или означающая, мы не будем стараться ничего понять в книге, мы спросим себя, как она функционирует [с чем она взаимодействует], будучи в связи с чем она передаёт или не передает напряженности, в какие множественности она встраивает и трансформирует свою, с какими телами без органов ей нужно свести свое. Книга не существует иначе как через посредство внешнего и во внешнем. Книга сама есть маленькая машина, в каком отношении - в свою очередь, измеримом - эта литературная машина состоит с машиной войны, машиной любви, революционной машиной, и т.д., и с абстрактной машиной (machine abstraite), последствием которой они являются? Нас упрекнули в слишком частых отсылках к литераторам. Но единственный вопрос, когда мы пишем - это знать к какой другой машине можно и должно присоединить литературную машину, чтобы она начала функционировать. Клейст и сумасшедшая машина войны, Кафка и небывалая бюрократическая машина … (а что если бы мы становились животным или растением посредством литературы (что конечно же не подразумевает буквального смысла)? Разве в животное превращаются сперва не с помощью голоса?). Литература - это некое устройство, она не имеет ничего общего с идеологией, идеологии нет и никогда не было.
Мы не говорим ни о чем другом кроме: множественностей (multiplicite), линий, страт и сегментаций (segmentarite), линий утечки и напряженностей, машинных устройств и их различных типов, тел без органов и их конструкций, их селекций, планов консистенции, единиц измерения [необходимых] в каждом случае. Стратометры, делеометры, единицы CsO плотности, единицы CsO конвергенции (convergence), формируют не только квантование письма, но и определяют его [письмо] всегда как меру другой вещи. «Писать» не имеет ничего общего с «означать», скорее с «межевать», "картографировать", даже будущие области (contrees).
Резюме
- Пол:
- мужчина
- Родной язык:
- русский
- С нами:
-
с 4 июня 2010 г.
(5980 дней)
Не является членом клуба. - Деятельность:
-
17 версий перевода
с общим рейтингом 0
Карма: 1 (оценок: 1)