Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 11. Я таки навещаю деда Салимона. Теперь уже наяву. Вот оно что!

Глава 11

Я таки навещаю деда Салимона. Теперь уже наяву. Вот оно что!

Ещё несколько секунд я не могу понять, что это был сон. Наконец прихожу в себя. Я вспоминаю все вчерашние события, попа Гогу и своё твёрдое решение с самого утра бежать к деду Салимону.

Отца и матери, хоть и пришли они поздно после собрания, уже нет — в поле. Что значит — передовики, активисты. Я их почти не вижу.

Наскоро позавтракав, я побежал к деду Салимону. Бежал и волновался — а что, если он ещё не приехал, свадьбу же по нескольку дней гуляют. И сам себя успокаивал, да нет, не оставят они свое хозяйство надолго, на день еще так-сяк, соседей можно попросить свинью, кур накормить, корову выдоить и тому подобное, а больше нет. Да и Камышеваха недалеко, в соседнем районе, сорок пять минут автобусом. Приедут.

Мне казалось, что если я сейчас, немедленно, не поговорю с дедом Салимоном, то погибну — поп Гога опутает меня, и я навеки потеряю и маму-депутата, и всех родных, и школу, и Галину Сидоровну, и всё-всё светлое и хорошее в моей жизни.

Я ещё издалека увидел, что приехали. Из трубы летней кухни во дворе курился синий дымок.

Дед Салимон, жена его баба Галя, племянник-москвич в белоснежной рубашке, его жена, крашеная блондинка, и двое мелких детишек сидели в саду за столом и завтракали. Сейчас подходить, конечно, было неудобно.

Я притаился за плетнём, пережидая, пока они позавтракают.

Ждать пришлось долгонько.

Они не столько завтракали, сколько болтали — про жениха, который им не очень понравился (особенно бабе Гале), потому что всё время молчал и почти ничего не ел (видимо, сильно заносчивый и не сильно здоровый); про какого-то Павла Гика, который, наоборот, всё время кричал и не давал никому слова сказать и которому его жена всё время говорила: «Сядь, сядь и помолчи. Ты здесь не самый главный. Это не твоя свадьба»; про закуску, которая была вроде и неплохая, но пирог недопеченный, винегрет кислый, рыба пересоленная, а яйца несвежие...

Я терпеливо слушал эти разговоры и думал, что я бы согласился, пожалуй, целый год есть кислый винегрет, пересоленую рыбу, несвежие яйца и недопеченные пироги, чтобы выпутаться из этой ужасной истории, в которую я сам, так по-глупому, попал.

Наконец они позавтракали. Гости пошли в дом, баба Галя — мыть посуду, а дед Салимон остался во дворе сам. Теперь можна.

— Здравствуйте, дедушка! — вежливо поздоровался я, заходя во двор. — Можно к вам?

— О! Здоров, шпингалет! — поднял вверх брови дед Салимон. — Заходи! Чего тебе? Мёда?

У меня вдруг задрожали ноги. Это были почти те же слова, что и во сне. И почувствовал, что сейчас я скажу тоже так, как во сне, и испугался этого. И не мог решиться сказать. Только отрицательно покачал головой.

— Значит, просто так, в гости? — улыбнулся дед Салимон. — Пожалуйста! Прошу!.. Ну, как живёшь? Какую новую авантюру вы с корешем удумали? А?

Я растерялся. Даже не знал, с чего начать, как заговорить о том, что мне хотелось.

— Чего стесняешься? Что-то же надо, я вижу! — подмигнул дед Салимон. — Давай, ну!

— Да нет, я просто... просто спросить хотел... — наконец решился я.

— Так спрашивай — чего уж. Да скорее, не мучай. А то я весь аж дрожу.

— Деда, вы позавчера ночью, перед тем, как на свадьбу ехать, ничего не замечали?

— Ночью? Позавчера? — дед удивлённо опустил уголки губ. — Хм... Ночью... Да, честно говоря, не очень присматривался, потому что... что темновато было... А что?

— Ну, не чувствовали ничего... такого?

— Чувствовал? Хм... А-а! Кажись, что-то укусило. То ли комар, или, упаси бог, блоха. А что?

— Да нет! В таком... в... душевном отношении.

— А-а... в душевном? Чувствовал! Чувствовал! Точно. Мучило меня, что за ужином я один вареник с творогом не доел — скиснет же, думаю, на утро. В сметане на тарелке оставил.

— Вот какой вы, деда! Я не о том! Я о видении. Видение какое-нибудь не представлялась вам ночью позавчера?

— Тю! Видение! Да что я больной какой, что ли? Не приведи господи!

— Да я тоже вроде не больной, а позавчера ночью в вашем саду возле Горбушиной могилы не только видел, но и сфотографировал... Вот гляньте! — И я протянул деду фотографию.

В этот момент я повернул голову в сторону Карафолькиного огорода и вздрогнул — там стояла вся наша гопкомпания: сам Карафолька, Вася Деркач, Антончик Мациевский, Коля Кагарлицкий и (я даже не поверил своим глазам) Павлуша с Гребенючкой. Они стояли, по-гусиному вытянув шеи, и внимательно прислушивались к нашей с дедом беседе. Дед, видимо, давно их заметил, потому что стоял к ним лицом, а я спиной.

— Ну-ну! — дед с интересом поднёс фотографию к глазам. — Что же это такое? А?

— Так что ж! Не видно разве... Я знаю... По-моему, привидение! Без головы!

- Ну-у! - раскрыл рот дед.

Из хаты вышел племянник деда Салимона.

— Что там такое? — спросил он без особого интереса, равнодушно ковыряя в зубах.

— Ну-ка, Серёжа, иди-ка глянь! — крикнул ему дед Салимон. — Ты человек грамотный, помоги разобраться. Ребята вон-он привидение сфотографировали. У нас в саду. Позавчера ночью.

— Привидение? — племянник подошёл, взял у деда фотографию. Посмотрел и покачал головой:

— Ай-яи-яй!.. Что же это вы, дядя! Нехорошо! Говорите, что атеист, смеётесь над предрассудками, а сами привидений у себя в саду разводите. И это, когда люди по Луне гуляют. Подрываете авторитет науки. Несолидно.

— Мда-а, — растерянно развёл руками дед Салимон — Конфузия вышла. Опозорился на старости лет. Вот беда! Что же теперь делать? Могут же быть неприятности...

— Откуда ж мне знать... — пожал плечами племянник. — Надо что-то придумать. Как-то выкрутиться.

— А что, если... — задумчиво протянул дед и вдруг решительно повернулся к племяннику: — Ну-ка снимай рубашку! — Потом крикнул девочке, которая стояла на пороге: — Оксанка, давай плечики.

— Правильно! — подхватил племянник и начал снимать свою белую нейлоновую рубашку.

Из дома вышла жена племянника с пластмассовой вешалкой в руках.

— Что это вы... — начала она.

Но племянник её перебил.

— Цыц! Давай сюда! — и, заговорщически приставив ладонь к губам, он таинственно сказал мне: — Пустим слух, что то была... рубашка! А?

И только тут я понял, что они смеются.

Ой! Так это же действительно была рубашка! Обычная нейлоновая рубашка на вешалке, которая сушилась на той вишне в конце сада. Постирали к свадьбе, чтобы чистенькую утром надеть. Ветер раскачивал её, размахивал рукавами... А я... Ах ты ж.

Первым начал Антончик. Сначала нерешительно, короткими очередями:

— Хи-хи… Хи-хи… Хи-хи… — Потом, почувствовав поддержку, гаркнул раскатисто, во всю грудь: — Ха-ха-ха-ха-ха!

И ребята, те самые ребята, что вчера только рты раззевали и были, так сказать, в нокауте, кверху копытами лежали, те самые ребята хохотали сейчас надо мной, чуть по земле не катались. И Гребенючка пискляво хихикала. А Павлуша смеялся, глядя на меня с горьким сочувствием, как смотрят на пьяного калеку. И жена племянника (добрая, видать, душа) смотрела на меня с жалостью.

Они жалели меня.

Они думали, что я переживаю, что произошла такая конфузия, как говорит дед Салимон.

Да, люди добрые!

Да, ей же богу, не переживаю я!

Да я рад, ужасно рад, что это не привидение было, а рубашка. Да это же просто прекрасно. Да я просто как заново родился. До лампочки мне теперь поп Гога, баба Мокрина и вся их братия. Не боюсь я их нисколечко, аникапелечки. Потому что снова стою обеими ногами на твёрдой материалистической почве.

И я смеюсь, хохочу вместе с ними. Но сам чувствую, что слишком громко, слишком уж сильно хохочу. И они мне не верят.

— Ну, расскажи, расскажи, как же вы это устроили? — насмеявшись, наконец спросил дед Салимон.

— Да! — махнул я рукой: не хотелось не то что вспоминать — думать об этом.

— Ну!

— Да! — не поддавался я.

— Вот уж прошенный! Так давай ты! — кивнул он Павлуши и, обращаясь к племяннику и его жене, сказал — Это же такие ребята! Вечно что-то этакое выдумают, шпингалеты, живот надорвёшь. Специалисты! Ну!

Павлуша пожал плечами.

— Ну что? И тебя упрашивать надо? — скривился дед.

— А я здесь ни при чём, — хмыкнул Павлуша.

— Как? — удивился дед Салимон. — Разве не вы вдвоём?

— Не-а! — сказал Павлуша, покраснев, потом повернулся и пошёл прочь.

— Вот это да! Что случилось? Тю! — даже растерялся дед Салимон.

— Да они поссорились! Совсем! Уже не дружат! — выскочил Антончик.

— Э-э. Не годится. Что же это вы? Такие друзья. Непорядо-ок! — протянул дед Салимон

Тут уже я покраснел, повернулся и тоже пошёл прочь. Только в противоположную от Павлуши сторону. Прямо через кладбище, туда, в поле, где только ветер, подальше от людей.

Ну,теперь всё! Конец!

Если раньше, доказав Павлуше своими подвигами, что он променял меня, героя, на какое-то чучело в юбке, я мог ещё простить ему измену и помириться, то теперь уже нет. Потому что он при всех, так сказать, официально отказался от меня.

Всё!

Оборвалась наша дружба, как гнилая верёвка.

Всё!

Нет у меня больше друга.

Всё!

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33420

Переводчики: Dadana, Oxania