Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 14. Волчий лес. История дота. Неожиданность

Глава 14

Волчий лес. История дота. Неожиданность

Наконец я сел на велосипед и поехал.

Волчий лес был когда-то дремучим, с непролазными зарослями, и в нём действительно водились волки. Теперь волков там уже давно нет — всех истребили. Но непролазные заросли остались. И хоть и без волков, они были жутковатые. Во время войны в Волчьем лесу шли большие бои. Он весь изрыт окопами, заросшими теперь густой травой и кружевными легкими папоротниками.

А в старом дубняке на горбе громоздятся огромные глыбы разрушенного дота.

Когда-то здесь была опушка леса, и именно возле дота перекрещивались дороги — одна, что вдоль леса на Дидовщину, вторая, что через лес, на Гарбузяны. А теперь опушка отодвинулась почти на километр, потому что поднялась здесь густая сосновая посадка, за которой прорубили новую дорогу. Ту дорогу люди называют «репалка», потому что если ехать по ней на телеге, то на пеньках колеса, как у нас говорят, репают. А дорогу через лес на Гарбузяны, люди назвали «генеральськой», потому что в лесу она поворачивает к военным лагерям.

Славная история у этого дота.

В сорок первом, когда немцы захватили Украину, в этом доте держали круговую оборону трое наших бойцов. Весь район уже был оккупирован, фронт продвинулся на тридцать километров на восток, а немцы всё не могли никак захватить дот. Ни бомбы его не брали ни снаряды, ни мины. Восемь дней держались бойцы без воды, без еды, до последнего патрона. Четыре танка подбили из противотанкового ружья, множество фашистов покосили из пулемёта. И только когда закончились уже боеприпасы, вышли бойцы и безоружные пошли на вражеские пули. И, говорят, каждого из них прошило не менее ста пуль.

И дот, даже пустой, нагонял страх на фашистов. Они навезли туда три фуры взрывчатки и подорвали его.

Но и разбитый, изуродованный, с искорёженными железными рельсами, которые, словно кости, торчали на изломах из толстенных метровых глыб, — он поражал своей силой и могуществом. Эти огромные грязно-серые, покрытые кое-где ржавым мхом, глыбы были из какого-то невероятного, нигде теперь невиданного железобетона, густо замешанного на осколках гранитного камня, которым мостят дороги. Среди этих осколков торчала чёрная, переплетённая, в палец толщиной железная проволока, которую даже ржавчина не брала.

Весь дот зарос густой жалящей крапивой, словно оберегая таким образом своё гордое одиночество и неприкосновенность.

Однако на одной из глыб какой-то прохожий Вася, стремясь, видимо, пробиться в бессмертие, сделал попытку запечатлеть на века чем-то острым свое имя, но не осилил. Буквы процарапались едва заметно, а последнее «я» было такое уж хилое и немощное, что аж стыдно становилось за того Васю с его таким жалким «я».

Хоть был дот не очень далеко от села (а если на велосипеде, то ещё ближе), мы, ребята, к нему, почему-то, почти не ходили. Я за всю свою жизнь раза три, может, только и был. И по грибы, и по ягоды мы почему-то больше ходили в Пищанский лес, за Писками.

И теперь, когда я подъезжал к доту, всё вокруг показалось мне чужим, незнакомым и необычным. Стояла жуткая тишина, даже птиц не было слышно, только где-то высоко наверху едва-едва шелестели от ветра листья.

Я прислонил своего Вороного к дубу у дороги и, осторожно раздвигая кусты и хватаясь руками за ветки, полез наверх, к развалинам дота.

И вдруг услышал негромкий, но властный голос:

— Ты куда?!

От неожиданности я выпустил из рук ветки, за которые держался, и упал на колени.

— Куда лезешь? — повторил голос.

— Никуда... а... а что такое? — спросил я, всё ещё стоя на коленях и напрасно вглядываясь в чащу — того, кто говорил, за кустами не было видно.

- Идут учения. Не видел, что ли, флаги на вышке? А ну давай отсюда!

Ясно. Часовой. Когда учения, всегда выставляют часовых на дорогах, что ведут к военным лагерям.

Спорить было ни к чему. Я повернулся и на полусогнутых стал спускаться вниз.

Вот чёрт! И надо же! Поставили как раз на этом месте. Ну, ничего! Я его как-то обойду. Зайду осторожненько сбоку — он и не углядит. Эти часовые, по-моему, просто так стоят, для проформы. Развалился себе в кустах и покуривает. Очень оно ему надо. Кто сюда пойдёт? Если бы я просто на него не наткнулся, он бы, пожалуй, и головы не поднял.

Спустившись на дорогу, я пригибаясь бросаюсь вправо и, перебегая от дерева к дереву, начинаю обходить дот сбоку. Теперь я настороже и стараюсь двигаться как можно аккуратнее. И когда я уже был почти у цели, из кустов послышалось:

— Ты что — в прятки со мной играешь? Ану давай отсюда!

Заметил. Таки заметил, чертяка!

— Уже и грибочки поискать нельзя, — промямлил я и, нахмурившись, пошёл обратно.

Вот ведь!

Как же я теперь возьму инструкцию? Неужели они не знали, что будут военные учения? Не может быть. Так что же делать? Так просто ехать домой, да и всё?

А может, они потому и обратились ко мне, что надеются на мою ловкость, пронырливость, на то, что я смогу незаметно проскользнуть мимо часового? Может, именно в этом и заключается моя задача? То кто же тогда такие — «они»? Если они хотят делать что-то тайно от армии... Может, «они» — шпионы? Э, нет! Юрында! Хватит с меня шпионов. Были уже в моей жизни «шпионы». Кныш и Бурмило. Достаточно. Шпионы теперь не такие глупые, чтобы их мальчишки вылавливали.

Да и не стану я делать ничего шпионского, что я — болван! Я сначала узнаю, что нужно делать, для чего, а тогда уже...

Но домой так просто уйти я не могу. Должен достать из амбразуры ту инструкцию. Должен! Потому что иначе я не буду уважать себя.

Я беру Вороного за седло и встряхиваю, чтобы он подал голос — задребезжал. Пусть часовой слышит, что я уже уезжаю. Еще и кашляю громко в придачу. Потом сажусь и кручу педали по дороге — якобы в сторону деревни. Но, отъехав метров сто, так что с дота меня уже никак не видно, сворачиваю в лес, прячу Вороного под папоротником в окопе и по-пластунски, на пузе, начинаю в обход пробираться к доту. Я ползу долго и осторожно, через каждые два-три метра замирая и прислушиваясь. Наконец передо мной дот. Часового нигде не видно. Он, видимо, с той стороны, в кустах. Но и амбразура тоже с той стороны. Выход один — пробраться через руины дота и попытаться нащупать расщелину над амбразурой изнутри. Однако легко сказать — пробраться. Я уже говорил, что весь дот зарос страшно густой и немилосердно жалящей крапивой. И одно дело идти по такой крапиве в полный рост, раздвигая её какой-то веткой, а совсем другое — ползти по ней на пузе, по-пластунски, да ещё и так, чтобы тебя не было видно, чтобы та крапива не шевелилась.

Я лез вперед макушкой, опустив лицо к земле и прикрывая его одной рукой. Раздвигал крапиву просто своей макушкой. И пока игольчато-зубчатые листья крапивы проходили по волосам, я их не чувствовал. Но когда оно касалось шеи, меня всего передёргивало — как будто кто-то лил мне на шею кипяток.

Но больше всего страдали уши. Бедные мои большие оттопыренные уши. Мне даже казалось, будто я слышу, как они сухо трещат, горя жарким пламенем. И казалось, что не через крапиву лезу я, а скозь лютый, адский огонь. Однако, я сцепил зубы и лез, лез,

— Мда-а! — услышал я вдруг над головой. — Видно, ты или дурак, или таки что-то задумал. Вставай!

Ругнувшись про себя последними словами, я поднялся.

На наклонной глыбе дота, расставив ноги, с автоматом на груди стоял солдат Митя Иванов. Это был он! И где-то в глубине души шелохнулась у меня одобрительная мысль: «А часовой он таки неплохой, не пропустит».

Митя Иванов смотрел на меня беззлобно, с интересом. Мои насквозь изжаленные крапивой уши, шея, руки говорили, видимо, достаточно красноречиво.

- Ну, так что тебе нужно? - спросил он, улыбаясь.

- Ничего, - я еще не успел придумать.

— Ничего? Гм. Значит, дурак, — с разочарованием сказал он. — А может, всё-таки надо?

И вдруг у меня мелькнула мысль: «А может, это всё специально? Чтобы меня проверить?»

Ну, так дудки вы от меня что услышите! Хотя мне бы очень хотелось доказать, что я таки не дурак, но не скажу ничего.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33423

Переводчики: Dadana, Oxania