Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 15. Гибель Явы Станиславского и Павлуши Немировича-Данченко. И все-таки мы живем! Держись, человечество!

Глава 15

Гибель Явы Станиславского и Павлуши Немировича-Данченко. И все-таки мы живем! Держись, человечество!

И вот мы лежим навзничь на траве, смотрим в небо, где издевательски подмигивают нам звезды, и страдаем. На весь космос, на всю Вселенную страдаем. И зачем мы придумали этот ВХАТ на свою голову!

Ну как теперь показаться на люди после такого позора! Как теперь смотреть им в глаза...

И это же не в первый раз. Уже же был сигнал! Злой рок подкрался к нам издалека.

Впервые мы это почувствовали тогда, когда в клубе показывали новый, только вышедший на экраны фильм Киевской киностудии имени Довженко "Артем".

О том, что в этом фильме главные роли революционно настроенных детей играют артисты Рень и Завгородний, давно знало не только наше село, а и три соседних: Писки, Яблунивка и Дидовщина... И поскольку фильм показывали сначала у нас — нетерпеливые наши родственники из Дидовщины, Яблунивки и Писок притарабанили в тот вечер в Васюковку на телегах, мотоциклах и велосипедах.

В клубе было нечем дышать от родственников.

Мы с Явой сидели в первом ряду в белых рубашках и новеньких скрипучих ботинках рядом с председателем колхоза Иваном Ивановичем Шапкой и завклубом Андреем Кекалом. На афише, которая уже три дня висела на дверях клуба, огромными буквами было написано, что после просмотра будет «встреча с участниками картины...» Андрей Кекало считал это «пунктом номер один» в плане культработы на май месяц. Мы три дня не играли в футбол, — писали конспект встречи и волновались.

И вот начало крутиться кино. Мы вытянули вперёд шеи и замерли.

Кино крутилось.

Уже прокрутили полкартины.

Нас не было...

И вдруг мы с ужасом увидели, что знакомого нам жандарма Олега Ивановича, «нашего жандарма», на смерть убили революционные массы. Мы похолодели... Как же это так? Как же он, мёртвый, будет задерживать Артема на мостках? И как же теперь будет с нами?

Судорожно вцепившись руками в стулья, мы смотрели на экран. Мы еще рассчитывали на чудо — что жандарм оживёт (чего только не бывает в кино!) Но чуда не произошло. Жандарм не ожил. Не было в фильме ни реки, ни мостков, ни — бемц! кувырк! бултых! — ни революционно настроенных детей бедняков... Не было того эпизода, в котором мы снимались... Не было совсем...

И когда в зале наконец вспыхнул свет, мы сидели в своих белых рубашках и в новых скрипучих ботинках жалкие и несчастные. Но наши родственники были родственники хорошие, благородные и ласковые. Вместо того, чтобы хихикать и насмехаться, они наперебой нас успокаивали.

— Ничего, ничего... Мож, случилось у них чтой-то такое, что... — говорил двоюродный дядька из Дидовщины.

— А скорее всего по техническим причинам... Из-за брака какого-то... Сами же рассказывали, как оно долго снималось, — говорил троюродный брат из Яблунивки.

— Ага, ага... Плёнка засветилась или ещё что... Всякое бывает, — поддакивала пятиюродная тетка из Писок.

Один только завклубом Андрей Кекало поглядывал на нас косо — мы ему сорвали «пункт номер один» в плане культработы на май месяц.

Родственники как в воду глядели. Через несколько дней пришло из Киева письмо от Вальки, где она писала, что режиссер Евгений Михайлович передаёт нам сердечный привет и очень извиняется, но эпизод на мостках пришлось, к сожалению, вырезать, потому что он «не монтировался» (а вообще получилось очень хорошо, он нам искренне благодарен за помощь и аж плакал, когда вырезал, — это его слова).

Вот такой пшик вышел у нас с кинематографом... Казалось, такой серьёзный сигнал со стороны капризной артистической судьбы должен был предостеречь нас, предупредить об опасности. Но мы были легкомысленными шмындриками, хуже Хлестакова, и не обратили на это внимания. И вот тебе раз. Лежи теперь и плач, и грызи землю, и волком вой на рогатый месяц.

И не так больно и горько нам за свой личный провал, за свой личный стыд и позор! Что там наши личные боли и страдания! Сколько раз переживали, переживём и сейчас!

Главное, что причиняет нам самые большие, самые болезненные, нестерпимые страдания, — это то, что мы поступили как изменники, как предатели, как жалкие подлые штрейкбрехеры... Мы же сорвали весь спектакль, подвели всех. Многомесячная работа всего ВХАТа из-за нас пошла на помойку...

Много разных грехов было у нас на совести. Но никогда мы не были предателями. С самым большим презрением и отвращением мы всегда относились именно к предателям. И вот...

— У-У, засранцы несчастные, шмаркачи поганые! — сквозь зубы ругает нас Ява.

— Зазнайки поганые, барахольщики несчастные! — сквозь зубы ругаю нас я.

— Чумаданы безголовые, а не артисты...

— Гадёныши общипаные...

— Конечно, стыдно было стоять и экать, как бараны, не зная слов. Но мы должны были остаться на сцене и как-то выпутываться.

— Ну да, мы должны были наконец набраться мужества и спросить суфлёра, что там говорить дальше. Ну посмеялись бы люди немного, и спектакль поехал бы дальше. А так...

Нам даже страшно представить себе, что сейчас происходит в клубе... Вот, пожалуй, вышла на сцену Галина Сидоровна и грустным голосом сказала, что спектакль отменяется, потому, как все видели, Бобчинский и Добчинский сбежали, предатели, с боевого поста. Зал возмущённо загудел. Каких только слов не посыпалось на наши головы! Родные матери — и те отказались от нас в эту минуту. Что же делать теперь? Чем помочь беде? Какой выход найти из нашего безвыходного положения?

Нет выхода...

Броситься с моста в воду, утопиться?

Никто же не пожалеет даже... Скажут — так им и надо, штрейкбрехерам сопливым. Нет выхода. Нет...

* * *

...Придет завтрашний день, и мы узнаем, что слегка многовато на себя взяли, немного переоценили свою роль в жизни общества. Мы узнаем, что спектакль совсем не сорвался, что Городничий после нашего побега не растерялся и сказал:

«Так я и знал, что эти никчёмные трусы Бобчинский и Добчинский перепугаются и убегут. Хорошо, что я перед этим встретил их на улице и они мне всё рассказали...» И ловкач Карафолька бойко пересказал всё то, что должны были говорить мы с Явой. И спектакль пошёл-поехал как по маслу. Актеры молниеносно перестраивались на ходу, везде потом то, что должны были говорить мы, говорил кто-то из персонажей. Зрители даже ничего не заметили. Словно Гоголь написал «Ревизора» без Бобчинского и Добчинского. Спектакль прошёл с оглушительным успехом. Аплодировали так, как никогда не аплодировали никаким настоящим приезжим артистам... И исполнитель роли Хлестакова Коля Кагарлицкий, тихий, притрушенный Коля Кагарлицкий, которого даже не все соседи знали, — за один этот вечер прославился на всё село. Прославился так, что ещё немного, и его именем назвали бы одну из сельских улиц. И тогда вдруг мы поняли, что для того, чтобы добиться успеха, надо прежде всего долго-долго и упорно трудиться (как трудился Коля Кагарлицкий). Эта старая и всем известная истина, которую повторяли, вбивали, втолковывали в течении всей нашей жизни нам в головы и родители, и учителя, и детские писатели и про которую всегда так легкомысленно думалось: «А, это для дураков, для неспособних» — эта старая истина вдруг дошла до нас. Дошла до самого дна души. Дошла так, как доходили правила арифметики: раз — и всё ясно. Долго с грустью будем думать мы о жёстокой неумолимости этой истины.

* * *

Но всё это — завтра. Завтра!..

А сегодня мы ещё ничего не знаем... Мы лежим на спинах в траве и тихо стонем...

Упала с небы звезда.

Затёхкал в кустах беззаботный влюбленный соловьишко. Неподалеку, в свинарнике, счастливо хрюкает спросонья чья-то впечатлительная свинья, вспоминая что-то своё приятно-свинское.

Где-то далеко-далеко, аж в Дидовщине, брешут собаки.

Пахнет молодой свежей зеленью, медвяным цветом и коровами.

Прекрасная и неповторимая земная жизнь цветёт, несясь в звёздном пространстве бесконечности...

Вдруг Ява вскакивает, садится, обхватывает согнутые ноги руками и упирается подбородком в колени. В глазах его прыгают чёртики.

— Артистов из нас не вышло — это точно! — решительно говорит Ява. — Я теперь сам ни за что не хочу быть артистом. Пусть мне платят в день сто рублей — не хочу. Мне такая нервная работа не подходит... Проваливаться... переживать... Это мне очень вредно для здоровья. Знаешь, у меня идея, Павел...

" Павел?"

Я вылупился на него.

Никогда он не называет меня Павлом. Что-то в лесу сдохло, — очень уж, видимо, серьёзная идея, раз он так официально меня называет.

— Денисович... раз уж такое дело, — подсказываю я.

— Можно и Денисович... — сказал он, даже не улыбнувшись. — Так вот, Павел Денисович, прошлым летом у нас с вами, по-моему, было немало приключений. Так? Да... Если бы эти приключения были не с вами, а с кем-то другим, и этот кто-то другой рассказал бы их вам, было бы интересно? Да? Так вот у меня идея: мы садимся и пишем книгу про наши приключения... Напишем книгу, заработаем мешок денег и поедем в кругосветное путешествие. На материале этого путешествия снова напишем книгу, снова заработаем мешок денег и снова отправимся в какие-нибудь странствия. И закрутится машинка... И мы станем писателями... А что — плохо? Писатели... Мы с тобой... Стоим и пишем автографы... Карафольке, Коле Кагарлыкскому, Гребенючке... А? Здорово! Как мы раньше не додумались? Писатели... Это, брат, не то, что артисты... Артистов тысячи, а писателей — единицы. Вот сколько ты писателей знаешь? Ну, Пушкин... Ну, Шевченко... Ну, Глебов, Квитка-Основьяненко, Котляревский... Ну, Толстой... Ну, Чехов... Это — классика... А из современных? Ну, Гайдар... Ну, Чуковский... Михалков... Ну, Забила, Бычко, Кава... Ну, Комар... И — всё! Писатели — это, брат, такие люди, что... А в детстве, между прочим, были обычные себе пацаны, вроде нас...

Я слушаю и смотрю на Яву с восхищением. Ну что это за парень! Что за умница! Как хорошо иметь такого умного Друга!

— И, главное, риска никакого, — ведёт дальше умный Ява. — В крайнем случае пришлют на доработку... Как Андрею Кекалу.

Наш сельский поэт завклубом Андрей Кекало уже несколько лет отсылает свои стихи во все республиканские, областные и районные газеты Украины. Столько писем, как он, никто в селе не получает.

Когда его спрашивают:

" Ну, как дела поэтические?"

Он гордо отвечает:

"Прислали на доработку..."

Дорабатывает он, дорабатывает, а там, глядишь, в какой-то районной газете — раз! — и напечатали.

— Ага, конечно, конечно, — говорю я с жаром. — Доработка так доработка! Подумаешь... Все дорабатывают. Ничего страшного.

И мы тут же начинаем обсуждать Явину идею. Как будем писать?

Очень просто — от руки. Как Пушкин и Шевченко. Некоторые писатели пишут теперь на машинке. Мы не будем. Во-первых, с нашим умением одну страницу три дня надо мучить. Во-вторых, кто нам позволит стучать в сельсовете на машинке. Правда, ещё есть у Кекала, но он своей машинки конкурентам не даст. Он сам каждый день стучит.

В какой форме будем писать?

Прозой, Только прозой. Никаких стихов. И всё — как было. Ничего не привирая и не добавляя (разве что, как оно у писателей называется, — «художественные детали»). И писать будем от первого лица (так всегда искреннее получается). Да и смешно называть себя самих «они».

Мы - это мы, конечно.

Но всё время писать «мы» тоже как-то оно не то... Каждый в отдельности ничего сделать не может. Ни чихнуть, ни почесаться, ни в носу поковырять. Надо писать «мы чихнули», «мы почесались», «мы поковыряли в носу»... Ерунда какая-то! Чего это я должен чихать или чесаться, когда не хочется! Только «за компанию»?! Да и совсем оно не художественно получается.

Думали мы думали и надумали, что, сочиняя вдвоём, будем писать вроде как один — «я». А второй — уже по имени. Первую книгу один будет «я», вторую — второй.

Кому первым быть «я» — бросили жребий тут же сразу. Выпало мне.

Ява нахмурился, ему очень хотелось первым быть «я»: и идея его, и вообще он привык всегда первым быть. Он, видимо, рассчитывал на моё благородство, что я предложу: «Будь ты, Ява, первым...» Но я не предложил. Мне не хотелось на этот раз быть благородным, мне хотелось быть «я»... тем более, раз честно выпало. Я же не махлевал. Ява, конечно, спорить не стал.

— А название, знаешь, какое будет? — сказал он. — «Незнакомец из тринадцатой квартиры» или «Похитители ищут потерпевшего». Здорово? И подзаголовок «Приключенческая повесть...» Читатели в очередь выстроятся... А?

— Здорово, — сказал я.

Хотя название мне не совсем нравилась. Очень уж детективное, несерьезное. Мне бы хотелось, чтобы было какое-то романтическое, возвышенное...

Но отменять Явино название после того, как он не стал «я», — было бы свинством.

Так и осталось: «Незнакомец из тринадцатой квартиры или Похитители ищут потерпевшего». Приключенческая повесть.

Мы стали обсуждать план книги. Значит, так: начинаем с того, как мы приехали в Киев, и про приключение с корытом в метро, и про Явино ухо, и про Будку... Потом — про пляж, про незнакомца из тринадцатой квартиры, про часы... Словом, всё-всё, что с нами случилось. И кончаем тем, как мы провалились на «Ревизоре». Честно! Писатели прежде всего должны быть честными.

Мы встаем с земли и расправляем плечи. И нам кажется, что головами мы упираемся в самое небо. Ява одним ухом даже какую-то звезду сбил — вон полетела...

Ну — всё!

Завтра мы покупаем в сельмаге большую общую тетрадь в линейку, три авторучки (одна про запас!), садимся и пишем.

Пишем, пишем, пишем...

Потом отправляем...

Потом дорабатываем, дорабатываем, дорабатываем...

Потом опять отправляем...

И — все!

Ну, посмотрим!

Мы еще покажем человечеству, на что мы способны!

Погодите!

Вы еще увидите, кто такие Ява и Павлуша!

Держись, человечество!

А потом все-таки я буду летчиком...

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33409

Переводчики: Dadana, Oxania