Готовый перевод Suzanne Collins - Mockingjay / Сьюзен Коллинз - Сойка-пересмешница: 2

Есть ли в Капитолии бомбардировщики, способные быстро напасть на нас с неба? В то время, как мы пролетаем над Дистриктом 12, я с тревогой оглядываюсь в поисках признаков атаки, но нас никто не преследует . Через несколько минут, услышав как Плутарх и летчик обменялись фразами, подтверждающими, что воздушное пространство чисто, я понемногу начинаю расслабляться.

Гейл кивает в ответ на доносящиеся из мешка вопли.
- Теперь я знаю, зачем ты туда возвращалась.

- Даже и не надеялась увидеть его живым и здоровым.
Я бросила мешок на сидение, и эта мелкая животина начала низко рычать.
- Оох, заткнись, - обратилась я к мешку и опустилась в мягкое сиденье рядом с ним.

Гейл сидит рядом со мной.
- Там очень плохо?

- Хуже не бывает, - отвечаю я.
Смотрю в его глаза и вижу отражение собственного горя. Наши руки находят друг друга и мы держимся за ту часть Двенадцатого, которую Президенту Сноу так и не удалось уничтожить. Мы сидим в тишине до самого конца поездки в Тринадцатый, которая занимает всего лишь 45 минут. Простое недельное путешествие пешком. Бонни и Твил, беженцы из Дистрикта 8, которых я встретила в лесу прошлой зимой, после всего были не так уж и далеко до точки назначения.

Хотя видимо все-таки они не дошли. Когда я спрашивала о них в Тринадцатом, никто не понимал о ком я говорю. Мне кажется, что они умерли в лесу.

С воздуха, Тринадцатый выглядит примерно так же "жизнерадостно", как и Двенадцатый. Обломки не наполнены пеплом, как показывает это Капитолий по телевизору, но никакой жизни на земле нет.
Прошло 75 лет, с тех Темных Дней - когда Тринадцатый, как утверждается, был уничтожен во время войны между Капитолием и Дистриктами - почти все новые постройки были стерты с лица земли.

Уже тогда, существовал ранее изобретенный, разрабатываемый в течении многих столетий, подпольный центр, чтобы укрывать государственных лидеров во время войны, и последнее убежище для людей, если существование на поверхности станет непригодным для жизни. Самым важным для людей из Тринадцатого, был центр разработки ядерного оружия для Капитолия.

В течение Темных дней, мятежники из Тринадцатого, отвоевали контроль над центром у правительственных сил, направив совершенные ядерные ракеты на Капитолий, а затем заключили сделку: они будут играть роль мертвецов, в обмен на то, что их оставят в покое. У Капитолия был еще один арсенал на западе, но он не мог напасть на Тринадцатый из-за определенных противодействий. В итоге Капитолий согласился на сделку с Тринадцатым. Они разрушили весь Дистрикт без видимых остатков и перекрыли доступ извне.

Может быть Капитолийские лидеры считали, что без посторонней помощи Тринадцатый весь вымрет сам по себе. Так и происходило несколько раз, но людям всегда удавалось выживать за счет строгого распределения ресурсов, строгой дисциплины и постоянной бдительности в отношении любых дальнейших нападений Капитолия. В настоящее время в городе живут исключительно под землей. Вы можете выходить на прогулку и солнечный свет, но только на строго согласованные время по расписанию.

Вы не имеете права игнорировать ваш график. Каждое утро вы должны строго придерживаться расписания на вашей правой руке, которые вы получаете у специальной стены. Это татуировка с идиотскими фиолетовыми чернилами на внутренней стороне предплечья с расписанием на день. 7:00 - Завтрак. 7:30 - Обязанности на кухне. 8:30 - Образовательный центр в комнате 17. И так далее.
Чернила несмываемы до 22:00 - до Купания.

Вот тогда, все что заставляет график быть непроницаемым ломается и он отмывается. Свет выключается в 22:30 - сигнал, что все в ночную смену должны быть в постели.
Сначала, когда я была больна, в больнице я могла отказаться от этих татуировок. Однако, когда я переехала в помещение под номером 307 с моей матерью и сестрой, то я , как и ожидалось, получила собственную программу.

Кроме приема пищи, честно говоря я почти всегда игнорировала слова на моей руке. Я просто возвращалась в свою комнату или бродила по Тринадцатому, или же засыпала где-нибудь спрятавшись. В заброшенных воздуховодах. За водопроводами в прачечной. В шкафу образовательного центра, и самое замечательное, что никто и никогда, кажется, не нуждался в школьно-письменных принадлежностях.Они здесь скромно лежат с другими вещами, практически вещами для криминальной деятельности.

К счастью люди из Двенадцатого никогда не были расточительными. Хотя однажды, я увидела Фальвию Карди, комкавшую лист бумаги из-за записанной на нем пары слов, вы бы подумали что она кого-то убила, так она выглядела. Ее лицо приобрело оттенок сочного помидора, из-за чего ее пухлые щеки, инкрустированные серебряными цветами, стали еще более заметны.

Портрет пресыщенности. Одно из моих немногих удовольствий в Тринадцатом - смотреть на горстку избалованных Капитолийских "мятежников", пытающихся вписаться в новую жизнь. Я не знаю, сколько времени мне будет сходить с рук полное игнорирование планов, которые составляет руководство.

В настоящее время, они оставили меня в покое, потому что я классифицируюсь как умственно дезориентированная - по крайней мере так гласит надпись на моем пластиковом медицинском браслете, и все должны терпеть мой бред. Однако, все это не может длиться вечно. Так же как их терпение насчет темы о Сойке-Пересмешнице.
С посадочной площадки я и Гейл спускаемся к лестницам неподалеку от комнаты 307.

Мы могли бы спуститься на лифте, но это слишком сильно напоминает мне о том, как меня опускали на арену.
Мне трудно привыкнуть к тому, чтобы находиться под землей так долго.

Но после загадочного нахождения розы, я впервые за долгое время чувствую себя в безопасности. Я кошусь на дверь с табличкой 307, представляя вопросы моей семьи.
- Что мне им рассказать о Двенадцатом? - спросила я у Гейла.
- Я сомневаюсь, что они будут спрашивать о деталях. Они видели, как он горел. Больше всего их беспокоит, как ты справляешься с этим, - Гейл погладил меня по щеке. - Как и меня.

На миг я прижалась к его руке.
- Я справлюсь.

Затем я глубоко вздохнула и открыла дверь. Мои мама и сестра дома 18:00 - рефлекс, полчаса свободного времени перед обедом. Я вижу озабоченность на их лицах, так как они пытаются оценить мое эмоциональное состояние.Прежде чем кто-нибудь успевает что-нибудь спросить я опустошаю свою сумку с Игр, и становиться 18:00 - Преклонение коту.Прим просто сидит на полу, плачя и покачиваясь, в то время как ужасный Лютик прерывает свое мурлыканье только для того чтобы изредка на меня пошипеть.

Он особенно самодовольно на меня посмотрел, когда она перевязывает ему шею голубой ленточкой. Моя мама прижимает свадебное фото к груди, а затем помещает его вместе с книгой о растениях на наш казенный комод.

Я повесила папину куртку на спинку стула. На некоторое время это место показалось мне домом. В итоге я решила, что поездка в Двенадцатый не была пустой тратой времени.
Мы вместе спускались вниз в столовую в 18:30 - на обед, когда зазвучал комуникатор Гейла.

Он выглядит как большие часы, но получает письменные сообщения. Получить комуникатор - это особая привелегия, которая предназначена для тех, кто очень важен, Гейл получил этот статус при спасении граждан Двенадцатого.

- Им нужны двое из нас в управлении, - произнес он.

Отставая на несколько шагов от Гейла, я постаралась собраться, набраться уверенности чтобы быть непреклонной Сойкой - Пересмешницей на собрании. Я замешкалась в двери управления, высокотехнологичной комнаты военных совещаний, укомплектованной компьютеризированными говорящими стенами, электронными картами показывающими передвижения отрядов в разных дискритах, и гиганским прямоугольным табло с панелью управления, которою я не собиралась трогать.

Никто не заметил меня, хотя все уже собрались возле телевизионного экрана в дальнем углу комнаты, который круглосуточно показывал телепередачи Капитолия. Я думала, что смогу улизнуть, когда Плутарх, чья полная фигура заслоняла телеэкран, заметил меня и настойчиво подозвал присоединится.

Я неохотно подошла, стараясь представить, как это может меня заинтересовать. Всегда одно и то же. Съемки войны. Пропаганда. Повтор бомбардировок Дистрикта 12.

Угрожающее заявление от Президента Сноу. Это достаточно занимательно - видеть Цезаря Фликермана, неизменного ведущего Голодных игр, с его разрисованным лицом и забавным костюмом, готовящимся взять интервью. Все это забавно, пока камера не поворачивается, и я вижу что его гость это Пит.

Меня оглушило. На подобие утопающего, которому не хватает кислорода, я задыхаюсь и издаю стон одновременно, от неожиданной боли.

Я отталкиваю людей в стороны, пока не оказываюсь прямо напротив него, моя ладонь прижимается к экрану. Я ищу в его глазах любой признак боли, любое отражение агонии от пыток.

Ничего нет. Пит выглядит здоровым. Его кожа светится, безупречна, как и все тело будто отполировано. Его восстанавливали, серьезно. Я не могу сопоставить это изображение с избитым, растерянным мальчиком, который преследует меня во снах. Цезарь удобнее устраивается на стуле напротив Пита и пристально смотрит на него.

- Что же... Пит... с возвращением.

Пит слегка улыбнулся.
- Держу пари, вы думали, что уже взяли у меня последнее интервью, Цезарь.

- Признаюсь, я так и думал, - говорит Цезарь. - Ночью перед Двадцатипятилетием Подавления... что ж, разве кто-нибудь думал, что мы увидим тебя снова?

- Определенно, это не являлось частью моего плана, - говорит Пит с хмурым видом.

Цезарь слегка склонился к нему.
- Я думаю, что всем нам было ясно, каков был твой план. Пожертвовать собой на арене, чтобы Китнисс Эвердин и ваш ребенок могли выжить.

- Так и было. Просто и ясно.
Пальцы Пита двигались по обитому материей подлокотнику. - Но другие люди так же имели свои собственные планы.

- Да, у других людей были свои планы, - думаю я. Имеет ли Пит представление, что мятежники использовали нас в качестве пешек?

Как мое спасение воспринималось с самого начала? И наконец, по какой причине наш наставник, Хеймитч Эбернети, предал нас обоих, когда он лицемерил, что не имеет никакого личного интереса?

В последовавшей тишине, я замечаю складки, которые появились между бровями Пита. Он сам предположил или ему подсказали?

Но Капитолий не убил, и даже не наказал его. Сейчас это воскрешает мои самие смелые надежды. Я втягиваю в себя его собранность, крепость его тела и ума. Это проходит сквозь меня как морфий, который они давали мне в госпитале, притупляя боль последних недель.

- Почему бы тебе не рассказать нам о той последней ночи на арене? - предлагает Цезарь. - Помоги нам выяснить кое-что.

Пит кивнул, но заговорил не сразу.
- Та последняя ночь... рассказать тебе о последней ночи... ладно, прежде всего тебе придется представить, что чувствуешь на арене. Ты как насекомое, пойманное под чашей, полной горячего воздуха. И везде вокруг тебя - джунгли... зеленые, живые и тикающие.

Те гигантские часы отмеряют уходящее время твоей жизни. Каждый час обещает какой-то новый ужас. Тебе нужно представить, что прошло 2 дня, 16 человек погибли - некоторые из них защищая тебя. И вполне нормально, что оставшиеся 8 умрут к завтрашнему утру. Спасется один. Победитель. И согласно твоему плану, это будешь не ты.

Мое тело начало внезапно потеть от воспоминаний. Руки заскользили вниз по экрану и безвольно повисли по бокам. Питу не нужны кисти, чтобы нарисовать картины Игр. Он прекрасно это делает и на словах.

- Когда ты на арене, остальной мир становится очень далеким, - завершает он. - Все люди и вещи, которых ты любил или заботился прекращают существовать для тебя.

Розовое небо, чудовища в джунглях и трибуты, жаждущие твоей крови, становятся твоей последней реальностью, единственной, которая имеет значение. И как бы плохо это не заставляло тебя себя чувствовать, ты собираешься убивать, потому что на арене у тебя есть всего одно-единственное желание. И оно очень дорого стоит.

- Оно стоит твоей жизни, - сказал Цезарь.

- О, нет. Это стоит гораздо дороже твоей жизни. Убивать невинных людей? - парировал Пит. - Это стоит всего, чем ты являешься.

- Всего, чем ты являешься, - тихо повторил Цезарь.

Тишина обрушилась на комнату, и я почувствовала, как она распространяется по Панему. Нация прильнула к экранам. Потому что никто до этого не рассказывал, на что это похоже - быть на арене. Пит продолжил. - Поэтому ты борешься за свое желание.

И той последней ночью, да, моим желанием было спасти Китнисс. Но даже не зная о повстанцах, я не чувствовал, что это правильно. Все было слишком сложно. Я сожалел, что не сбежал вместе с ней раньше, как она предлагала. Но на тот момент никакого выхода не было.

- Вы слишком уж ухватились за план Бити электрофицировать соленое озеро, - сказал Цезарь.

- Слишком трудно играть в союзе с другими. Мне не следовало позволять им разлучать нас! - воскликнул Пит.

Вот тогда я потерял ее.

- Когда ты стоял у дерева молний, а она с Джоанной Мейсон протягивала катушку с проводом к воде? - подсказал Цезарь.

- Я не хотел!
Пит покраснел от смятения. - Но я не мог поспорить с Бити, в отсутствие уверенности, что мы сможем покинуть альянс. Когда проволку перерезали, все пошло кувырком. Я могу вспомнить только куски и осколки.

Я пытался найти её. Увидел как Брут убил Чэфа. Сам убил Брута. Я знаю, что она звала меня. Потом молния поразила дерево и силовое поле вокруг арены взорвалось.
- Китнисс взорвала его, Пит, - сказал Цезарь. - Ты видел пленку.

- Она не знала, что делала. Никто из нас в точности не мог следовать плану Бити. Вы можете увидеть как она пыталась понять, что делать с этой проволокой, - парировал Пит.

- Хорошо. Только все это выглядит слишком подозрительно, - сказал Цезарь. - Так, будто бы она была частью плана повстацев все это время.

Пит стоял на своем, изучая лицо Цезаря, он положил руки на спинку кресла ведущего.

- В самом деле? А было ли частью её плана, чтобы Джоанна почти убила её? Чтобы этот электрический шок парализовал её? Спровоцировать бомбардировку? - он начал кричать. - Она не знала, Цезарь! Никто из нас не думал ни о чем кроме того, чтобы попытатся оставить друг друга в живых!

Цезарь кладет руку на грудь Пита, это жест самозащиты и примирения.
- Хорошо, Пит, я верю тебе.

- Хорошо.
Пит отстраняется от Цезаря, оттягивает руки, пропускает их сквозь волосы, путая тщательно уложенные светлые локоны. Он тяжело опускается на спинку стула, потеряв самообладание.

Цезарь выдерживает момент, изучая Пита.
- Что относительно вашего ментора, Хеймитча Эбернети?

Лицо Пита каменеет.
- Я не знаю того, что знал Хеймитч.

- Он мог быть частью заговора?, - спрашивает Цезарь.

- Он никогда не упоминал об этом, - говорит Пит.

Цезарь продолжает давить.
- А что говорит тебе твое сердце?

- Только то, что я не должен был доверять ему, - отвечает Пит. - И это все.

Я не видела Хеймитча с того момента, как атаковала его в планолете, оставив длинную отметину от ногтя на его лице. Я знаю, что ему здесь плохо. В Дискрите 13 строго запрещено любое производство и потребление алкоголя, и даже медицинский спирт в госпитале хранится под замком.

В итоге, Хеймитч находится в вынужденном воздержании, без тайных притонов или сваренных дома смесей, которые облегчили бы его переезд.

Они держат его в уединении, пока он не протрезвеет, поскольку он считается не пригодным для публичного показа.

Меня должна мучить совесть, но я потеряла все
сочувствие к Хэймитчу, когда поняла, как он обманул нас. Я надеюсь, он смотрит передачу Капитолия теперь и видит, что Пит тоже отверг его.

Цезарь гладит плечо Пита.
- Мы можем остановиться прямо сейчас, если ты хочешь.

- Есть что еще обсудить? - сухим тоном спросил Пит.

- Я хотел спросить, что ты думаешь о войне, но если ты слишком расстроен..., - начал Цезарь.

- О, я не слишком расстроен, чтобы ответить на это. Пит глубоко вздыхает, и затем смотрит прямо в камеру.

- Я хочу попросить всех - независимо от того за Капитолий ли вы или на стороне мятежников - остановитесь на мгновение и подумайте о том, что эта война может значить. Для людей.

Мы и так почти вымерли, сражаясь друг с другом.

Теперь наша численность еще меньше. Наши обстоятельства более сложные. Это действительно то, что мы хотим сделать? Полностью истребить себя? На что мы надеемся? На то, что некий скромный род унаследует дымящиеся остатки нашей земли?

- Я действительно не думаю... Я не уверен, что следует..., - говорит Цезарь.

- Мы не можем сражаться друг с другом, Цезарь, - объясняет Пит. - В итоге останется слишком мало людей, чтобы продолжить жить. Если все не отложат свое оружие (я имею в виду ближайшее время), все так или иначе будет кончено.
- Так...ты призываешь к перемирию? - спрашивает Цезарь.

- Да. Я призываю к перемирию, - устало говорит Пит. - Теперь, почему мы не просим охранников забрать меня назад в моё жилище, чтобы я мог строить другую сотню карточных домиков?

Цезарь поворачивается к камере.
- Хорошо, думаю нам пора закругляться. Так что вернемся к нашему постоянному расписанию программ.

Играет завершающая музыка, и затем появляется женщина, читающая список ожидаемых нехваток в Капитолии – свежие фрукты, солнечные батареи, мыло. Я наблюдаю за ней с нетипичным вниманием, потому что я знаю, что каждый будет ожидать мою реакцию на интервью.

Но нет способа пережить все это так быстро - радость от того, что увидела Пита живым, отстаивание моей непричастности к сотрудничеству с мятежниками, и его, теперь бесспорное, сочувствие Капитолию после того, как он призвал к перемирию.

О, он сделал так, будто он осуждал обе воюющие стороны. Но с этой точки зрения, с незначительными победами мятежников, перемирие могло означать только возврат к нашему прежнему состоянию. Или к худшему.

Позади себя, я могла услышать кучу обвинений в адрес Пита. Предатель, лгун и потерпевший неудачу вражеский лазутчик. Так как я не могла ни участвовать в произволе мятежников, ни противостоять ему, я решила, что лучшее, что могу сделать это уйти.

Только я достигла двери, как голос Коин выделился среди других.
-Я вас не отпускала, солдат Эвердин.

Один из людей Коин кладет свою руку на мою. Это не было жестом агрессии, правда, но после арены я противодействую любому незнакомому прикосновению. Я резким движением освобождаю свою руку и выхожу в коридор. Позади себя слышу звуки борьбы, но я не оборачиваюсь.

Мой мозг быстро перебирает мои незанятые маленькие потайные места, и я оказываюсь в чулане с припасами, свернувшись напротив корзины мела.

- Ты жив, - шепчу я, нажимая ладонями на щеки, и чувствуя улыбку, настолько широкую, что она должна напоминать гримасу. Пит жив. И предатель. Но сейчас меня это не заботит. Ничего из того, что он говорил или то, для кого он это говорил, только то, что он все еще способен к речи.

Спустя некоторое время, дверь открылась и кто-то проскользнул внутрь. Гейл сползает позади меня, из его носа капает кровь.

- Что случилось? -спрашиваю я.

- Я встал на пути у Боггса, - ответил он, пожимая плечами.
Своим рукавом я вытираю его нос.
- Будь осторожным! - я стараюсь быть нежнее. Поглаживание, а не вытирание. - Которого из них?

- О, ты знаешь. Правая рука Коин. Тот, кто пробовал остановить тебя.
Он отталкивает мою руку прочь.

- Хватит! Ты только делаешь хуже.

Струйка превратилась в непрерывный поток. Я разочаровалась в попытках оказать первую помощь.
- Ты боролся с Боггсом?

- Нет, только блокировал дверной проем, когда он попробовал последовать за тобой. Он ударил меня локтем по носу, - сказал Гейл.
- Они наверно накажут тебя, - сказала я.

- Уже.
Он держится за запястье. Я уставилась на него с непониманием.
- Коин забрала мой коммуникатор.

Я прикусила свою губу, пытаясь остаться серьезной. Но это кажется настолько смешным.
- Я сожалею, солдат Гейл Хоторн.

- Не стоит, солдат Китнисс Эвердин, - он улыбается. - Все равно я чувствовал себя идиотом, когда его носил.
Мы смеемся.
- Думаю, меня понизили в должности.

Это одно из немногих хороших событий в Тринадцатом. Гейл вернулся.

После того, как правительство перестало требовать нашей свадьбы с Питом, нам с Гейлом удалось восстановить нашу дружбу. Он не заходит дальше дружеских отношений, не пытается меня поцеловать или признаться мне в любви. То ли я слишком плохо себя чувствовала, то ли он хочет дать мне время, то ли думает, что это слишком жестоко, когда Пит в руках правительства. Какой бы ни была причина, мне снова есть кому доверять мои секреты.

- Кто эти люди? - говорю я.

- Они - такие же как мы. Если бы мы имели ядерное оружие, вместо нескольких глыб угля, - ответил он.

- Мне нравится думать, что Двенадцатый не отказался бы от остальных мятежников тогда, в Темные Времена, - говорю я.

- Мы могли бы. Если бы пришлось выбирать сдаться или начать ядерную войну, - говорит Гейл. - В некотором смысле, замечательно, что они вообще пережили это.

Может быть, все дело в том, что на моих ботинках еще можно увидеть пепел моего родного округа, но впервые я чувствую к жителям Тринадцатого дистрикта то, чего не чувствовала раньше: уважение.

Остаться в живых не смотря ни на что. Их первые годы, должно быть, были ужасны, толпиться в камерах под землей после бомбардировки, превратившей их город в прах.

Население уничтожено, и нет никакой возможности получить помощь от союзников.

За прошедшие семьдесят пять лет они научились быть самостоятельными, превратили граждан в армию, и создали новое общество без какой-либо помощи.

Они были бы еще более сильными, если бы не та эпидемия сифилиса, которая снизила их рождаемость и сделала их отчаянно нуждающимися в новом генофонде и производителях.

Возможно, они воинственны, чрезмерно запрограммированы, и им в некотором смысле не хватает юмора. Они здесь. И хотят взять Капитолий.

- Однако, потребовалось достаточно времени прежде, чем их обнаружили, - говорю я.

- Это было не просто. Они должны были создать базу мятежников в Капитолии, организовать своего рода подполье

в Дистриктах, - сказал он. - Потом им нужен был кто-то, способный привести это в движение. Им нужна ты.

- В Пите они нуждаются тоже, но они, кажется, забыли об этом, - говорю я.
Гейл мрачнеет.
-Пит, вероятно, нанес большой ущерб сегодня вечером. Большинство мятежников, конечно, сразу отклонят то, что он сказал. Но есть дистрикты, где сопротивление более шатко. Ясно, что перемирие идея президента Сноу. Но из уст Пита это кажется разумным.

Я боюсь ответа Гейла, но все же спрашиваю:
- Как ты думаешь, почему он сказал это?

- Его могли пытать. Или убеждать. Думаю, он ввязался в это, чтобы защитить тебя.

Он выдвинул бы идею перемирия, если Сноу позволил представить тебя как смущенную беременную девочку, которая понятия не имела что происходит, когда была взята в плен мятежниками. Так что, если дистрикты проиграют, все еще есть шанс для тебя. Если ты будешь играть по правилам.
Должно быть, я все еще выглядела растерянной, потому что следующую фразу Гейл произносил очень медленно.

- Китнис...он все еще пытается сохранить тебе жизнь.

Сохранить мне жизнь? И тогда я поняла. Игра продолжается. Мы покинули арену, но с тех пор, как Пит и я не были убиты, его последнее желание сохранить мне жизнь остается в силе. По его идее, я должна притаиться, оставаться в безопасности, заключенная в тюрьму, пока война не закончится.

Тогда ни у одной из сторон не будет каких-либо причин убить меня. И Пит? Если мятежники победят, то это будет губительно для него. Если выйграет Капитолий, кто знает? Может быть, нам обоим разрешат жить - если я буду играть правильно - чтобы смотреть Игры дальше...

Картинки проносятся в голове: копье, пронзившее тело Руты на арене, Гейл, висящий без сознания на столбе для порки, засеянная трупами пустошь, оставшаяся от моего дома. И зачем? Зачем? Так как моя кровь разгорячилась, я вспоминаю и другие вещи. Мой первый проблеск восстания в Дистрикте 8. Победители, взявшиеся за руки в ночь перед Двадцатипятилетием Подавления. И как бы случайно это не было, моя стрельба в сторону силового поля на арене.

Как нуждалась я быть поселенной глубоко в сердце моего врага.

Я вскакиваю, опрокидывая коробку с сотней карандашей, которые рассыпались по полу.

- Что это? - спросил Гейл.

- Перемирию не бывать.
Я опускаюсь, возясь, поскольку пихаю простые карандаши обратно в коробку. - Обратного пути нет.

- Знаю.
Гейл подбирает горсть карандашей и, стуча ими по полу, выравнивает их.

- Какова бы не была причина, заставившая Пита сказать такое, он неправ.
Глупые карандаши не хотят засовываться в коробку, и от расстройства я ломаю несколько из них.

- Я знаю. Дай. Ты ломаешь их.
Он забирает у меня коробку и снова наполняет ее быстрыми, стремительными движениями.

- Он не знает, что они сделали с Двенадцатым. Если бы он смог увидеть, что от него осталось..." - начинаю я.

- Китнисс, я не спорю. Если бы я мог нажать на кнопку и так убить всех, кто работает на Капитолий, я бы сделал это

Без колебаний.
Он опускает последний карандаш в коробку и закрывает крышку. - Вопрос в том, что собираешься делать ты?

Оказывается вопрос, снедающий меня изнутри, всегда имел один возможный ответ. Но понадобилась

уловка Пита, чтобы я поняла это.

Что я собираюсь делать?

Я делаю глубокий вдох. Мои руки взлетают вверх, как будто вспоминая черно- белые крылья моего платья, данного мне Цинной. Покой настигает меня.

- Я собираюсь стать Сойкой-пересмешницей.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10368/33364

Переводчики: alkata, lecissia, Lidka, Solis

tata12, GoodyGood, black_cat, Candle

vampir4ik23, janevolturi, Alchenka, Lommi