Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 17. Меня вызывают к телефону. "Расследование футбольной баталии". Новое платье Гребенючки. Испорченное настроение

Глава 17

Меня вызывают к телефону. "Расследование футбольной баталии". Новое платье Гребенючки. Испорченное настроение

На другой день с утра я проспал, потому что с вечера очень долго ворочался, не мог заснуть — столько переживаний на меня навалилось.

Проснулся я от того, что меня тормошил за плечо дед:

- Вставай, деятель! Царство Божье проспишь! Из-за тебя Советская власть руководить не может.

Когда тебя будят, то именно в этот самый момент страшно хочется спать. Я дёрнул ногой, натянул одеяло на голову и пробубнил сонно:

— Отстаньте, дедушка! Я сплю... Я спать хочу...

Но рука деда безжалостно стянула с меня одеяло:

- Вставай! Ну! Говорю же, к телефону тебя в сельсовет зовут. Быстренько, ну!

Я в миг подскочил и сел на кровати, хлопая глазами:

- А? Что? Кто?

— Да кто ж его знает! Мужчина какой-то. Из Дидовщины звонит. Видишь, понадобился ты ему с самого утра. Может, что натворил уже, а? Беги быстрей, телефон ведь сельсоветовский занимаешь.

Я впрыгнул в штаны и вылетел на улицу.

Во весь опор, будто за мной гналась бешеная собака, за считанные секунды я пролетел всю улицу от нашего дома до сельсовета.

Влетел в сельсовет и впопыхах пробежал мимо телефона аж в другую комнату.

— Стой! Куда ты? - весело окликнул меня секретарь сельсовета Спиридон Халабуда. - Сдавай назад! Тут-вот!

Я обеими руками схватил трубку, прижал к уху и завопил что было сил:

- Алло!

— Здравствуй! — услышал я в трубке басовитый мужской голос. — Слушай внимательно! Если будут спрашивать, кто звонил, скажешь — инспектор районо Федорищенко. Просил подъехать в Дидовщину. Он расследует дело о драке на стадионе тридцатого июня. Хочет уточнить некоторые факты Почему у тобя? Потому что знает и уважает твою маму-депутата и считает, что сын такой матери скажет всё честно и объективно. Понял? Запомнил? Федорищенко. Инспектор районо.

— Ага. Ясно. Ясно, товарищ Федорищенко, — сказал я, бросив взгляд на Халабуду, который аж рот разинул от любопытства, глядя на меня. Такого и вправду не бывало, чтобы в сельсовет к телефону вызвали ученика, пацана.

— Теперь слушай, — продолжал басовитый голос (он говорил медленно, чётко произнося каждое слово). — Вчера ты не смог достать инструкцию. Мы это знаем. Но не переживай. В этом не твоя вина, а наша. В связи с обстоятельствами операция на один-два дня откладывается. Следи за мачтой возле школы. Когда на мачте появится белый флаг, в тот день в девятнадцать ноль-ноль пойдёшь к амбразуре за инструкцией. Ясно?

— Ясно! Ясно! — тёплая волна радости прокатилась по всему моему телу и плеснула-защекотала под горлом. Значит, не отклонили, не забраковали меня, а просто что-то помешало! И так мне не хотелось вешать сейчас трубку, так хотелось ещё поговорить, спросить что-то.

— Слушайте! — И голос у меня сорвался. — Слушайте, а... а... — я не знал, что сказать, — а... а... а как вас по отчеству?

— Тю! — он запнулся и вдруг разсмеялся. — Вот уж! Я и сам не знаю, какое имя и отчество этого Федорищенка, да. А зачем тебе? Обойдётся и так.

Я растерялся. Халабуда не спускал с меня глаз и прислушивался к каждому слову. Я понял, что впорол ерунду. Надо было выпутываться.

— Ага, спасибо, теперь буду знать — сказал я, изображая перед Халабудой, будто получил ответ на свой вопрос. Тот, на том конце провода, всё понял.

— Молодец, — сказал он. — Ну, ладно. Тогда всё. А в Дидовщину таки съезди на полчасика, чтобы не вызвать подозрений. Ну, будь здоров!

— Ага, сейчас поеду. До свидания, — я положил трубку. В голове у меня как-то странно гудело и звенело.

- Что за Федорищенко? - сразу спросил Халабуда.

— Инспектор районо. Просил приехать в Дидовщину. Он расследует дело о драке на стадионе тридцатого июня. Хочет уточнить некоторые факты.

— А-а... я его, кажется, знаю, — важно прогудел Халабуда. — Точно. Знаю. Федорищенко. Знаю...

Спиридон Халабуда любил похвастаться своим личным знакомством с руководящими работниками района. И хоть по выражению Халабудиного лица было видно, что Федорищенка он всё же не знает, я встревожился — а что, если он где-то слышал его имя и отчество и сейчас меня спросит. И я, притворившись, будто мне нужно спешить, быстренько попрощался и побежал.

Деду я сказал слово в слово то, что и Халабуде, и, не позавтракав даже, а выпив только стакан молока, сел на велосипед и поехал.

Выезжая, я искоса заглянул через плетень к Павлуше. Он сидел на земле посреди двора, мрачный и злой, перед велосипедом, который стоял кверху колесами и крутил рукой педаль. Заднее колесо то и дело чиркало об раму. «Восьмёрка!»

«Видно, они проверили его вчера и убедились, что он не лучше меня, — подумал я. — И решили вернуться к моей кандидатуре».

Мне стало жалко Павлушу. Но что же я мог поделать? А может, он вообще не туда ехал... А куда? Кто его знает. Может, просто катался...

Когда я не могу найти ответ на какой-то вопрос, просто отбрасываю его и начинаю думать о другом. Такой уж у меня характер.

А густой голос у того дядьки по телефону. По голосу не меньше как полковник. А может, и генерал. И говорит так рассудительно, солидно. И осведомлённость полнейшая. Всё продумано. Инспектор районо. Драка на стадионе.

Я выехал на околицу и как раз проезжал стадион. Это, собственно говоря, был не совсем стадион, а просто кусок поля, ворота с двух сторон (без сетки, конечно). И по бокам в один ряд вкопаны кривые, корявые лавочки.

На всём поле, а особенно у ворот, трава была напрочь выбита, вытоптана, и во время игры поднималась иногда такая пыль, что не было видно мяча.

Тридцатого июня этого года здесь состоялась товарищеская встреча по футболу между командами класса «Г» — васюковской «Ракетой» и дидовщинским «Космосом». Команды были школьные, играли старшеклассники. У нас на воротах стоял Бардадым, центрфорвардом был Вовка Маруня, наш васюковский Бышовец, который, хоть и учился только в восьмом классе и телом был щуплый, но обводил крепышей десятиклассников, «как мальчиков» (по выражению деда Салимона).

Матч проходил в упорной борьбе. За пятнадцать минут до конца счёт был двадцать три — восемнадцать в пользу дидовщинского «Космоса». Стадион неистовствовал. Болельщики шумели, как быки на бойне. Среди наших самыми настырными были дед Салимон и баба Маруся, наша школьная уборщица. Дед Салимон не смолкал ни на минуту, подначивая игроков на активные действия.

— Вовка, давай, давай, давай! Ванька, пасуй Гришке! Головой, головой! А, чтобы ты лопнул! Чего же ты отдал мяч, недотёпа. Бей, Вовка, бей!..

А баба Маруся всё время тихо бубнила:

— Господи милосердный! Боже праведный! Сделай так, чтобы наши забили гол! Господи милосердиийі Боже праведный! Сделай так, чтобы наши забили гол!

И когда наши всё таки забивали гол, она выкрикивала тонким голосом:

- Штука!

И крестилась.

За пятнадцать минут до конца Вовка Маруня прорвался с мячом к воротам и уже почти вклеил в девятку, но защитник «Космоса», здоровый бугай Роман Гепа (двоюродный брат того Гепы, что пошёл учиться на попа), зацепил его ногой, и Вовка носом в землю ткнулся. А судья, дидовщинский киномеханик Яшка Брыль, вместо того, чтобы назначить одиннадцатиметровый, пенальти, назначил угловой. Мол, Гепа действовал правильно, только выбил на угловой, а Маруня, мол, сам упал.

Что тут началось! Наши болельщики так неистово заорали, засвистели, завизжали, словно пришёл конец света.

- Судью на мыло! Судью на мыло! - кричал, аж лопался, дед Салимон.

- Пенальти! Пенальти, побей тебя вражья сила! - верещала баба Маруся.

Но судья не обратил на этот гвалт никакого внимания. Такой уж футбольный закон — на поле судья полновластный хозяин. После игры можете опротестовывать его действия сколько хотите, а во время игры его слово святое.

Стиснув зубы, Вовка Маруня подал угловой, но перенервничал и ударил неудачно — мяч улетел в аут.

Однако через минуту мяч снова попал к Маруне, и он снова прорвался к воротам. Но Гепа, видя, что судья сквозь пальцы смотрит на его нарушение, теперь уже умышленно зацепил Маруню, и тот снова ткнулся в землю носом. И тут Маруня не стерпел (он был очень горячий), поднялся и, несмотря на то, что едва доставал Гепе до подбородка, залепил ему по морде. Гепа пнул ногой, и Маруня кубарем покатился по земле. Тогда к Гепы подскочил наш левый край Юрка Загубенйо и врезал ему под дых. И началось...

Пока зрители опомнились и бросились разнимать, наша «Ракета» успела задать дидовщинському «Космосу», что называется, жару. Один наш Бардадым мог очень просто отлупить по крайней мере пятерых их форвардов. А двадцать три пропущенных гола ещё удесятерили Бардадымовы силы.

Еле разняли.

— Вот так товарищеская встреча, — сказал дед Салимон. — Вторую такую товарищескую встречу придётся, видимо, проводить прямо на кладбище.

— Это еще, понимаете ли, ничего, — сказал Павлушин папа. — Это еще, понимаете ли, мелочи. А вот между Сальвадором и Гондурасом из-за футбольного матча настоящая война возникла. Стотысячные, понимаете ли, армии между собой дрались. Артиллерия, самолёты, танки... Вот, понимаете ли, болельщики...

Лично я был доволен, что Бардадым успел заодно надавать подзатыльников и судье. Чтобы знал, как своим подсуживать.

Вот такой-то был матч тридцатого июня.

Честно говоря, было что расследовать.

Я заехал в Дидовщину и свернул прямо к сельмагу. Купил в сельмаге фигурных леденцов на палочках, покрутился немного и двинулся обратно. Настроение у меня было прекрасное. Несмотря даже на то, что погода была плохая, собирался дождь.

На вышке над лесом развевался красный флаг. Значит, учения ещё продолжаются.

Подъехав к селу, я опять-таки, как и вчера, свернул на тропку, что шла за огородами, мимо сада Галины Сидоровны. Мне хотелось глянуть, что там такое — нет ли каких следов вчерашнего мужика. А может, он ещё потом ночью приходил?

Возле сада учительницы я слез с велосипеда, положил его на землю и крадучись, как настоящий сыщик, пошёл, осматриваясь по сторонам. Тропу в двух местах пересекали следы здоровенных, не меньше сорок пятого размера, сапог. Они чётко отпечатались на сырой земле. Одни следы были повернуты носками к саду, вторые — наоборот, к полю. Это он шёл, тут он возвращался.

Возле кустов малины, где он прятался, трава была примята и лежал мокрый окурок сигареты с фильтром. Я поднял. Сигарета было совсем мало надкурена и затушена об землю. Марка — «Столичные».

Шерлоку Холмсу или майору Пронину одного этого окурка и этих следов было бы достаточно, чтобы узнать всё. Но я не был ни Шерлоком Холмсом, ни майором Прониным. Я мог сказать лишь то, что мужчина — курильщик (раз окурок!) и что у него большие ноги (это было видно по следам). Больше я не мог сказать ничего. Разве только, что сигареты он покупал не в нашем сельмаге, потому что в нашем «Столичных» не было. Может, в дидовщинском, там есть, я только что видел.

Но для выяснения личности незнакомца этого было маловато.

Что же он всё-таки здесь делал? Почему прятался? Неужели хотел ограбить учительницу, а я его спугнул? Не похож он был ни на кого из наших, совсем незнакомый какой-то...

— Только, смотри всё-таки, Аня, осторожнее, — услышал я возле дома голос Галины Сидоровны.

— Ой, что вы, Галина Сидоровна, что вы!.. — пискляво застрекотало в ответ. То был голос Гребенючки.

А чтоб бы ты лопнула! Ещё не хватало, чтобы ты меня здесь увидела.

Пригнувшись, я бросился на тропинку, к велосипеду. Взнуздал Вороного и — аллюр три креста!

Ох уж эта Гребенючка! Не люблю я людей, которые к учителям заискивают, лезут со своей любовью «Галина Сидоровна, я вам то! Галина Сидоровна, я вам сё! Галина Сидоровна, дорогая! Галина Сидоровна, золотая! Галина Сидоровна, миленькая! Ах! Ох! Ах!» Противно!

Лучше уж двойки получать, чем подлизоваться.

Я выехал на улицу и увидел со спины Гребенючку, которая шла от ворот Галины Сидоровны, в нарядном белом платьице с синими крапинками. Она не шла, а выступала на носочках, как та дрессированная собачка в цирке, мелко перебирая ногами. Видимо, думала, что она очень красивая и стройная.

Вдруг я вспомнил Павлушу, как он сидел сегодня на земле возле велосипеда, мрачный, хмурый, как осенняя ночь. И гнев на Гребенючку охватил меня. Это она виновата во всём! Она, она! Это из-за неё мы врагами стали!

Посреди улицы распростёрлась здоровенная баларужина. Гребенючка как раз проходила мимо неё, прижимаясь к забору, осторожно, чтобы не испачкать платье, ступая по краю лужи.

Назад она не оборачивалась, меня не видела.

Эх, разогнался я и прямо через эту баларужину — ш-шуррр! Бры-ыззь! Целые гейзеры мутной воды и грязи хлынули на Гребенючку, и белое аккуратное платьице моментально превратилось в грязную тряпку, и вся она стала похожа на чучело огородное.

— Ой! — только и успела вскрикнуть она, отскочив.

А я пришпорил своего Вороного и, не оглядываясь, помчался дальше. В душе моей булькала и клокотала радость мести.

Вот чтобы знала, чтобы не разлучала друзей, не делала из них врагов, крапива кусачая!

Я резко свернул вправо, на нашу улицу. Ещё издали увидел, что Павлуша всё ещё сидит на земле возле своего велосипеда и крутит ключом какие-то гайки.

И вдруг я подумал, что сейчас ведь Гребенючка пройдёт по нашей улице. Чтобы попасть к себе домой (а куда же она пойдёт в таком виде!), она обязательно должна пройти по нашей улице мимо наших с Павлушею домов. И Павлуша её сейчас увидит и...

Я нажал на педали и проскочил к себе во двор. Павлуша даже головы не поднял.

Прислонил я Вороного к воротам и притаился за плетнём. Ану-ка! Сейчас Павлуша увидит свою красавицу. Хе-хе! Это даже хорошо. Может, хоть теперь разглядит наконец, какая она поганая.

Секунды ожидания тянулись так долго, что я уже подумал, не вернулась она обратно к Галине Сидоровне жаловаться на меня и требовать наказания. А дудки! Попробуй докажи! Кто видел? Ничего не знаю. Сама вымазалась, как свинья, а потом на кого-то сворачивает.

Я смотрел сквозь забор на Павлушу. Улицы я не видел и поэтому не заметил, как она шла. И вдруг Павлуша так порывисто вскочил, что велосипед упал на землю.

— О, Аня, что такое? Где это ты? Кто это тебя так? — воскликнул он удивлённо.

У меня сердце забилось быстрее.

Ну, сейчас начнётся! Сейчас она понавешивает на меня собак, будь здоров. Только держись! Ну и пусть! Пусть докажет! Кто видел? Ничего не знаю. Сама перемазалась, а потом...

— Да сама виновата, — весело захихикала Гребенючка. — Грузовик ехал, а я просто под колеса подлезла, растяпа. Вот разрисовал, правда? Хи-хи-хи!

— Так беги домой быстрее! Вот ещё! — крикнул Павлуша с искренним сочувствием и досадой.

А я только рот раскрыл...

Тю! Чего это она?.. Подумаешь, какая благородная!.. И стало мне как-то так скверно, будто это не она, а я весь в грязи с головы до пят.

Гребенючка давно убежала домой, Павлуша вернулся к велосипеду, а я всё ещё стоял, пригнувшись у плетня, и не мог сдвинуться с места.

Начал накапывать дождь.

Павлуша потянул велосипед в дом.

Пошел в хату и я... Настроение у меня было испорчено в конец...

...Дождь лил весь день. А под вечер поднялся ветер. Он, как из ведра, хлюпал в окна тяжёлые пригоршни ливня — аж звенели оконные стекла. И безумно завывал в дымоходе. В такую погоду хорошо лежать уютно где-нибудь и читать интересную приключенческую книгу. Я стащил у отца «Покушение на бродягу» Жоржа Сименона (он мне не давал, потому что считал, что не детская) и, укрывшись с головой, оставив только узенькую щель, чтобы падал свет, погрузился в увлекательный мир комиссара Мегрэ, мир загадочных убийств, страшных преступлений и тайн.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33426

Переводчики: Dadana, Oxania