Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 18. Стихийное лихо. Я принимаю решение

Глава 18

Стихийное бедствие. Я принимаю решение.

Я проснулся внезапно ночью, хотя никто меня не будил, и сразу почувствовал тревогу. В доме горел свет и слышались приглушённые, обеспокоенные голоса. Хоть и не видно было, но чувствовалась какая-то суета, какое-то нервное движение. Так было, когда у папы вдруг среди ночи случился приступ аппендицита и его отправляли в больницу на операцию. Тогда меня тоже никто не будил, я проснулся сам. Вот и сейчас. Я мигом вскочил и встревоженно спросил:

- Что? Что такое?

Посреди хаты стояли одетые,в плащах, мать и дед. У деда в руках было весло. Мама повернулась ко мне.

- Спи, сынок, спи!

- Что случилось? - снова спросил я.

— Река от дождей поднялась, из берегов вышла. Плотину возле мельницы прорвало. Село внизу заливает, — молвил дед.

— А ты спи, спи, сынок, — повторила мать. Я вскочил с кровати. Ага, спи! Там людей заливает, а я — спи!

- Я с вами! Я пойду!

— Да ты что?! Вон Яришка проснётся, будет бояться, если никого не будет. Ложись, спи сейчас же! Это тебе не игрушки! — повысила голос мать.

Но я уже одевался. Меня била нервная дрожь, и я долго не мог попасть ногой в штанину. Зубы выбивали бешеный рок-н-ролл. Спи! Может, я всю жизнь этой ночи ждал, чтобы что-то геройское совершить! А тут — спи! Нет! Пойду!

— Пусть идет. Чем-то поможет. Здоровый уже парень, — сказал дед.

— И правда, пусть! — поддержал его отец. Свет вдруг мигнул и погас.

— Сорвало! А может, и столб свалило, — сказал в темноте отец.

Дед чиркнул спичкой, зажёг керосиновую лампу, что стояла на шестке.

— Надень-ка отцовский ватник и сапоги обуй, — сказала мне мать.

— Фонарик свой возьми, — подсказал отец.

— Лампу не будем гасить. Пускай! Потому что если Яришка проснётся... Вот лучше бы ты не шёл всё-таки. У меня бы душа спокойнее была, — мать вздохнула.

— Да что вы, ей-богу, мама, с той Яришкой! Здоровая уже девка, в школу пошла, а вы...

— Пошли, пошли, хватит уже вам, — вмешался дед. Мы вышли из дома в мокрую, ненастную, ветреную темноту. Гонимый ветром дождь лупил прямо в лицо.

— Главное, что лодки, видно, посносило, потопило, — едва расслышал я голос деда, который шёл рядом. Я хотел сказать, что нашу плоскодонку, может, и не снесло, потому что она на бугорке лежит вверх дном, но ветер закрыл мне рот, и я только квакнул.

То здесь, то там, словно светлячки, мелькали огоньки, отовсюду с фонарями спешили люди.

Еще издали сквозь шум ливня был слышен тревожный гул, вопли и крики. Чем ближе мы подходили к улице Гагарина, которая вела к берегу, тем явственней и громче становился этот шум. Уже можно было расслышать ворчание мотора, тюканье топоров и отчаянные, истошные женские крики. «Ох, горе! Ой, господи! Ой, спасайте!» Тоскливо ревел скот, визжали свиньи, выли собаки.

Всё это было слышно уже совсем близко, рядом, но как я не напрягал зрение, сквозь дождь и тьму ничего не мог разглядеть.

Вот впереди вспыхнули два светлых глаза — фары.

И первое, что я увидел в свете фар, — это плетень и воду. Вода волной накатывалась и разбивалась о плетень, а он шатался и клонился. Потом у плетня появилась фигура по пояс в воде, с телевизором на голове. В свете фар мокрый от дождя экран сверкал огромным страшным глазом — пучеглазым и бельмастым.

Фары были тракторные — в переулке натужно ворчал колёсный трактор «Беларусь». Здоровенные задние колёса буксовали, разбрызгивая грязь.

— Давай, давай, ну! — кричал кто-то позади трактора: там ещё светились фары машин.

Несколько мужиков посреди улицы тюкали топорами — наскоро сбивали из брёвен плот.

Дед, отец и мать сразу взялись за дело, дед помогал делать плот, отец к трактору, а мать пошла прямо в воду, к ближайшему дому — выносить добро.

— Побудь пока что здесь! — крикнула она мне на ходу. Не успел я и опомниться, как остался один.

Из темноты то и дело, словно водяные, выныривали из воды люди, таща на себе разный домашний скарб. Вон провели корову, которая уже не ревела, только стонала. Вон бабушка, спотыкаясь, тащит по воде за собой, словно лодку, цинковое корыто с узлами и подушками. И, плача, всё время приговаривает:

— Ой, что же это делается! Ой, господи! Ой, за что же это такая кара! Ой, пропало всё, пропало! Ой, боже ж мой, боже!

— Хуже всего внизу, на берегу, — сказал кто-то в темноте. — Гребенюков, Мазниченков, Пашков затопило совсем. А старую Деркачку — так по самую крышу. И не добраться никак. Лодки затопило. Ещё и трактор, вишь, застрял — брёвна для плотов не подвезти.

— Это что-то в природе такое, ей-богу, творится. Одни стихийные бедствия по всему миру: ураганы, землетрясения, наводнения, смерчи. То в Америке, то в Японии, то в Голландии... Да и у нас... То в Закарпатье, а то на Кубани... Теперь вот у нас...

Заскрипели колёса, захрапели кони — люди подъезжали на телегах.

— Кладите вот сюда! Давайте! Телевизор вот тут поставьте, на сено!

Я бросился помогать грузить на телеги вещи потерпевших. Из темноты послышался голос Ивана Ивановича Шапки, председателя колхоза:

— Везите в школу! Занимайте школу, и клуб, и правление! Там всё открыто!

А трактор всё ворчал и ворчал, аж взвизгивал, и не мог сдвинуться с места.

Мой папа командовал там, выкрикивая:

— Переключай на первую! Налево крути, налево! Давай заднюю! Теперь вперёд!

То был проклятое место. Там всегда лужа и грязь, даже в сухую погоду. И всегда застревали машины. А теперь от дождя оно совсем раскисло и просто засасывало, как топь.

Неожиданно издалека, с берега донесся отчаянный пронзительный женский крик:

— Спасите! Спасите! Ой!

Люди беспомощно засуетились. Кто-то из мужиков бросился прямо в воду. Ему закричали:

— Куда ты? Чем ты там поможешь? Сейчас плот закончим.

Но он уже исчез в темноте.

Тогда сердито закричали трактористу:

— Что ты засел, понимаешь! Там люди гибнут, а ты!.. На тракторе не можешь проехать, герой!

Кричали, чтобы выместить своё бессилие. Тракторист хрипло отгавкивался:

— Что — трактором! Что — трактором! Здесь танком не проедешь, не то что трактором! Умники!

«Танком...» И вдруг в мозгу моём возник военный лагерь, артиллерийский двор, удивительные неуклюжие машины со скошенными, как у лодок, носами... Бронетранспортёры-амфибии, да... Для преодоления водных рубежей... для десантов, да.

Я моментально вспомнил, что читал где-то, как солдаты помогали людям во время стихийных бедствий...

И внезапная мысль пронзила меня.

— Иван Иванович! Иван Иванович! — закричал я в темноту. Но председатель не откликался. Тогда я бросился к отцу:

— Папа! Папа!

Он, грязный с ног до головы, толкал трактор. Из под колеса, которое буксовало, прямо на него летела грязь.

— Отойди! Отойди, ну! — кряхтя от натуги, раздражённо прохрипел он.

Эх! Да что там спрашивать, говорить! Нельзя терять ни минуты. Самому надо рвануть туда.

И, не раздумывая больше, я бросился домой. Запыхавшись, вбежал в сени, схватил велосипед, приделал динамку к шине, чтобы светила фара, и вскочил в седло.

Ехать было ой как трудно! Колёса вязли в грязи, буксовали на глине. Приходилось то и дело слезать и тащить велосипед рядом с собой. Хорошо, что не трактор. Когда выбрался из деревни на грунтовую полевую дорогу, колёсам стало немного легче. Колёсам, но не мне. Потому что здесь дул сильный ветер, который сбивал, просто пригибал к земле. Дважды я не мог удержаться и заваливался набок, на ногу, и некоторое время прыгал на ней, не в силах выравняться. А раз просто упал в болото. Но спешил из последних сил. И с тревогой вглядывался вперёд, в тёмную приближавшуюся громаду леса. Искал глазами вышку с флагом, и не мог найти. И думал со страхом: «А что, если учения ещё не закончились и в лагере нет людей? Что делать? А даже если есть, послушают ли, поверят ли они мне, пацану?»

Стоило, наверное, разыскать председателя или хоть кого-то из взрослых уговорить. Так нет же! Вылетел пулей и помчался. Не подумав даже. Как ненормальный!

И уже я раскаивался, и корил себя. И возвращаться в село было бы глупостью. Люди гибнут. Каждая минута дорога.

Вот и посадка. Я въехал на «репанку». Ветер сразу отпустил меня. Он пошёл верхом, с бешеным свистом прочёсывая взъерошенные вихры стройных сосенок. Но теперь всё время мне приходилось следить, чтобы не наскочить на пеньки. Ведь как наскочишь и сделаешь «восьмёрку» — тогда всё. И, уставившись в «репанку», так я и не заметил, есть ли флаг на вышке, или нет.

Где-то тут уже дот на холме, за дубами, невидимый в темноте: я выехал на «генеральскую» дорогу. И, как о чём-то далеком и призрачном, подумал про те инструкции, что лежат там в расщелине над амбразурой. Но эту мысль мгновенно вытеснило воспоминание об отчаянном пронзительном крике: «Спасите!», который и сейчас звенел у меня в ушах. И я ещё сильнее нажал на педали.

Кто бывал в лесу ночью в непогоду, когда гудит, воет бешеным волком в кронах ветер, когда стонут человеческим голосом деревья, когда где-то что-то бухает, свистит, трещит, ломается, падает, опрокидывается, ревёт, бушует и неистовствует — тот знает, что это такое. Это страшно.

Но, клянусь вам, я не чувствовал этого страха. Где-то, из глубины, всплыла даже мысль: «Почему мне не страшно?» Но я сразу и забыл об этом думать. Я был весь как-то нацелен вперёд и только вперёд. Я думал только о том, чтобы ехать быстрее, быстрее, быстрее... Я думал только про свои ноги, которые крутили педали и уже ужасно болели от напряжения, и про дорогу, про эти бесконечные коряги, ямки, горбики — чтобы не наскочить, не натолкнуться, обойти.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33427

Переводчики: Dadana, Oxania