Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 15. Первый день на острове имени Переэкзаменовки. Глава, рассказанная Робинзоном Кукурузо своему другу и однокласснику Павлуше

Глава 15

Первый день на острове имени Переэкзаменовки. Глава, рассказанная Робинзоном Кукурузо своему другу и однокласснику Павлуше

Так вот, как ты оттолкнулся от берега и поплыл, и как пропал уже за камышами, только рябь на воде от лодки осталась, то вдруг такая тишина наступила - никогда я такой тишины не слышал (даже тогда, когда мне уши после первого выстрела из берданки заложило). Стою я не дыша, словно онемел. Тишина-тишина.. И только небо, кажется, звенит - будто я огромной голубой миской накрыт. И я под той миской один, как мышонок по ситом, и деваться мне некуда.

Стою я, что делать - не знаю. И спешить мне не нужно, и делать нечего. Хоть стой, хоть кувыркайся - все равно. Никто не видит, никому и дела нет.

Плохо мне было. Хуже всего было думать, что сам я отсюда не выберусь. Хоть кричи, хоть об дерево головой - ничего не поможет. Не знаю, что бы я делал, если бы вдруг не почувствовал, что есть хочу.Ты помнишь, я так волновался и спешил, что дома хорошо не позавтракал. Это сразу меня в чувство привело. Еду я решил пока не трогать - кто там знает, что дальше будет. Решил наловить рыбы. Выбрал место подходящее, размотал удочки, наживил, закинул. Жду. Сижу, на поплавки смотрю и жду. Жду, жду, жду... Поплавки - ни с места. Не шевелятся даже. Не клюёт. Я уже и на червяка плевал, и менял их, и с места на место переходил - не клюёт и всё. А у меня всё больше под ложечкой сосет. Сижу я, слюну глотаю и шепчу: " Клюй рыбка! Клюй пожалуйста! Я ж есть хочу!" А поплавки, словно гвоздь в доске, - торчат себе просто из воды и всё. Нет рыбы. Плавает мой завтрак под водой и никак его не достанешь. Нервничаю я, раз за разом дёргаю удочки, но только червяков на крючках вытаскиваю. Хоть червяков бери и ешь. Тьфу!

Сам понимаю, что время неподходящее для рыбалки, знаю же прекрасно, что клюет или рано утром, или к вечеру, да не легче мне от этого. Не ждать же до вечера - живот уже к спине прилип, совсем оголодаю. Кончилось тем, что зацепил я крючком за корягу и леску оборвал. Пропал крючок - один из лучших, что ты мне подарил. Рассердился я, плюнул и пошел к торбе с едой - не мог больше терпеть. Как дорвался - половину торбы смолотил. Наелся, как дурак мыла. Лег голышом на поляне, дремать начал и заснул незаметно. Долго, наверное, спал, проснулся, потому что почувствовал, что печет. Солнце светит - шипит на небе, как яичница на сковороде. Потрогал себя - щеки огнем горят. Обгорел я на солнце. Пошел умылся - печет. Мокрой земли приложил - печет. Вспомнил - сметаной или кефиром нужно. Да где же ее взять - сметану! Вот тогда я впервые почувствовал, что необитаемый остров - это необитаемый остров, а не наш колхоз "Светлая зоря", где сметаны целые озера. А мне бы сейчас хотя бы ложку, хоть половину ложки. Ох как печет же! Залез в шалаш. Темно в нем, прохлада. Полежал я немного, да хоть и печет, но жить же надо. Нельзя же двадцать восемь лет в шалаше пролежать. Вылез я, взял топор, нож твой и пошел вырезать топорище.

Нашел хорошую сухую ветку, вырезал топорище, начал остругивать ножом и вдруг загнал занозу в подушечку пальца. И такую болезненную - под самый ноготь. Сразу палец в рот. Сосу- не высасывается, зубами давлю - не выдавливается. Иголкой бы ее, иголкой бы сразу досталась. "А фигу! Фигу не хочешь? - сам себе со злостью. - В селе надо быть для этого. Беги, чего же ты не бежишь?" Чуть не заплакал я от бессильной злобы - такую нужную вещь, как иголка, забыл. Взял рыболовный крючок, начал ковыряться. Но сильно ковырять боюсь. Там же на конце зазубрина: как загонишь, то мало того, что с занозой, еще и с крючком в пальце ходить будешь. Ох и промучился! Аж мокрым стал. А занозу так всю и не достал - маленький кончик остался. И потом долго болело. Хорошо, что хоть не нарывало.

Солнце начало садиться, и аппетит вернулся. На торбу я даже смотреть боялся, потому что знал, что как подойду к ней, то завтра останется только землю грызть. Рыба, только рыба могла спасти меня от голода. Я снова забросил удочку. И на этот раз мне повезло. Ох, Павлуша, как я обрадовался, когда вытянул наконец первого пескаря! Он был маленький, с палец, но он был дороже мне за ту полуметровую щучку, что мы с тобой поймали прошлым летом. Он трепетал на крючке, а мое сердце трепетало в груди. Я даже поцеловал его, того пескаря. Потом пошли окуньки, карасики... Я так увлекся, что не обратил внимания, как перевернулась банка с червями. А когда заметил - они расползлись по всему берегу . Я аж подскочил. Ой! Это без червяков рыбы не будет Куда же вы убегаете, черви! На кого меня покидаете, дорогие? Бросился я перед ними на колени, начал ползать по берегу и ловить. Но большинство уже в землю попрятались. К тому же темнеть начало. Едва я четверть банки собрал... Рыбу больше не ловил, решил червяков экономить.

Разжег я костер, почистил ту мелочь, что поймал, стал уху в старой кастрюльке варить. Варю я и вижу, слишком что-то быстро вода выкипает - все время доливать приходится. И под дном что-то шипит и шкварчит. Присмотрелся - это ж моя кастрюля течет-протекает. И как же я раньше не заметил, что там дырки! Чуть не заплакал с горя Что же я теперь буду делать? В такой же кастрюле только глину месить, а не уху варить. Это же решето, а не кастрюля. А другой нет у меня и взять негде. На необитаемом острове я.

Хорошо было Робинзону Крузо. Всё необходимое море выбрасывало ему на берег, после кораблекрушений. Совсем всё, даже деньги. Захотел двадцать топоров – на тебе двадцать топоров. Захотел рубашки шёлковые – на тебе рубашки шёлковые... А мне хотя бы одну кастрюльку, чтоб не протекала. Хотя бы одну! Но где там. Разве дождёшься здесь, в плавнях, кораблекрушения! Хоть сто лет жди! Вот потерпел кораблекрушение киевский охотник Папуша, утопил ружье, какая же мне от него польза. У меня своя берданка есть. Ещё когда-то дед Салимон в райцентр на базар картошку вёз и перевернулся. Но разве он даст добру пропадать – полночи бороду в воде мочил, по картофелине с дна собирал. Потом неделю ракушки и водоросли из бороды вычёсывал. Нет, на кораблекрушение мне и надеяться нечего.

С отвращением похлебал я недоваренную уху, которая вытечь не успела, пожевал полусырую рыбу и сижу.

Уже совсем стемнело, и ночь фуражку свою чёрную мне на глаза нахлобучила. Даже звёзд на небе не видно - облачно. Только угольки в догоревшем костре теплятся. Ты же знаешь, я не трус, но... В животе холодеет и оттуда в сердце страх прокрадывается - скользкий и противный. Надо что-то делать, потому что сейчас он всё сердце окутает и никуда не денешься. Полез в шалаш, нащупал фонарик, включил. Нашёл тетрадку свою по украинскому языку (ты же знаешь, я и тетради, и «Грамматику» для отвода дедовых глаз взял - будто у тёти буду учить). Карандаш в сумке отыскал.

Удивляешься, не уроки ли я, часом, учить собрался? Нет! Чтоб ты знал - Робинзон Крузо на острове дневник вел, записывал все события, что с ним случались. Что ж, я хуже него, что ли? Я тоже, как и он, на острове. А на острове без дневника нельзя.

Ну, подряд писать, ты же знаешь, я не могу. Я тебе не писатель. Даже больше - я по письму переэкзаменовщик. Решил я вкратце записывать только факты - плохие и хорошие.Провел в тетради посередине линию, разделил таким образом лист на две половины - левую и правую. В левой сверху написал "Приключения" (это хорошее, это для меня, ты знаешь, вообще главное в жизни, ради чего я на остров и высадился, без приключений моя жизнь - не жизнь, особенно на острове). В правой половине написал сверху "Неприятности" ( что ж поделаешь, если они случаются).

Долго я думал, долго грыз карандаш и наконце написал. Вот что у меня вышло.

Приключения.

1. Наловил рыбы и съел.

Неприятности.

1. Обгорел на солнце.

2. Загнал под ноготь занозу.

3. Потерял крючок (один из лучших).

4. Съел полторбы продуктов.

5. Сбежали почти все червяки.

6. Протекает кастрюля, и я не знаю, в чём уху варить буду (хоть в пригоршне вари).

Как видишь, приключений самая мелочь, размером с пескаря. А неприятностей целых шесть, и все здоровые, как акулы.

Всё это я писал, локтем прижимая тетрадь к колену и чиркая фонариком у себя над ухом, потому что костёр уже догорел, а разжигать его снова не хотелось (только не подумай, что это из-за хвороста, за которым надо было идти в тёмные непроглядные заросли!)

Фонарик у меня, как ты знаешь, «динамический», вечный, никаких батареек не надо. Но то чирканье... Чиркаешь — есть свет. Не чиркаешь — нет света. Либо чиркай и пиши. Либо не чиркай и не пиши. Я чиркал. Через полчаса у меня в ухе гудело. И рука задеревенела, будто я локтем об край стола стукнулся.

Написал я и подумал, что все, день закончился и больше ничего не произойдет.

Спать мне не хочется - днем выспался. Вышел я, сел на березе, обхватив руками колени, и мысли разные в голове бегают: про село, про школу, про тебя ( что это ты там сейчас делаешь, - спишь уже, наверное)...

Полумесяц из-за тучи выглянул, как сабля казацкая, осветил плёс серебряными сумраком.

Невидимые утки просвистели-прошумели крыльями над головой, и тишина. Ветра нет, и даже всегда шуршащие камыши молчат, не шепчутся между собой. Я смотрю себе на воду и думаю.

Вдруг тень упала на плёс: длинная-предлинная, потому что как раз против месяца. Из-за камышей выплыла лодка — без звука, без единого вплеска, как привидение. И это было самым страшным (как во сне!). В лодке в полный рост стоял кто-то высокий и длинным веслом неслышно правил. Я захлопал глазами — не привиделось. Нет! Лодка плыла прямо к острову. Увеличивалась, увеличивалась, как на экране кино; под самым берегом свернула и исчезла за прибрежными кустами. Сердце мое забухкало в груди, аж земля дрогнула. Кто это?! Кто это ночью в плавнях? Водяной? Ведьмище? Нечистая сила?.. И что это я? То же только старые бабы необразованные в них верят. А я же пионер! Барабанщик в отряде! Я верю в радио, в телевизор, в космические ракеты! Нет, глупости, не надо бояться. И вдруг я вспомнил Гуньку... Того придурковатого Гуньку, слабоумного, что два года назад пропал, исчез в плавнях... Гунь-ка! А что, если это Гунька? Что, если он тоже, как и я, живёт в плавнях на каком-то необитаемом острове? Гунька! Он же слабоумный, он же ничего не соображает. Он может увидеть меня, подумать, что я какой-то злой дух (чего бы это обычному парню ночью в плавнях делать!), и задушит. Задушит — и ничего ему не докажешь. Хоть кричи, хоть плачь, хоть молись... Будто слизни поползли у меня по спине — холодные, скользкие и мокрые. И словно кто затянул петлю на шее — сдавило горло, дохнуть трудно.

Я замер, прислушиваясь. Даже, кажется, сердце остановилось, чтобы я лучше слышал. За кустами плеснуло, что-то бултыхнулось в воду, как кого-то из лодки скинули. Может, это Гунька привез кого-то и утопил? Теперь моя очередь. Я не мог больше сидеть на месте. Вскочил, сделал одеревеневшими ногами несколько шагов в темноту к шалашу. И вдруг - на кого-то наткнулся... Кто-то огромный схватил меня цепкими руками за плечи. Крик ужаса не смог вырваться - застрял у меня в горле. Я дёрнулся, брыкнул ногами, упал. Кто-то навалился на меня, царапнул по лицу и...

Тут рассказ Робинзола Кукурузо обрывается, так как Павлуша в этом месте ойкнул и начался разговор, которого читатель не поймет, пока не услышит о том, что случилось в тот день и в ту ночь с Павлушей Завгородним.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33388

Переводчики: Oxania, Dadana, res082, Pike17

iskin, isapogoff