Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 23. В хате Гребенюков. Ой, нога, нога! Бесславно домой. Все путается

Глава 23.

В хате Гребенюков. Ой, нога, нога! Бесславно домой. Все путается

Через чердачное окно мы перебрались в лодку.

— Я п-погребу, а т-т-то з-замёрз немн-ного, — проклацал я зубами и взял весло.

— Ну-ка постой, — сказал Павлуша, снимая штормовку. На нём была сноровистая брезентовая штормовка на «молнии», с капюшоном.

- Да ну... - начал я. Но он меня перебил:

— Одевай сейчас же, а то... — и силой натянул на меня штормовку.

— Н-ну л-ладно, я ч-чуть-ч-чуть... а п-потом отдам.

Застегнув молнию до подбородка, я взялся за весло.

Я так налегал на него, будто хотел сломать. И уже через несколько гребков почувствовал, как пошло понемногу тепло в руки и в ноги. Я грёб стоя, приседая и двигаясь всем телом. Мне казалось, что лодка летит, как ракета. Но не успел ещё я и из сада выгрести, как нагруженная, словно цыганский воз, амфибия преспокойно «обштопала» нас и, показав корму, из которой выглядывала пятнистая меланхоличная коровья морда, исчезла в тумане за кронами деревьев. Отличная всё-таки у нас техника сейчас в армии на вооружении. Иш, как прёт!

Я выгреб на улицу и, уже не спеша (потому что немножко запыхался), направил лодку вдоль садов по улице.

Туман клубился над водой, становясь всё белее, потому что густел и видно было всё лучше.

Неожиданно из тумана вынырнул, чуть не наскочив на нас, ещё один бронетранспортёр, на борту которого белели большие почти метровые цифры: 353 (на бронетранспортере старшего лейтенанта Пайчадзе, я заметил, был номер 351).

Триста пятьдесят третий тоже был загружен доверху разным домашним скарбом. Там стояло даже пианино, а на пианино сидела... Гребенючка. Заметив нас, она вскочила и, кажется, хотела что-то крикнуть, но не успела — бронетранспортёр уже проплыл. Я глянул на Павлушу. Он смотрел вслед машине растерянно, и в глазах его было отчаяние и какая-то досада. Такими глазами смотрят вслед поезду, на который опоздали.

И вдруг я понял. Он же, видимо, спешил к ней, хотел спасать, специально лодку раздобыл. Может, мечтал вынести её на руках из затопленной хаты. Все влюбленые во всём мире об этом мечтают. И была такая возможность. Была. А из-за меня ничего у него не вышло. Опоздал. Из-за меня. Вот если бы не спасал меня, может и успел бы. А так — опоздал...

И я почувствовал, что я должен сейчас что-то сделать.

— Слушай, — сказал я, — а давай завернём туда. Там, наверное, ещё что-то надо забрать. Точно.

И, не дожидаясь его согласия, я повернул лодку туда, откуда только что выплыл триста пятьдесят третий — к дому Гребенюков. У Гребенюков был новый большой дом — в прошлом году поставили. Не хата, а дом — просторный, островерхий, крытый черепицей, с широкими, на три рамы окнами, с узорчатой стеклянной верандой. И потому, что он был на высоком фундаменте, залило его только до половины. Окна были открыты настежь, и внутрь можно было просто заехать лодкой. Я так и сделал.

— Пригнись, — сказал я Павлуше и сам присел, направляя лодку прямо в окно.

Это было так странно — заплывать на лодке в дом. Никогда мне ещё не приходилось заплывать в дом на лодке.

Павлуша, сидевший впереди, хоть и пригибался, но зацепил вскользь головой за люстру, и стеклянные сосульки мелодично зазвенели, приветствуя нас в доме.

Дом был почти пуст. Только большой буфет с голыми полками отсвечивал в воде зеркалами и посреди комнаты плавал кверху ножками сломанный стул.

Гребенюк был очень хозяйственный, энергичный дядька, к тому же у него, кроме Аньки, было двое юношей-сыновей. И, конечно, они и сами управились. Подняли все вещи сначала на чердак, а потом погрузили на машину. И теперь я подумал, что Павлуше, честно говоря, не на что было рассчитывать. Никто бы ему не дал выносить Гребенючку на руках из дома. Разве, может, лодкой воспользовались (если бы солдат не было). И всю активную работу по спасению делали бы отец и братья, а мой Павлуша в лучшем случае подавал бы вещи с чердака в лодку. А то могли и отправить его домой на этой самой надувной лодочке, чтобы не крутился под ногами и не мешал. Так что... Но я, конечно, ничего этого Павлуше не сказал и не скажу никогда. Пусть утешается мыслью, что он вынес бы её на руках и она обняла и поцеловала его при всех и сказала бы какие-то такие, такие слова, которые только в мальчишеских мечтах говорит девушка парню... Пусть радуется...

Бедный Павлуша оглядывался вокруг с таким разчарованным и кислым лицом, что мне аж жалко его стало. Как мне хотелось найти хоть какую-нибудь, пусть даже самую мелкую фитюльку, нужную Гребенючке, — чтобы он её спас!

Положив весло на дно и перебирая руками по стенам, я провёл лодку в другую комнату. То была спальня. Из-под воды торчали никелированные трубки с шишечками и шариками — спинки кроватей — и стоял большой, на полстены, пустой шкаф с раскрытыми дверцами. На шкафу в беспорядке валялись какие-то коробки.

— Да ну, поехали, нет ничего, — вялым голосом произнёс Павлуша.

— Постой, — сказал я и подвёл лодку к шкафу.

С краю на шкафу лежали пустые коробки из-под обуви. Спасать их мог только дурак. Но под стеной я заметил какую-то тёмно-синюю плоскую квадратную коробочку, которая вызывала к себе явное уважение. В таких коробочках в ювелирных магазинах продают различные драгоценности.

Дотянуться до коробочки просто так я не смог. Надо было лезть на шкаф. И я это сделал, как мне показалось, очень ловко. Опёрся руками, подпрыгнул и сел на шкаф. Вот если бы в той коробочке и оказалась какая-то драгоценность!.. Но надежды мои не оправдались. Коробочка была пуста. Когда-то в ней лежали, вероятно, серебряные ложечки (об этом свидетельствовали специальные перегородки, обтянутые чёрным бархатом), но то было очень давно, потому что и бархат тот порыжел и отклеился, и крышка коробочки была оторвана и едва держалась. наверное, и ложечки те уже порастеряли.

Тьфу! Чтоб тебя!

Я прыгнул обратно в лодку.

И тут...

Лодка качнулась, я подвернул левую ногу и охнул от острой боли. Внизу возле косточки что-то хрустнуло. Я не устоял и свалился в воду. Сразу вынырнул и схватился за борт. Павлуша помог мне залезть в лодку:

— Тю! Как же это ты?

— Да ногу подвернул, — с досадой сказал я и виновато взглянул на него. — Вишь, и штормовку твою замочил.

— Да и чёрт с ней. Как нога?

Нога возле косточки ужасно болела, нельзя было прикоснуться, не то, что стать. И буквально на глазах начала пухнуть, отекать. Но я сказал:

- Да ничего, пройдет. Заживет, как на собаке...

Но Павлуша по моему лицу видел, что с ногой неладно.

— Поехали, — решительно сказал он и взялся за весло. Когда мы выбрались из дома, Павлуша поднялся и начал грести стоя. У нас почти все на плоскодонках так гребут. И весло для этого делается специально длинное. Таким веслом сидя и не угребёшь. Сидя у нас гребут коротким веслом на долбанке. А это была плоскодонка. И я бы сейчас грести не смог. Боль в ноге не прекращалась. Она отдавала даже в сердце. «Неужели сломал?» — с тревогой подумал я.

Уже совсем развиднелось. Туман редел, и стало видно оживлённое движение на затопленной улице. Между домов, сараев и садов сновали бронетранспортёры, где-то дальше в глубине села гудели тягачи и машины, растягивая завалы и то, что было у них на пути. И всюду видны были зелёные солдатские гимнастёрки. Чем ближе мы подплывали, тем больше становилось людей. Казалось, всё село сейчас здесь, на затопленной стороне. И никто не сидел сложа руки. Все что-то делали: что-то несли, что-то тащили, что-то передавали друг другу.

Вон Галина Сидоровна в спортивном костюме промелькнула на чердаке дома. А там дед Салимон. А вон ребята — Карафолька, Антончик, Коля Кагарлицкий. На борту бронетранспортёра едут, и у каждого в руках по две курицы. А лица такие геройские, что куда там...

А я. Это было так нелепо — именно сейчас, когда такое творится, когда всё село, старые и малые, помогают пострадавшим — сломать ногу! Так было глупо, что я чуть не плакал. И как я доберусь домой?

Ну, довезёт меня Павлуша на лодке до суши, а дальше как? На одной ноге прыгать? Не допрыгаю — далеко. А людям разве до меня сейчас! Ещё со мной возиться. И тут я вспомнил про своего Вороного, про велосипед свой. Это же он на триста пятьдесят первом остался. Видимо, завезли его и сбросили вместе с домашним скарбом бабы Мокрини. Не то, что я боюсь, чтобы не пропал. Не пропадёт он. Ничего с ним не случится. Баба Мокрина отдаст, конечно. Просто, если бы был, я бы попросил, и Павлуша как-то дотолкал бы меня на нём домой. А так...

Только я успел это подумать, как увидел, что навстречу нам движется триста пятьдесят первый, и старший лейтенант Пайчадзе машет мне рукой.

- Эй, забери свое добро!

Бронетранспортер был уже пустой.

«Как быстро они обернулись, молодцы!», — подумал я. Поравнявшись с нами, бронетранспортёр остановился. Пайчадзе, перегнувшись через борт, спустил в лодку велосипед.

— Держи свою тачку, да, — он подмигнул мне и улыбнулся.

— Спасибо, — сказал я и улыбнулся в ответ. Хоть мне было совсем не до смеха, потому что, опуская велосипед, он зацепил меня колесом за ногу и так заболело, что я аж зубами скрипнул. Но я не хотел, чтобы солдаты знали про мою ногу. Только теперь я разглядел, какие они все уставшие, измученные. Глаза у всех красные, губы обветренные, потрескавшиеся, на щеках, три дня не бритых, грязная щетина. Они же вот только-только легли отдохнуть после трехдневного тяжёлого похода, а тут опять такое. Но держались они бодро, эти совсем молодые ещё солдаты. И мне было стыдно сейчас перед ними за свою ногу, за свое бессилие. И я хотел, чтобы они скорее поехали, чтобы ничего не заметили.

Пайчадзе кинул мне ватник, сапоги и сказал:

— Надень, а то ты вон как пуп синий... Поехали! Разворачивай тачку и давай к вон той хате!

Последние слова были сказаны уже водителю. Всё у того Пайчадзе было «тачка»: и велосипед, и бронетранспортёр. Но чем-то мне это нравилось, что-то в этом было симпатичное. Может, потому, что сам он был ужасно симпатичный, из тех парней, которые в играх всегда бывают Щорсами и Чапаевыми. И командовал солдатами по мальчишески просто, без начальственного тона. И я подумал, что если мне когда-нибудь в жизни придётся командовать, я буду командовать именно так.

Триста пятьдесят первый отъехал.

Через какую-то минуту лодка чиркнул дном о землю.

Про велосипед Павлуша додумался сам, не пришлось ему говорить.

— Садись на багажник, — сказал он, ставя велосипед у лодки.

Держа за руль, он довёл велосипед до суши, а уже там сел в седло.

Павлуша довез меня домой быстро и без всяких приключений. Никто на нас и внимания не обратил. У нас часто так ездят, особенно ребята — один педали крутит, а второй на багажнике, расставив ноги, сидит.

Дома у нас не было никого. Даже Яришка, наверное, проснулась и побежала куда-то.

Павлуша помог мне зашкандыбать в дом, потом помог переодеться в сухое. Сам я и штанов, пожалуй, не сбросил бы. Нога уже была, как бревно, и Павлуше пришлось тянуть левую штанину минут пять — осторожно, по сантиметру, потому что так болело, что я не мог не стонать.

Положив меня на кровать, Павлуша сказал:

— Лежи, я за медичкой смотаюсь.

Больницы в нашем селе не было. Больница была в Дидовщине. А у нас — только фельдшерица Люба Антоновна, которую все звали «медичка». Но наша медичка стоила больше, чем вся дидовщинская больница. Такой она была знаток в деле исцеления больных. И в сложных случаях врачи звали её на консилиум.

Была она невысока ростом, но полноватая, как говорится, сбитая, и очень проворная, несмотря на свои пятьдесят с лишним. К больному она не шла, а просто-таки бежала, и тот, кто приходил её вызвать, всегда отставал.

Но разве её сейчас найдешь, эту медичку? Там такое творится, столько людей затопило, конечно же, не одному врачебная помощь нужна! Разве до моей ноги ей сейчас.

— Не надо. Не ходи, - сказал я.

— Да ну тебя, — махнул он рукой и побежал.

Я лежал и меня трясло.

Всё мое тело, всю кожу с головы до пят трясло мелкой дрожью. Поверх одеяла я укрылся ещё дедовым кожухом, но только вес чувствовал, а согреться не мог. Главное, что я не мог двигаться, ведь каждое движение током било мне в ногу, причиняя острую боль. И эта бессильная, беспомощная неподвижность была хуже всего.

Всё село, от сопливых детишек до самых старых дедов, было там, действовало, что-то делало. А я один лежал и считал мух на потолке. И было мне плохо, как никогда.

А что будет, когда придут мать, отец и дед! Даже думать не хотелось. Первое, что скажет мать: «Я же говорила! Я же говорила!» И ничего ей не возразишь, действительно, она говорила...

А дед посмотрит насмешливо и бросит: «Доигрался! Доскакался!»

А отец ничего не скажет, только взглянет презрительно: — «Эх, мол, ты, мелочь пузатая!..» А Яришка захихикает, пальчиком показывая и припевая: «Так тебе и надо! Так тебе и надо!»

Эх, почему я не солдат?!

Случись такое, например, со старшим лейтенантом Пайчадзе, с солдатом Ивановым, или с Пидгайком. Ну что ж, боевые друзья отнесли его на руках в медсанбат или в госпиталь, и лежал бы он себе в мужественном одиночестве, никаких родственников, никто не упрекает, не учит, не читает мораль. Только забежит иногда на минутку кто-то из товарищей, расскажет, как идёт служба, боевая и политическая подготовка, угостит сигаретой, а может, и порцию мороженого подкинет... Красота!

А где же Павлуша? Что-то долго его нет. А что, если увидел он свою Гребенючку и вылетел я у него из головы? Потому что она же несчастная, потерпевшая, её надо пожалеть. И он её жалеет, и успокаивает, как только может. И забыл он и думать обо мне. И не придёт больше, и будем мы с ним опять в ссоре.

От этой мысли так мне стало тоскливо, что мир помутнел. И такая меня взяла злость на Гребенючку, что я аж зубами заскрежетал. Ну, всё ведь она, всё же зло от неё! Ну, не цепляюсь я. Ну, из-за неё, точно же! Ну, из-за кого же я ещё лежу, терплю, как не из-за той пакостной Гребенючки! Из-за кого без ноги остался, шевельнуться не могу? Из-за неё. Хотел же спасти для неё собаку какую-то, чтобы радость ей была. Коробочку, видишь, ювелирную с драгоценностями нашёл. Пусть бы сгорела и коробочка, и шкаф проклятый, и вся хата вместе с Гребенючкой!..

И вдруг мне сделалось жарко, так жарко, словно мои проклятия ко мне вернулись, и не коробочка и, и не шкаф, и не вся хата вместе с Гребенючкой, а сам я горю синим пламенем.

Хочу сбросить дедушкин тулуп и одеяло с себя, и не могу. Что-то на меня наваливается и давит, и печёт неистово, словно груз тяжеленный. И что-то в голове крутится, крутится, крутится... И гудит. И я чувствую какие-то цифры в том нарастающем движении, какое-то безумное увеличение количества, какое невероятное множество. И чувствую, что нет мне выхода из этого множества, И что вот-вот у меня что-то лопнет и будет конец...

Но нет, мука эта не прекращается. И всё крутится на той предельной конечной границе. И сквозь это кружение слышу я вдруг голос Павлуши, но не могу понять, что он говорит. И голос медички, и ещё чьи-то незнакомые голоса...

А потом всё в моей голове спуталось, и я уже ничего не помнил...

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33433

Переводчики: Dadana, Oxania