Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 9. На студии. Неожиданность первая. Неожиданность вторая

Глава 9

На студии. Неожиданность первая. Неожиданность вторая

И вот — ворота. Ворота, которые отделяют обычный мир от сказочного волшебного фантастического мира кино. И как то обидно, что они на вид такие обычные и ничем не примечательные. И такие низкие — не то что перелезть — перепрыгнуть можно. Разве такие ворота я сделал бы для киностудии! Хоть бы, как те, помните, в Зимнем дворце, через которые в фильме "Ленин в Октябре" матросы перелазили. Или даже ещё больше. Это ведь киностудия, а не что-попало!

Ну, а пока что открываются эти низенькие ворота и мы заезжаем на территорию студии.

Смотрю налево (о!..) - фруктовый сад, и не какой-то маленький, а огромадный — не видно, где заканчивается. Как будто мы не на студию попали , а в совхоз...

- Наверное, это для артистов... политехнизация... После съемок работают... - шепчет Ява.

- Наверное, - соглашаюсь я.

Посмотрели направо — стоят разноцветные щиты (как лозунги на шоссе), и на них написаны разные хорошие слова про то, что искусство принадлежит народу, что из всех видов искусств важнейшим является кино, что работники искусства в первую очередь должны быть честными и много другого...

И среди всего прочего были такие слова:

"В человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли"

А. Чехов

Я вздохнул. Из всего этого у меня только, может, мысли и остались (да и то, кто знает!). Лицо — будто ним гвозди забивали. Одежда мятая, грязная. На душе — чужие часы... Только в своих мыслях я был очень хороший и стремился к прекрасным и благородным поступкам. Но человечество об этом даже не подозревало.

Мы вылезли из машины и следом за Максимом Валерьяновичем пошли к дверям киностудии. Ого! Какие интересные двери! Вертятся! Как мельница или такое колесо с лопастями в пароходе. Толкнёшь одни двери, а вторые тебя уже догоняют и по спине бьют. Хорошие двери!

Протолкнули нас двери в средину. Ява сразу носом воздух потянул и скривился. Я тоже. Больницей пахло. Возле самых дверей киностудии пахло больницей. "Наверное, чтоб не думали люди, что уж очень полезное для здоровья дело — кино делать", — подумал я. А может, просто потому, что сразу слева была студийная амбулатория.

Мы немного поднялись по ступенькам и пошли по очень длинному коридору. Мы с Явой не раз читали в книгах (и у Кассиля , и у других) о киностудии, что когда туда попадаешь, то чудеса начинаются сразу же в коридоре: Пётр I ходит там в обнимку с Чапаевым, римский гладиатор прикуривает у Героя Советского Союза, а морская царица рассказывает простой колхознице о том, какую замечательную кофточку она купила вчера в универмаге.

И нам не терпелось увидеть всё это... Мы вертели головой во все стороны. Но по коридорам почему то, ходили обычные дядьки и тётки в обычных костюмах (иногда в спецовках, как на фабрике) — и никаких гладиаторов и царей и близко не было.

Наверное, мы попали в такой день, когда ничего интересного на студии не снимали! Не повезло нам!

И вдруг...

— О! О! — двинул меня в бок Ява. По коридору навстречу нам шел дядька в зелёной военной фуражке, в гимнастёрке и с портупеей. Высокий, подтянутый, со строгим лицом...

- По-моему, Кадочников... В роли партизана... - шепнул Ява.

Увидев Максима Валерьяновича, военный приветливо улыбнулся и козырнул. Максим Валерьянович тоже улыбнулся, приветствуя. Когда мы разминулись, я решился и спросил Максима Валерьяновича:

- А... кто это? Как его фамилия?

— Петренко, — немного удивлённо посмотрел на меня Максим Валерьянович. — Хороший человек... Пожарник... Отвечает за пожарную охрану на студии...

Тю!...

- Какие-то пожарники пошли... неинтересные... даже каски не носят... - пряча глаза, буркнул Ява.

Долго мы шагали по узкому, полутёмному коридору. И почти все, кто нам встречался (а людей в коридоре толпилось, как на Крещатике), здоровались с Максимом Валерьяновичем, — ну прямо как в деревне, "здрасьте" на каждом шагу.

Наконец-то Максим Валерьянович остановился у двери, на которой висела табличка: "Сьёмочная группа "Поцелуйте меня, друзья!"". За дверью громко галдели. Казалось, там полная комната людей, которые кричат и ругаются между собой. Но когда Максим Валерьянович открыл дверь и мы вошли, оказалось, что в комнате всего один мужчина. Лет за пятдесят, но плотный, крепкий, з огромной копной чёрных волос на голове, он сидел на столе и, не замолкая ни на миг, сам себя перебивая, ругался в телефон:

— Вы мне, понимаете, съёмку срываете, понимаете...Что вы мне вчера обещали? Вы мне, понимаете, обещали солнечную малооблачную погоду без осадков! А дали что? Что вы мне дали, понимаете? Посмотрите в окно! — он ткнул рукой в окно.— У вас есть окно? Посмотрите, понимаете! Осадки, будь они неладны! Полное небо осадков! Осадки и никаго, понимаете, солнца.

Действительно, небо затянуло тучами и накрапывал дождь. Я улыбнулся. Разговором он очень напоминал моего отца. Мой отец тоже, без этого "понимаете" двух слов сказать не мог. Интересно — этот в городе живёт, тот в селе, один другого сроду не видели, а говор, как у братьев родных.

— Безобразие, понимаете...— ещё раз выругался он, соскочил со стола, порывисто обнял и поцеловал Максима Валерьяновича: — Здравствуйте, дорогой! Ругался с этими...как их...с...погодными провидцами.

— Синоптиками? — улыбнулся Максим Валерьянович.

— Да-да... Синоптикам... Оракулы чёртовы, понимаете...— он погрозил пальцем телефону.— Не умеете, так хоть голову не морочьте! У меня, понимаете, Юлю послезавтра "Ленфильм" забирает. Уже билет на самолёт есть, а я ещё натуру не снял из-за них... из-за этих осадков, понимаете. Придётся опять сегодня павильон снимать... Все уже там... Побежали... скорее...

— Да тут вот у ребят одно дело — начал было Максим Валерьянович, но "Поцелуйте меня, друзья!" очень вежливо его перебил:

— Простите, дорогой... потом, потом, — он умоляюще прижал руки к груди и склонил голову. — После съёмки... Все дела после съёмки... Самое неотложное дело сейчас — съёмка... Быстренько на площадку... На площадку! И вы тоже... Я вас приглашаю, дорогие мои, — обратился он к нам. — Только, конечно, чтоб тихо, понимаете, чтоб без этого, понимаете...

Максим Валерьянович весело глянул на нас:

— А что? Пойдёмте... Вы же на съёмках ещё, наверное, не бывали? Вам интересно будет... Хотите?

Конечно, мы сразу согласились... А Валька не удержалась и аж подпрыгнула, хлопнув в ладоши: "Ой, как здорово!" Ява гордо посмотрел на неё: как ни как, а из-за нас она попала на киностудию, да ещё и на съёмки: а то, хоть и живёт она в Киеве, а киносъёмок сроду не видела.

И снова мы пошли по длинным коридорам.

Я шёл и думал: "И что это за синоптики, что не могут обыкновенный дождь угадать! У нас в селе каждая бабка вам за три дня наперёд дождь предскажет. Примет же верных сколько хочешь. И по тому, как ветер закручивает — на порог или с порога. И как куры себя ведут. И как солнце садится... И когда деревья говорят...

Завели бы себе курей на метеостанции — и никаких хлопот! Не срывали бы тогда киносъёмки."

Спустились мы куда-то вниз и очутились будто в огромном цеху какого-то завода. Потолка вверху почти не видно... Мы все сразу маленькими-маленькими стали... Идём, идём, идём — конца нет.

Навстречу нам семенил, цокая по цементному полу каблуками, какой-то маленький, худенький лысый человечек. Ещё издали он замахал руками и закричал:

— Здравствуй, Витя!

Наш "Поцелуйте меня, друзья!" тоже замахал руками и тоже закричал:

— Привет, Женя!

А когда тот подошёл, немолодой Витя обнял немолодого Женю и они расцеловались. Потом лысый Женя поцеловал Максима Валерьяновича. Я уже боялся, что он и нас начнёт целовать, но нет, он только помахал нам рукой и сказал:

— Привет, старики!

Мы мимоходом улыбнулись — пожилой дядя, у которого уже внуки наверное, был для него Витей, а мы — стариками... Ха!

Хотя такое обращение "старик" было нам хорошо знакомо. Так даже мы иногда называли друг друга, научившись у киевских охотников.

Сам Женя был, наверное, ещё старше Вити. И не только потому, что вокруг его лысины, как камыш вокруг озера, торчали во все стороны седые волосы (у Вити — ни волосинки седой!). Всё лицо у Жени было в больших морщинах — как печёное яблоко. Но морщины эти были очень интересными. Они все будто лучились от глаз. И потому лицо его всё время сияло и смеялось. А ясные чёрные глаза бегали, как мышата.

Короче говоря, он был очень приятный.

Я заметил, что когда он ещё бежал нам навстречу, то взгядом нацелился, почему то, именно на нас с Явой. И когда он целовался с Витей и Максимом Валерьяновичем, он тоже глаз с нас не сводил. И только-только поздоровался, сразу накинулся на Витю, кивая на нас:

— Кто это? Чьи это?

Витя пожал плечами и взглядом показал на Максима Валерьяновича.

— Мои, — улыбнулся Максим Валерьянович.

— Они у тебя снимаются? — снова накинулся Женя на Витю. Тот отрицательно покачал головой.

— Так что же ты молчишь! — взорвался Женя. — Они же мне во-как, — он чиркнул ладонью себя по шее, — нужны! Это же такой типаж! У меня же завтра массовка! Я мечтал о таких ребятах! Старики, я вас очень прошу! — он прижал руки к груди. — Я вас просто умоляю! Я машину за вами пришлю! Завтра... к двенадцати на съёмку... сюда в студию... Я договорюсь с вашими родителями... Всего на один день... Какой адрес у вас? — он уже вытащил из кармана блокнот.

Всё это было так неожиданно и так быстро сказано — как из пуле мёта, — что мы только растеряно хлопали глазами. И адрес я сказал машинально, ещё не понимая, что к чему.

— Если сможете, приводите ещё одного-двух ребят... — говорил он, записывая адрес. — В полдвенадцатого за вами заедет мой ассистент... Договорились... Прекрасно, прекрасно... Привет! До завтра...

И только когда он убежал, я наконец то понял, что нас — меня и Яву — пригласили сниматься в фильме, что завтра, буквально завтра, мы станем киноартистами и наши мордасы увидит весь Советский Союз, а может даже и весь мир, что, короче говоря, как в сказке исполняется то, о чём мы могли только мечтать... Ой! Бугульбульбуль! Что-то радосьно забулькало, загудело и засвистело у меня внутри — так гудит и свистит, закипая, самовар... Ещё немного — и у меня из носа пойдёт пар от бурной радости... Я посмотрел на Яву — такого глуповато-радостного лица я ещё никогда не видел.

— Ну вот! Я вас поздравляю! — весело сказал Максим Валерьянович. — Видите, что такое кино! Оказывается, режисёру Евгению Михайловичу вы вот как нужны были, и завтра уже будете сниматься... Кино — это, братка, великая вещь...

— Важнейшее из искусств! — сказал Ява.

— ... Которое принадлежит народу! — сказал я. О, господи, и почему это счастье делает людей такими глупыми!

— Как я рада за вас! — тонким, дрожащим голосом сказала Валька. Она завидовала, она жутко нам завидовала. Никогда она, наверное, не обливалась так в душе слезами, что она девочка, а не парень. Горе эти девчатам!...

— Ничего, в другой раз будут девчата нужны... Вот увидишь! — сказал я тоном, которым говорят с маленькими детьми или больными. Я был великодушен...

В душе моей порхали бабочки...

Мы повернули налево к маленьким дверкам и оказались в огромном, гигантском тёмном зале. Мы долго петляли почти на ощупь среди каких-то перегородок и сеток, спотыкаясь об толстые резиновые кабели. Наконец вышли на ярко освещённую площадку. Ого! На площадке стоял самолёт!... То есть не весь самолёт, а часть самолёта. Передний салон разрезанного вдоль ТУ-104... Но всё настоящее, и кресла, и иллюминаторы, и всё-всё (я же летал, я знаю!). Так как съёмка ещё не началась, и пассажиры, и стюардесса, и пилоты спокойно расхаживали по площадке. Возле высоких прожекторов на подставках суетились рабочие в спецовках. А по рельсам, которые тянулись вдоль самолёта, парень в клетчатой рубахе медленно толкал тачку, на которой стоял киноаппарат. К аппарату прилип дядька в чёрном халате.

— Выключите четвёртый диг! — крикнул он как раз, когда мы подходили. Что-то клацнуло, и один из прожекторов, который стоял сверху на каком-то мостке, погас...

Ох и интересно же тут!.. Да ещё и самолёт! И потому, что это был именно самолёт (будто на студии известно было, что я — будущий лётчик), - меня охватила волна новой бурной радости... Всё тут было таким необычным и праздничным. Так себя чувствуешь только в свой день рождения, когда гости уже собрались и рассаживаются за столом.

Я не мог устоять на месте. Я всё время вертелся. И сладкое предчувствие, что сейчас начнётся самое интересное — киносъёмка, не давало покоя...

— Где Вася? — сцепив зубы, проговорил "Поцелуйте меня, друзья!". — Опять опаздывает?.. Ну что ж сядем и будем его ждать, — он резко сел на стул, упёрся руками в колени и застыл с каменным выражением. Но и минуты не прошло, как на площадку из темноты выбежал запыхавшийся юноша в форме лётчика:

— Виктор Васильевич, извините! Извините! Часы... остановились... Я не виноват... Забыл завести...

"А я! — сразу подумал я. — Я же тоже не заводил. А нужно заводить регулярно... Папа вот тоже каждый день заводит... А то ещё испортятся.. .Надо завести..."

Я сунул руку в карман...

Мне показалось, что огромный прожектор-диг падает на меня... Я пошатнулся... Часов в кармане не было!

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33403

Переводчики: Dadana, pepi4ka, sshaga, Oxania