Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 7. Максим Валерьянович

Глава 7

Максим Валерьянович

Если бы не эта тяжёлая походка, трудно даже было бы сказать, старый он или молодой — такие молодые веселые чёртики прыгали в его сияющих, небесно-голубых глазах. На лысину и намёка не было — наполовину седые, пепельные волосы ровной мальчишеской чёлкой закрывали лоб почти до половины. Лицо, как яблоко, отливало красным на скулах.

Всё это придавало ему какой-то "недедовский" вид.

И снова, как на пляже, я подумал — сколько в Киеве таких молодцеватых стариков.

— Здравствуйте, Максим Валерьянович, а мы как раз к вам ходили! — кинулась ему навстречу Валька.

— Привет, привет! Что случилось? — белозубо, на все вставные челюсти, улыбнулся нам Максим Валерьянович.

— Ой, дело очень серьёзное, очень, — затарахтела Валька. — Вы должны нам помочь.

— Даже так? Что ж, к вашим услугам, дорогие друзья-товарищи! Всё, чем могут быть полезны для вас мои семдесят шесть лет, они сделают, будьте уверены — сказал старый артист. Валька уже рот раскрыла, но, останавливая её, Максим Валерьянович поднял руку:

— О нет, дочь моя! Прошу! Сомкни уста свои! Ни слова! Раз дело серьёзное, его нельзя решать с ходу... Пройдёмте в мой чертог! И там, в разговоре откровенном найдём усладу мы.

Этот шутливо-возвышенный тон как-то сразу расположил нас к старому артисту. Губы наши сами собой растягивались в весёлых улыбках. И так с ним стало легко и хорошо, будто мы были с ним давно-давно знакомы.

— Видимо, вас удивляет, что живу в такой халупе? — усмехнулся он, когда мы подошли к его домику. — Меня уже несколько раз пробовали переселять, но я всё отделываюсь. Не могу я без этих цветов, без всего этого. Прошу!

В домишке было две маленьких комнатки и такая же маленькая кухня. Потолки очень низкие - хозяин легко мог достать до них рукой. Поэтому, а ещё потому, что снаружи окна закрывали кусты и деревья, в доме, несмотря на солнечный день, был зелёный полумрак. Да и нельзя было представить эти маленькие комнатки светлыми и солнечными, им, казалось, очень подходят именно полумрак.

И обе комнаты, и кухня были заставлены вазонами и вазончиками. Вазоны стояли на подоконниках, и на табуретах, и на специальных полочках, и просто на полу. В вазонах были разнообразные комнатные цветы: лилии, фикусы, примулы. Но больше всего было кактусов. Я никогда не думал, что бывает столько разных кактусов: и маленькие, круглые - как зелёные ёжики, и с большими стволами, похожие на каких-то доисторических ящеров. И покрытые густыми колючками, и почти совсем без колючек, и самых разных форм, и разных цветов. Были тут взрослые солидные кактусы и совсем маленькие пушистые кактусята. Просто какое-то сказочное царство кактусов.

Кроме кактусов, в доме царствовали фотографии. Стены комнат полностью завешены фотографиями в рамках. И на большей части фотографий был сам Максим Валерьянович. Множество Максимов Валерьяновичей смотрело на нас отовсюду. И все разные.

Максим Валерьянович в цилиндре. Максим Валерьянович в каракулевой шапке. Максим Валерьянович в тюбетейке.

Максим Валерьянович моряк. Максим Валерьянович козак. Максим Валерьянович бедняк (в лохмотьях).

Максим Валерьянович в шубе. Максим Валерьянович в халате. Максим Валерьянович...голый. Ну, правда, не совсем голый, а в набедренной повязке. Наверное, в роли какого-то дикаря, потому что ещё и кольцо в носу.

Даже голова кругом идет смотреть на всех этих Максимов Валерьяновичей.

А в углу, где у верующих иконы, — висит что-то. Я сначала подумал, что всё-таки икона, потому что и полотенца вышитые по бокам, и рама золотом блестит. Присмотрелся хорошенько, а там какой-то дядечка улыбается, в очках-пенсне и с сигаретой. Не икона. Потому, что господь, как бабушки говорят, не курил и очки не носил. Да и не улыбался никогда. Во всяком случае, не видел я ни одной иконы, где был изображён бог с сигаретой, в очках или даже просто с улыбкой. Всегда мрачный и серьезный. Никогда не видел я улыбающегося бога. И как в него только верят, в такого невесёлого!

Относительно дядечки с сигаретой, как нам Валька потом сказала, это был портрет знаменитого артиста Станиславского, который организовал в Москве театр, всемирноизвестный МХАТ. И для актёров он был таки настоящим богом, добрым, улыбчивым и радостным, потому что создал очень хорошую систему Станиславского. Что это за система, Валька, к сожалению, толком объяснить не могла, сама не знала, но сказала, что ею и до сих пор во всём мире пользуются.

Но это было потом, а сейчас, пока мы с Явой осматривались, Валька очень толково и живо, будто это не с нами, а с ней, случилось, рассказывала про наши приключения и про историю с часами. Поскольку Максим Валерьянович был её знакомым и она чувствовала себя с ним свободно, мы полностью передоверили ей рассказ, и только иногда вставляли отдельные слова. Максим Валерьянович слушал очень внимательно и серьёзно.

Наконец Валька закончила.

И только тогда Максим Валерьянович улыбнулся.

— Так-с, дорогая общественность, — весело сказал он. — Сюжет ясен... Без вины виноватые... Злодеи поневоле... Бывает, бывает... Но отчаиваться не нужно. Если он действительно артист и если он в Киеве — мы его из-под земли достанем, а найдём. То, что вы его по фотографиям в фойе не нашли — ещё ничего не значит. Он может быть и приезжим. У нас же сейчас на гастролях и Московский драматический имени Пушкина, и Львовский имени Заньковецкой, и Запорожский имени Щорса. Есть где поискать.
Но, друзья мои дорогие, придётся отложить это на завтра... Вот эти две барыни, — он показал на свои ноги, очень у меня капризные. Отказываются много ходить, хоть режь! Особенно эта — Левая Максимовна. С Правой Максимовной еще можно договориться. А эта как упрется — с места её не сдвинешь. Я им в подмогу и третью даю, — он кивнул на толстую суковатую палку с вырезанной собачьей головой на ручке, — всё равно вредничают. Раньше, чем завтра утром , я их никак не смогу уговорить отправиться в путь. Да и поздно уже сегодня, скоро вечерние спектакли начнуться, а во время спектакля для актёра, кроме сцены, ничего не существует. Беспокоить его нельзя... Значит, план такой: завтра с утра мы с вами идём на... киностудию. Конечно, на киностудию... У меня там небольшая съёмка. Я только и могу теперь играть неподвижные эпизоды в кино. Так вот, на киностудии мы устроим штаб оперативной группы по розыску нашего царя. И, с одной стороны, используя молодые творческие силы (то есть быстроногих молодых актеров), а с другой стороны — чудо двадцатого века — телефон, мы разворачиваем боевые действия... И часы находят своего хозяина.

Он это так уверенно сказал, что мои сомнения тут же исчезли — всё будет в порядке. Я мимоходом улыбнулся. И Ява улыбнулся, и Валька улыбнулся. И братик Коля улыбнулся тоже.

И мне захотелось сказать Максиму Валерьяновичу что-нибудь приятное, что-то хорошее. Я обвёл взглядом фотографии и сказал:

— Это вы столько ролей сыграли! Вот здорово!

Максим Валерьянович как-то лукаво усмехнулся, будто понял мое желание.

— Да уж, сыграл немного, господа, сыграл...Уж сыграл, так сыграл... — он окинул взглядом стены, завешанные фотографиями, потом остановил взгляд на большой фотографии Киевского оперного театра. — А это, друзья, самое святое для меня место. Тут я впервые в жизни побывал в театре, впервые увидел сцену, актёров. Тут впервые раздвинулся перед моими глазами театральный занавес.

Максим Валерьянович задумался на минутку:

— Давно это было, да-авненько! Как это ни странно, но можете мне поверить: я был тогда совсем маленьким мальчиком, гораздо младше вас. Мы только приехали тогда в Киев с Харьковщины, и мать моя поступила уборщицей в этот театр. И как-то она впервые взяла меня на спектакль. Помню, давали тогда "Травиату". Опера Верди. Знаете? Сидел я в прожекторской ложе, возле самой сцены (мать попросила осветителя, чтоб он меня пустил). Видно и слышно всё было прекрасно. Я сидел и не верил, что всё, что я вижу своими глазами, это не сон, не сказка. В последнем четвертом действии, когда Виолетта умирает, я так увлекся, так поверил в то, что она действительно страдает и умирает, что неожиданно возмутился недостойным, как мне казалось, поведением партнеров Виолетты, Альфреда и его отца, старого Жермона. Женщина, можно сказать, умирает, а они, негодяи, поют во весь голос. Не в силах сдержаться, я закричал :"Замолчите! Не пойте! Ведь она умирает. Разве можно". Осветитель, который возле меня сидел, аж со стула съехал от неожиданности. Хорошо, что оркестр в это время громко играл, а Жермон с Альфредом изо всех сил тянули свои арии и никто не услышал моего щенячьего вереска. Обошлось тем, что осветитель вкатил мне хорошего подзатыльника и выкинул в коридор. Так я окончательной смерти Виолетты тогда и не увидел. Но заболел театром на всю жизнь. И как потом мать не билась, как не старалась сделать из меня человека (а человеком, в её понимании, был чиновник), ничего из этого не вышло. Не прослужив и двух лет, оставил таки я "присутственные места", забросил на самый высокий тополь Бибиковского бульвара свою чиновничью фуражку с гербом и нанялся в труппу Кручинина статистом, то есть артистом, который играет без слов, в толпе, в массовке, и даже имени его на афишах нет... Было это в театре Бергонье на Фундуклеевской улице. Теперь это улица Ленина, а театр имени Леси Украинки.

Максим Валерьянович разгорячился, глаза заблестели, щёки горели, как маки. Я очень люблю слушать рассказы пожилых людей о прошлом. И чем объяснить то, что рассказы даже про незначительные события выходят у них интересными?.. Если бы это происходило сейчас — наверное было бы совсем неинтересно. А когда слушаешь, как об этом вспоминает кто-то — интересно.

— Эх, публика моя дорогая, это было как первая любовь — мои первые годы службы в театре. Наверное, никто так серьезно не относился к своей работе, как я. Никто так тщательно и так долго не гримировался, как я. Никто так не волновался перед выходом на сцену, как я. Хоть выходил я в толпе всего на минуту, и ни одного слова не говорил, и зрители меня даже не замечали. Но мне казалось, что все смотрят на меня. Потом дали мне сыграть небольшую роль. Роль была малюсенькая, как воробьиный клюв. Я выходил и говорил: "Графиня заболела и принять вас не может". Разворачивался и уходил. И всё. Но я убежден был, что в этих словах — главная идея пьесы. И я говорил эти слова таким голосом, будто извещал о конце света.Впервые весь зал смотрел на меня и слушал меня. Передать это чувство невозможно. Тем более, что моими словами заканчивалось первое действие. Занавес опускался, и в зале раздавались аплодисменты. Казалось, что аплодируют именно и только мне.

Долго еще рассказывал нам Максим Валерьянович про театр, про свою жизнь...

Всю дорогу домой мы с Явой молчали. Мы думали. Мы впервые познакомились с настоящим артистом. С артистом, который играл на сцене и снимался в кино.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33401

Переводчики: Dadana, Oxania, sel