Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 15. Старший лейтенант Пайчадзе. Я осматриваю лагерь

Глава 15

Старший лейтенант Пайчадзе. Я осматриваю лагерь

Неожиданно на дороге зарычал мотоцикл и, пыхнув, враз замолчал — остановился.

— Иванов, что там такое, а? Чей велосипед на дороге? — послышался хриплый голос с кавказским акцентом.

— Да вот, товарищ старший лейтенант, нарушитель... Пацан какой-то. Я его гоню, а он лезет...

Кусты раздвинулись, и появился офицер, высокий, стройный, с черными грузинскими усиками. Пристально глянул на меня и спросил:

— Ну и в чём дело, а?

Я тоже пристально глянул на него и молча пожал плечами. А в голове бешено вертелось: «Тот или не тот? Тот или не тот?» И никак я не мог вспомнить, с усиками был тот или без. Да разве ж за те считанные секунды, пока он передавал мне письмо, можно было что-то запомнить? Но лицо такое же загорелое, запыленное, улыбка белозубая. И на погонах три звёздочки... Кажется, всё-таки тот.

— Ты что — немой, да? Не понимаешь, что тебе говорят? А что с ушами? Почему такие красные? И шея... Иванов! — он вдруг метнув молниеносный взгляд в сторону солдата. — Ты что, а?

— Да что вы, товарищ старший лейтенант!

Уши Иванова мгновенно стали краснее, наверное, чем мои.

— Как вы могли подумать? Это он по крапиве лез. Бешеный какой-то!

— По крапиве, да? — офицер удивлённо поднял брови и глянул на меня с откровенным любопытством. — Ин-терес-но! Так что тебе здесь надо, а?

«Ничего ничего, — подумал я, — проверяйте, проверяйте! Вы меня не „поймаете“. Я не расколюсь, не бойтесь».

И, притворяясь дурачком, я захлопал глазами и сказал:

- Да грибы хотел поискать... Разве нельзя? Нельзя?

Офицер прищурился, пронизывая меня взглядом, потом обернулся к солдату.

— Иванов, приглядишь за его велосипедом, да...

- Есть! - козырнул солдат.

— А ты поедешь со мной, — приказал мне старший лейтенант и пошёл на дорогу к мотоциклу. Я молча пошёл за ним.

— Садись! — кивнул он на сиденье позади себя, крутанул ногой стартер, мотоцикл сразу фыркнул, зарычал, и мы с места так стремительно рванули вперед, что я едва не слетел с седла. Хорошо, что успел крепко ухватиться за офицерскую гимнастёрку.

Мы мчались по ухабистой, разбитой тяжёлыми военными машинами, так называемой «генеральской» дороге. Меня немилосердно подбрасывало, и полдороги я практически летел в воздухе, а ехал только полдороги. Но я этого не замечал. Даже наоборот. Это как нельзя лучше соответствовало моему душевному состоянию. Потому что меня всё-равно трясло изнутри такое нервное возбуждение, которое я не знаю как называется по-научному, а по-нашему, по-мальчишески — «мандраж». Разве я мог, скажите, быть спокоен, раз ехал на какое-то необычное, на какое-то важное и секретное задание, для которого требовалась мужество, смелость, может, даже героизм. Ясно теперь, что это какое-то военное задание. Секретно-военного значения. Может, где-то там у них что-то испортилось. И взрослому не пролезть. Пацана надо. Может, прикажут лезть в дуло какой-то гигантской пушки или в ракету какую-то с атомной боеголовкой.

И было мне с одной стороны, честно говоря, страшно, аж в пятках холодно (потому что ка-ак бабахнет — даже пепла от меня не останется, похоронить нечего будет). А с другой стороны распирала радостная гордость, что выбрали именно меня, — значит, считают, что я подходящий кадр для такого дела. И так же хотелось доказать, что я такой! И щекотало возле пупа, как вот перед экзаменом или перед тем, как арбуз на бахче красть. Ох, если бы повезло, чтобы всё было хорошо! Это же было бы так кстати, так кстати! Павлуша умер бы от зависти! Вот только рассказывать, пожалуй, нельзя будет. Раз такая секретность, так предупреждают, так проверяют и испытывают. А может, наоборот, придут в школу и на общем собрании благодарность вынесут. А то и подарок какой ценный вручат, фотоаппарат, транзистор или ещё что... А могут и медалью наградить. Что — не бывает разве, что ребят награждают медалями? Когда они что-то такое делают героическое? Абсолютно!

Мотоцикл так резко остановился, что я ткнулся носом офицеру в спину. Мы были на большой поляне перед высокой деревянной, как там на шоссе при въезде в новый район, аркой, украшенной вверху флажками. Но, в отличие от районной, арку внизу перекрывал полосатый шлагбаум, как на железнодорожном переезде, и стояла будка с часовым.

— Пропускай! Лазутчика везу, — приказал офицер караульному. Тот поднял шлагбаум, и мы въехали на территорию лагеря.

«Лазутчика везу», — значит, придётся-таки куда-то лезть.

Мы ехали (теперь уже медленно) по чистенькой, посыпанной белым песочком дорожке, вдоль которой стояли в ряд брезентовые палатки, точь-в-точь, как в пионерском лагере.

И даже красные лозунги на фанерных транспарантах, что выстроились вдоль дорожки, были похожи на пионерские:

«Равняйся на отличников боевой и политической подготовки», «Тяжело в учении — легко в бою!», «Стрелять только на хорошо и отлично!»

«Выходит, солдаты — такие же школьники, только взрослые, — подумал я. — Неужели же вот всю свою жизнь человек должен учиться, думать про оценки и равняться на отличников? А я так мечтал закончить школу и навсегда позабрасывать все учебники на самую высокую иву, чтобы и не видеть их. Дудки! Выходит, только и жизни, пока без штанов бегаешь и грамоты не знаешь. А как пошёл в школу — конец, кранты! Запрягся на всю жизнь в двоечники...»

— Класс тактики, — не оборачиваясь, сказал офицер. Мы проезжали мимо площадки, где были вкопаны ряды длинных скамеек, как в летнем кинотеатре, только вместо экрана на дереве висела чёрная школьная доска.

— Спортплощадка. «Полоса препятствий», да, — снова, не оборачиваясь, сказал офицер.

«Спортплощадка» была большая, там и футбольное поле, и волейбольная площадка, и турник, и кони, и огромная виселица с шестом, канатом, кольцами и наклонной лестницей (чтобы на руках подниматься). А то, что он назвал «полоса препятствий», был комплекс различных препятствий: бревно, яма с водой, высокий забор, низенькая проволочная изгородь, под которой на животе пролезать, и тому подобное. Это мне понравилось. Это, наверное, интересно. Хорошо было бы попробовать... А впрочем, может, мне сейчас придётся такую «полосу препятствий» преодолевать, что это — детские игрушки?!

— Артиллерийский парк, да, — мотоцикл замедлил ход возле огромной загородки, земля в которой была перепахана колёсами тяжёлых машин, пушек и гусеницами тягачей. Но сейчас ни пушек, ни тягачей не было. Только в глубине под навесом стояло несколько удлинённых, приземистых бронемашин и каких-то высоких грузовиков с будками. И отдельно, под другим навесом, стояло несколько восьмиколёсних машин со скошенными вниз, как у лодок, носами.

— А то что такое?

Я ткнул рукой в сторону тех восьмиколёсних машин со скошенными носами.

— Бронетранспортёры-амфибии. Для преодоления водных рубежей, да, и для высадки десантов. Понял?

— Понял.

Он говорил на ломаном, смешанном языке, половина слов украинских, половина русских. Видимо, ему было тяжело, но всё-таки он пытался говорить по-украински, и это получалось у него как-то симпатично.

И это своё «да» почти после каждого слова он произносил с особой певучей кавказской интонацией, и оно не раздражало, а наоборот, тоже было каким-то симпатичным.

Мы проехали чуть дальше. Возле длинного деревянного барака он сказал:

— А это столовая.

Перед столовой стояла грузовая машина, сзади к которой было прицеплено что-то похожее на пушку, нацеленную дулом в небо. Я уже знал, что это такое. А когда-то мы с ребятами не знали и долго спорили.

Антончик Мациевський говорил, что это гаубица, Вася Деркач уверял, что миномёт, а Карафолька доказывал, что секретное ракетное оружие последнего образца. А оказалось, что это походная кухня.

— Ну что, нравится тут у нас, да? — спросил офицер.

— Ага, — сказал я.

— Ты в каком классе?

— В седьмом.

— Значит, через четыре года... Ну, всё, поехали, да.

Он развернул мотоцикл и дал газу. И через минуту мы снова были у арки. Часовой поднял шлагбаум, и мы рванули по «генеральськой» дороге обратно к доту.

«Это и всё? — разочарованно удивлялся я. — Или, может, так задумано — сначала просто знакомство с территорией лагеря, а потом... Или, может... или, может, я им... не подошёл?»

Мне стало очень горько от этой мысли.

Мы подъехали к доту. Остановились. Некоторое время я ещё сидел, держась за его гимнастерку. У меня ещё оставались капли надежды, что это ещё не всё. Он повернул ко мне лицо и улыбнулся.

— Мне слезать? — тихо спросил я.

— Да, дорогой друг, — сказал он.

Я тяжело перевалил через седло ногу и слез.

Он снова улыбнулся.

— Да, будем знакомы — старший лейтенант Пайчадзе, — он протянул мне руку. — Кстати, скажу тебе по секрету, да, у нас в штабе был разговор, чтобы взять шефство над вашей школой, да. Поднять военно-спортивную работу среди старшеклассников. А? Будем приглашать к себе, да, знакомить с материальной частью, с боевой техникой. Надо готовить из вас хороших воинов, да. Верно я говорю, а?

Нет, что-то он не то говорит... Неужели я ему не понравился, неужели не подошёл? Я пытливо посмотрел на него долгим взглядом и решился.

— Вы, может, думаете, что найдёте кого-то получше? — я пренебрежительно хмыкнул. — Вряд ли. Разве что, может, Павлуша... Но...

Он внимательно глянул на меня и сказал:

— Думаю, что ты хороший парень, да... Но не понимаю, о чём ты говоришь...

Кровь бросилась мне в лицо. Зачем я сказал?! Эх!

— Ничего, это я просто так... Спасибо! До свидания! — Я быстро вскочил на Вороного и крутанул педали. Отъезжая, слышал, как Митя Иванов сказал:

— Странный парень, правда!

Пайчадзе что-то ответил — я уже не слышал.

Тьфу! Как паршиво получилось!

Если они действительно ничего не знают о письме, то они точно думают, что я круглый дурак или чокнутый.

А если... Тогда еще хуже. Получается, я им не подошёл.

Тогда зачем в письме было сказано про амбразуру, про инструкции? Для чего? Неужели просто так? Вряд ли.

И, кажется, у того офицера, что передавал мне письмо, таки не было усиков. Я их запомнил бы.

Тогда, может, и Пайчадзе, и Иванов просто не в курсе дела? Когда проводится секретная операция, о ней знает очень ограниченное количество людей, даже среди своих. Это закон. Слава богу, таких кинофильмов я насмотрелся, да и книг перечитал — будь здоров!

Тогда надо подождать, может, эти тактические учения скоро закончатся и пост снимут. Я выехал на опушку и свернул в посадку, молоденький сосняк. Положил Вороного на землю под сосенками, а сам прилёг на тёплый и мягкий, как перина, седой лишайник.

Отсюда хорошо было видно и деревянную вышку, что торчала над лесом, и дорогу. На вышке развевался красный флаг. Я решил ждать. Ждать, может, этот флаг скоро спустят, и тогда можно будет подойти к амбразуре. Не мог же я спокойно ехать домой, даже не узнав, что там такое в той инструкции.

Но как же я не люблю ждать, если бы вы знали! Самая большая для меня мука — это стоять в очереди. Лучше уж два часа учить уроки, чем полчаса стоять в очереди. Ох, как я не люблю ждать! Но что поделаешь.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33424

Переводчики: Dadana, Oxania