Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 26. Снова трое неизвестных. Ты мне друг? "Ничего не разберешь..." - говорит Павлуша

Глава 26

Снова трое неизвестных. Ты мне друг? "Ничего не разберешь..." - говорит Павлуша

Пока мне было очень плохо, я не замечал, как проходит время. Его как будто бы не существовало.

А когда мне немного полегчало, вот тогда я почувствовал, как тоскливо болеть. Я никогда не думал, что часы такие длинные, а день такой бесконечный. Раньше мне его всегда не хватало. Не успеешь, бывало, что-нибудь затеять, начать, как уже и вечер. А теперь до этого вечера была целая вечность. Она без конца и края тянулась, тянулась, вытягивая из меня жилы. Этого вечера просто нельзя было дождаться. А ради вечера я только и жил на свете. Вечером приходил Павлуша. Правда, он забегал и утром, и в обед, но это на несколько минут. А вечером он приходил часа на два, а то и три и сидел до тех пор, пока я не замечал, что он уже клюёт носом от усталости, и тогда я гнал его спать. Он очень уставал, Павлуша. И не только он, все уставали. Всё село работало на улице Гагарина, вместе ликвидируя те страшные разрушения, которые натворила стихия за одну ночь. Отстраивали дома, расчищали дворы, заново строили снесёные, разбитые сараи, хлевы и амбары, раскапывали погреба. Наравне со взрослыми работали и ученики, начиная с седьмого класса. Да и меньшие не сидели сложа руки, — каждый что-то делал в меру своих сил и возможностей. Потому что рук не хватало. Пора была горячая, уборка урожая — и фрукты, и овощи... Хорошо, что хоть жнива до дождей пройти успели. Все работали с утра до вечера. Все. А я лежал себе господином — пил какао, ел гоголь моголь и разные плюшки вкусные, которые по ночам пекла мне мать для укрепления больного организма. Пил, ел и читал себе разные приключенческие книжки.

А парни трудились и если самый обычный хлеб с салом.

И я им ужасно завидовал.

Я ненавидел какао, гоголь-моголь и вкусные плюшки.

Я променял бы все эти лакомства на кусок хлеба с салом в перерыве между работой.

Мой дед всегда меня называл всемирным лентяем. Но если бы он только знал, как мне, всемирному лентяю, хотелось сейчас трудиться! Я бы не отказался от самой грязной, самой противной, самой тяжелой работы! Только бы со всеми, только бы там, только бы не лежать бревном в кровати.

Лишь теперь я осознал одну истину — чем страшна болезнь! Не тем, что где-то что-то болит! Нет! Самое страшное в болезни - бессилие, бездействие, неподвижность.

И я понял, почему люди прежде всего желают друг другу здоровья, почему говорят, что здоровье - всему голова...

Как я страдал от своего безделья, вы себе даже не представляете. Когда никого не было в хате, я зарывался в подушку и просто выл, как голодный пес.

Только Павлуша по-настоящему понимал мои страдания и все время пытался утешить, успокоить меня. Но это ему плохо удавалось. Я был, конечно, благодарен ему за сочувствие, но никакие слова не могли мне помочь. Какие там слова, когда я сам чувствовал, что нет здоровья, нет сил. Похожу немного по хате - и в пот бросает, голова идет кругом, тянет прилечь.

Казалось бы, и нога меньше болит, и температуры нет, а я снова расклеился, вместо того, чтобы выздоравливать. Решил, что никогда уже не буду здоровым, и упал духом. Потерял аппетит, ел мало, не хотелось ни читать, ни радио слушать. Лежал, равнодушно уставившись в потолок. И никто этого не видел, потому что с утра до вечера дома никого не было, а Яринка, моя дорогая сестричка, которой поручено было присматривать за мной, дома не засиживалась. Я её не обвиняю, я и сам, когда она болела, не очень возле неё засиживался.

Утром, накормив меня завтраком, она по-щенячьи смотрела на меня и покорно спрашивала:

- Ява, я ненадолго...можно?

Я вздыхал и кивал головой. И она, громыхая, тащила велисипед из сеней во двор. И только и видел я её до обеда.Она спешила накататься, пока я болею. Понимала, что как только я выздоровею, не очень она покатается.

И если раньше она каталась во дворе, то теперь выезжала за ворота и уезжала подальше с глаз, чтоб не слышать моих упрёков на то, что не так ездит. А мне даже это было безразлично. Я и на велосипед рукой махнул.

С Павлушей иногда забегали ребята, но они были так заняты, так им не до меня было, что радости от этого никакой не было.

Дважды приходила Галина Сидоровна, но мне, почему-то, стыдно было, что лежу я безпомощный, жалкий, и я напряжённо, с нетерпением ждал, когда же она уйдет. Плохо мне было, ой как плохо.

Сегодня я, почему-то, ощущал себя особенно несчастным и одиноким. Может потому, что день сегодня был на удивление, хорош — солнечный, ясный, ни облачка. И Яринка, вытаскивая из сеней велосипед, пела во все горло:

В путь, в путь, а путь,

А для тебя, лодная,

Есть почта полевая…

Вороной мой продребезжал по двору, и дилинькнув уже за воротами, умчался, унося куда-то мою непоседу сестру.

Я зарылся в подушку и завыл.

И вдруг услышал, как что-то стукнуло об пол.

Я поднял голову. На полу возле кровати лежал камешек. К нему красной бечёвкой был привязан листок бумаги. Я глянул с удивлением, наклонился, поднял. Развязал бечёвку, развернул листок. И аж дыхание у меня перехватило - сразу узнал тот самый почерк: чёткий, с левым наклоном, и каждая буквочка отдельно... От волнения строчки скакали у меня перед глазами, прошло несколько секунд, пока я смог прочитать то, что там было написано.

"Дорогой друг!

Нам известно всё, что случилось с тобой в последнее время. Мы довольны твоим поведением. Ты вёл себя, как настоящий солдат. Нам очень приятно, что в тебе мы не ошиблись. Теперь мы ещё больше уверены в том, что ты с честью справишся с тем секретным делом, которое мы тебе поручим.

Стихийное бедствие и метеорголические условия делают невозможным проведение намеченной операции сейчас. Операция откладывается. Надеемся, к тому времени ты выздоровеешь и другую кандидатуру искать не придёться. Намеченная операция секретна, государственного военного значения. Разглашение тайны карается по статье 253 криминального кодекса УССР.

Письмо немедленно сжечь.

Напоминием: условный сигнал — белый флажок на мачте возле школы. В день. когда появиться флажок, — нужно прибыть к доту в Волчий лес ровно к 19:00. В щели над амбразурой будут инструкции.

Желаем скорейшего выздоровления.

Г. П. Г"

Когда я дочитал, у меня пульс был ударов двести в минуту, наверное. Аж в висках стучало.

Они! Опять они! Трое неизвестных!

Как раз сегодня я про них вспоминал. Не то, чтобы я забыл. Нет. Просто события той страшной ночи, а потом моя болезнь как-то отодвинули мыли об этом, заглушили интерес, и всё оно вспоминалось так, будто не со мной произошло, а было прочитано или увидено в кино.

И чем дальше, тем чаще я думал, что это всё, наверное, несерьёзно, шутка чья-то, только неизвестно, чья и зачем.

Все же несколько раз я решался поговорить про всю историю с Павлушей, но каждый раз в последний момент что-то мешало: то Павлуша вставал, чтоб уйти, или кто-то заходил в дом, или у самого мелькала мысль: "А вдруг это действительно военная тайна?" И момент уходил, и я так и не говорил. К тому же, меня смущало, почему молчал Павлуша. Я дважды пытался выяснить, куда это он ехал тогда на велосипеде, но он уходил от ответа. В первый раз он как-то ловко перевёл разговор на другое, а во второй раз, когда я прямо сказал, что видел, как он выехал вечером из села и направился к лесу, он невинно заморгал: "Не помню, что-то. Может, в Дидовщину...Не помню..." - и так он это искренне и непосредственно сказал, что если бы я своими глазами его не видел, то поверил бы.

А тут...

"Разглашение тайны карается по статье 253 криминального кодекса УССР."

Теперь ясно, почему молчал Павлуша.

Но... как же я узаню, что флажок на мачте появился, если я лежу?

Нет, я должен поговорить сегодня с Павлушей. В конце концов, друг он мне или не друг? Если уж на то пошло, я готов вместе с ним отвечать по той 253 статье. И в тюрьме с ним сидеть готов.(Только, чтоб в одной камере.) А почему обязательно в тюрьме? Если бы я какому-нибудь врагу разгласил тайну, тогда другое дело, это ведь другу. И что разгласил? Пока разглашать нечего. Я пока и сам не знаю, в чем состоит эта государственная военная тайна. Может, Павлуша знает, то пускай мне разгласит. А если не разгласит, то он мне, выходит, не друг. Интересно, а Гребенючке он разгласил? Если ей разгласил, а мне не хочет, то всё, между нами всё кончено.

Я и так всегда дождаться не мог прихода Павлуши, представьте, с каким нетерпением я ждал его теперь!

И, услышав во дворе его голос, я аж подпрыгнул на кровати. Он всегда еще во дворе кричал во весь голос: "Ява-а! Эге-й!" — оповещая, что уже идёт.

Павлуша забежал в дом запыхавшийся, раскрасневшийся, и уже с порога возбужденно начал:

— Старик! Только что Пашковский погреб откапывали. Не поверишь! Откопали кастрюлю, а там вареники с вишней. Попробовали — свежайшие, вроде вчера сварили. А ведь неделя прошла. Скажи! Полезные ископаемые — вареники с вишней! А? Сила! Главное — как туда вода не попала? Наверное, сразу землей присыпало, а крышка плотная и... Только сверху подмокло, а внизу — абсолютно! Я пять штук умял. Вкуснятина! Что с тобой? Ты что, плохо себя чувствуешь?

— Да нет, — мотнул я головой. Я решил не откладывать, потому что в любую минуту может прийти Яришка.

- Павлуша, - я пристально посмотрел ему в глаза, - ты мне друг, скажи честно?

- Ты что? Друг, естественно.

- Скажи, а ты мог бы... сесть вместе со мной в тюрьму?

- Тю! - он растерянно улыбнулся. - Ты что, сельмаг обокрал?

- Нет, без шуток скажи - мог бы?

Он нахмурил брови.

- Мог бы... Ты же знаешь.

- Ну, тогда вот, читай, - ия проятнул ему письмо.

Пока он читал, я не сводил с него глаз. Сначала он побледнел, потом покраснел, затем начал сокрушенно качать головой. Дочитав, поднял на меня глаза и вздохнул:

- Так... "Г. П. Г." Значит, и тебе... Ничего не понимаю...

- А тебе, выходит, тоже? И молчал...

Павлуша виновато пожал плечами:

- Ну, когда бы я мог сказать! Раньше - сам знаешь. А потом ты заболел, тебе ж нельзя волноваться, так что вот так.

- Нельзя волноваться? Мне очень даже хорошо можно волноваться! Мне даже нужно волноваться! Мне нельзя лежать, как пень, потому что я так не выдержу... А ну рассказывай! - Я резко сел на кровати, щеки у меня горели. Я и правда почувствовал какой-то внезапный прилив сил, энергии и бодрости.

— Ну что... Ну, иду я как-то по улице, вдруг навстречу мне офицер на мотоцикле. Остановился. «Павлуша, — спрашивает, — Завгородний?» И протягивает конверт. И как газонёт — только я его и видел. В шлеме, в очках — лица не разглядишь.

- Точно!

- Ну, развернул я письмо. "Дорогой друг... секретное дело... - надо прийти в Волчий лес к доту... в амбразуре инструкция".

В расщелине над амбразурой.

Точно.

- А к какому часу?

К 20:00.

А мне к 19.

- Видишь. Значит, они не хотели, чтобы мы встретились. Ну и, ты был?

- А как же. Только давай сначала ты.

— Ну, значит, подъехал я к доту, только туда, а меня — цап! — за шкирки. Солдат Митя Иванов, знаешь. "Куда,— говорит, — опять лезешь. Совсем сдурел, что ли?" Теперь я понял, это ж ты, видно, передо мной туда прорывался, а тогда думаю, чего это он "опять" сказал. Но больше всего удивило меня то, что до амбразуры я добраться не мог. Сами писали:"Приходи", — и сами же часового поставили, не пускают. На дороге, кстати, мотоцикл стоял, и в кустах, кроме Мити Иванова, ещё кто-то был, может тот, что письмо мне передавал... Его я не видел, но голос слышал. Психанул я, думаю, что ж мне голову морочите. "Ах так, — крикнул во весь голос.— Не пускаете, так я домой пошел. Слыхали, домой! Раз так!" И тут голос из кустов: "Правильно!" Ну. думаю, раз так — бывайте здоровы! — сел на велосипед и уехал...

- И что - все? Больше ничего не было?

Да погоди! Пошёл я на рисование на следующий день. Как раз кружок был. Открываю альбом — а там письмо. Опять Г.П.Г. — "Операция переноситься....не волнуйся.... следи за мачтой возле школы... Когда появиться белый флажок - приходи в тот день к доту в Волчий лес..."

- И снова к 20:00?

— Ага! Меня аж в жар бросило. Альбомы наши в школе хранятся, домой мы их не берем. После каждого занятия староста собирает и Анатолий Дмитриевич запирает их в шкафу. Как там письмо появиться могло, не пойму, хоть убей. Не иначе, кто-то ночью в школу залез, подобрал ключи к шкафу и подложил. Но школа-то летом на замке и баба Маруся всегда ночует там, а она, ты же знаешь, какая — муха у неё не пролетит. Просто не знаю.

— Ну это всё мелочи. Если надо, то и бабу Марусю приспят, и ключ любой подберут... Это не штука.

— Ну, а у тебя что?

— Ну, а у меня...— и я подробно рассказал Павлуше про всё, что со мной случилось: и про письмо, и про "экскурсию" по военным лагерям, и про телефонный разговор.

— Ну, и что же всё-таки это всё значит, как ты думаешь? — спросил Павлуша, когда я закончил.

— Я, конечно, точно не знаю, но думаю, что с военным делом это как-то связано. Я уже думал, что, может, что-то у них там сломалось в какой-то пушке или ракете, куда взрослый пролезть никак не может, и нужен мальчик.

— Кто его знает, может....— сдвинул брови Павлуша. — А почему и к тебе, и ко мне? И время разное?

— Откуда я знаю...— пожал я плечами.— Наверное кто-то из нас основной, а кто-то дублёр. Знаешь, у космонавтов всегда дублёры, ну и в таком деле...

— Может и так, — вздохнул Павлуша. — Выходит. ты основной, а я дублёр.

- Чего это!

- Ну, тебе же на час раньше назначают.

— Ну и что! Ничего это не значит. Может, как раз ты основной! Мне кажется, что именно ты! — убеждал я его, хотя в душе думал, что основной всё-таки я, действительно, с чего бы дублёру назначать на час раньше, чем основному. Точно, основной — я! Но признаваться, что я так думаю, было бы и неблагородно, и нескромно. А Павлуша ведь, помните, говорил, что я люблю скромничать...

— А теперь, как я заболел, то уж точно ты основным будешь! — сказал я вроде для того, чтоб Павлушу успокоить. И вдруг осознал то, что сказал, и аж похолодел. Ведь правда! Какой же я основной, после такой болезни! Это меня утешать надо, а не его. Сейчас же выздоравливать надо! Немедленно! А то и в дублёры не попаду!

Я нервно заёрзал на кровати. Нет! Нет! Мне уже лучше. Значительно. Вот и сила в руках появилась. Могу уже подтянуться, взявшись за спинку кровати. А позавчера совсем немог. Ничего, ничего! Все будет в порядке... Если ничего не помешает.

- А ты кому-нибудь рассказывал про все это? - я пристально взглянул на Павлушу.

- Нет, конечно.

- И ей не говорил? - я не хотел называть ее имени, но Павлуша понял.

- Да ты что?! - он покраснел.

И я почему-то подумал, что он, наверное, не знает, что я забрызгал Гребенючку грязью с ног до головы (она не сказала), и вдруг вспомнил таинственную фигуру в саду Галины Сидоровны в тот вечер. Я же ничего Павлуше про того человека не говорил.

— Слушай, — и начал рассказывать. Когда закончил, он только плечами пожал:

- Черт знает что творится у нас тут. Ничего не разберешь...

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33436

Переводчики: Dadana, Oxania