Готовый перевод Тореадори з Васюкiвки / Тореадоры из Васюковки: Глава 27. Действия разворачиваются молниеносно. Неужели один из неизвестных - она? Не может быть! "Он хочет украсть её!" Мы спешим на помощь... А

Глава 27

События разворачиваются молниеносно. Неужели один из неизвестных - она? Не может быть! "Он хочет украсть её!" Мы спешим на помощь... Асса!

Интересная штука человеческий организм. То он едва дышит, тает, как свечка, человек головы поднять не может. А то вдруг (откуда только силы берутся!) начинает крепнуть и бодреть с каждым часом. И знаете, что я подумал? Я подумал, что, может быть, все-таки главное для выздоровления - это желание поправиться, цель быть здоровым.

Когда есть огромное, жгучее желание и ты всеми силами стремишься к этой цели, стремишься быть здоровым — ты обязательно и очень быстро поправишься. Я в этом убедился на собственном опыте. После нашей откровенной беседы с Павлушей я сразу начал поправляться быстрыми темпами.

Ел я теперь, как молотильщик. Двойные порции.

Медсестра как-то сказала:

- Больным первым делом нужно есть то, что им хочется. Организм мудр, он сам подсказывает, что ему нужно.

Слава Богу, мне хотелось есть все, что давали.

Но как-то раз я хитро взглянул на деда и сказал:

- Дед, мой мудрый организм подсказывает, что ему нужно... мороженое.

Дед кашлянул и ответил:

- Кум Андрей, не будь свиньей. Только из лихорадки выкарабкался и опять хочешь? Скажи своему организму, что он не мудрый, а дурной, раз такое тебе подсказывает. Совсем поправишься, тогда и будешь есть.

Это придало мне еще больше желания побыстрее выздороветь. Вы же знаете, как я люблю мороженое!

На третий день после нашего с Павлушей разговора медичка послушала меня своим щекотным холодным ухом, пощупала мою ногу и сказала:

— Можешь понемногу ходить, но сильно не бегай, а то опять простудишься.

Как же приятно вместо потолка видеть над головой бездонно-голубое небо и дышать свежим ветром, который щекочет тебе кожу нежным прикосновением, и слышать, как приветливо шепчут листья на деревьях, и чувствовать под ногами упругую землю, и блуждать по улице без всякой цели , и улыбаться без причины, просто потому, что светит солнце, мурлычет на завалинке кот, хрюкает в луже свинья - потому, что жизнь прекрасна!...

Хоть шёл я и без всякой, повторяю, цели, просто так, немного пройтись (так как длинные прогулки мне были еще строго-настрого запрещены), но ноги сами повели меня в сторону улицы Гагарина. А мне же на улицу Гагарина медсестра даже нос показывать не разрешила.

— Я знаю, все сейчас там дружно работают, и тебе захочется, — сказала она. — Так вот, если я тебя там увижу, то просто при всех возьму за ухо и поведу домой.

Я хорошо знал, что медичка — женщина серьёзная и слов на ветер не бросает. Но... я ничего не мог сделать со своими ногами. Правда, я шёл не прямой дорогой, а делал приличный крюк. Потому, что сперва должен же был глянуть на ту мачту возле школы — а что вы думаете?! А вдруг там... Хотя мы с Павлушею, конечно, договорились, что он внимательно следит за мачтой, несколько раз в день смотрит на неё и мне докладывает. Но что, если он заработался и...

На мачте сидела сорока и легкомысленно потряхивала длинным хвостом. Увидев меня, снялась и улетела. Никакого флажка не было.

Теперь я мог спокойно шагать к улице Гагарина.

Ещё издалека я услышал весёлую музыку строительства: звонко тюкали топоры, громко перестукувались молотки, и голосисто выводила циркулярка, которую привезли из колхозной столярной мастерской и поставили под наскоро сбитым навесом возле электрического столба. И вся улица смолисто пахла свежей стружкой. Всё вокруг гудело и муравьилось — туда-сюда сновали люди, нося доски, брёвна, разное оборудование. В основном то были молодые, коротко стриженные здоровые парни, голые по пояс. Только по зелёным штанам и сапогам можно было узнать, что это солдаты. На подручных работах у них были наши ребята и девчата. Вон и Вася Деркач, и Стёпа Карафолька, и Вовка Маруня... Да и Павлуша где-то там, пожалуй.

Ремонтировали дома, латали сараи, ставили новые тыны и заборы.

И работалось им, видать, весело, с огоньком - кто песню поёт, кто насвистывает, а кто и шутку какую отпустит, и тут - рраз! - и все дружно захохочут.

Я стал на углу за колодцем с козырьком и только завистливо поглядывал на эту весёлую, шумную суматоху. Поглядывал и прятался за колодцем. Не хотел, чтобы меня видели сейчас здесь — если я не могу вместе с ними, то зачем... И вдруг услышал радостно-звонкоголосое:

- О! Ты уже выздоровел? Поздравляю!

Сзади меня стояла с ведром в руках Гребенючка и приветливо улыбалась.

Я покраснел и насупился. Вот же! И, как назло, надо было ей именно сейчас меня увидеть!

- Спасибо! - буркнул я и, не оглядываясь, пошёл прочь. Тем же вечером развернул наступательную операцию против родителей.

- Вот, - протянул я, как среда на пятницу. - Сколько ещё мучиться буду! Я уже совсем здоров, а мне ничего не разрешают! Так и захирею и совсем киркну. Я не могу уже больше. Ну, дед, ну, вы же наимудрейший, ну, объясните им, что я уже совсем-совсем здоров.

Мне долго доказывали, что я глупый, что я сам не понимаю, как сильно болел, что лучше потерпеть лишний денек, чем потом снова лежать, и неужели я, глупый, этого не понимаю...

Вообщем, наш разговор шёл в одной плоскости: я доказывал, что они же умные и должны меня понять, а они говорили, что я дурак и ничего не понимаю.

В конце концов матери надоело и она сказала:

Ну, ладно! Договоримся следующим образом. Завтра последний день ты еще побудешь на карантине, а послезавтра, если все будет хорошо, можешь пойти немного поработать, только немножко, часика полтора, не больше. И делать будешь что-то легкое, ведь ты де знаешь...

Последний день, когда чего-то ждешь, он самый длинный, тягомотный, тяжелее всего дается. Это все равно что последние минуты на вокзале перед отправлением поезда.

Уже поцеловались, попрощались, уже и радио объявило:

«Провожающие, проверьте, не остались ли у вас билеты отъезжающих, и освободите вагоны».

И уже в тысячный раз сказано:

"Ты смотри, осторожно! И сразу напиши, ладно?", - а поезд стоит.

Я слонялся по двору, по безлюдным улицам и скучал, скучал... Улицу Гагарина я обходил десятой дорогой. Я только издали слушал веселый гомон строительства. Зато к школе я подходил раз десять. Меня словно на веревке туда тянуло, к этой почерневшей от дождей, рассохшейся и немного скособоченной ветрами мачте, которая торчала посреди школьного двора. Во время школьных линеек на ней весело и торжественно развевался флаг, в другое время она утрачивала свое высокое предназначение, и ребята пытались закинуть на ее верхушку чью-нибудь шапку. Это удавалось очень редко, а когда удавалось, то прославяло счастливчика в этот день на всю школу, а ребятам приносило большую радость, потому что тогда устраивалось необычное соревнование - кто собьет шапку комком. Кидали по очереди, каждый по три комка. Порядок при этом был железный, и кто пытался его нарушить (то ли кинуть больше трех, то ли кинуть без очереди), получал подзатыльник! Как-то мне сильно повезло: я не только закинул шапку на мачту, а и сбил ее, и шапка была не чья-нибудь, а Карафолькина. Он ей очень хвастался - бело-пестрая кепочка с помпоном сверху. Этот день я всегда вспоминал как один из самых счастливых в своей жизни. Вот и сейчас, смотря на мачту, я вспоминал тот свой триумф, и стало у меня тепло на сердце. И захотелось вдруг закинуть что-нибудь на мачту. Шаря вокруг глазами, я прошел двор, потом - за школу, туда, где был сад, пришкольный участок. Баба Маруся всегда на старой яблоне развешивала сушиться тряпки. Но, завернув за угол, я сразу забыл об этих тряпках. Внимание привлекли рисунки, выставленные в окне пионерской комнаты. Это была постоянно действующая выставка работ кружка рисования. Анатолий Дмитриевич выставлял лучшие рисунки своих учениковв окне, и эта выставка постоянно обновлялась.

Теперь все рисунки были новые и все посвящены тому, как спасали село от потопа. Затонувшие хаты, амфибии, нагружённые разными вещами, солдаты снимают людей с крыш и др.

А один рисунок... У меня перехватило дыхание, когда я на него взглянул. На том рисунке был изображен я...

Темная, почти до потолка затопленная хата, в углу икона, перед которой горит лампадка, а посреди хаты, держась за провод от лампочки, в воде - я...

Ну, конечно, это был рисунок Павлуши. И так красиво, так точно было нарисовано, будто он сам пережил это. Вот что значит художник. Молодец! Ну молодец! Он все-таки станет художником. Есть все-таки у него способности. У меня на счет этого - никаких сомнений.

И впервые я подумал об этом без зависти, а с непритворной радостью.

И я впервые почувствовал, какое это прекрасное чувство - гордость за друга.

Я долго разглядывал рисунки. Были там лучше, были хуже, но с Павлушиным не мог сравниться ни один. И молчал же, чёрт, ни слова мне не сказал. Вот сейчас пойду, прямо скажу ему, что он талант, и... дам в ухо. Чтобы не задавался. Для талантов главное - не задаваться, им обязательно надо время от времени давать в ухо.

Я решительно направился к школьному двору. И вдруг остановился как вкопанный. У мачты стояла... Гребенючка. Стояла и прицепляла к проволоке, на которой поднимают на мачту флаг, белый платок.

Это было так невероятно, так фантастически, что я оторопел.

Тьфу! Эт, означает, что один из трёх неизвестных - это Гребенючка!

Тю! А чего из трёх?

Может, она сама все это и придумала! "Г.П.Г." - Ганна Петровна Гребенюк. Но она же не Петровна, она Ивановна, её же отец Иван Игнатович. И почерк совсем не её, взрослый почерк. И по телефону говорил басовитый дядька. Она никогда в жизни голос так не подделает. И письмо же мне давал офицер на мотоцикле. И мне, и Павлуше. Павлуше? А может...

Павлуше?

А может...

Может, Павлуше вообще никто никакого письма не передавал, а просто он с ней заодно.

Молчал же, не признавался, пока я первый не начал.

И "Г" - это Ганя, "П" - это Павлуша, а "Г" - это кто-то третий - Гришка Бардадым или еще кто.

А я дурак...

Нет! Не может быть!

Павлуша не может быть таким коварным! Тогда вообще нет на земле правды! Нет!

Нет!

Единственное, что Павлуша мог, - не выдержать и рассказать ей про письмо (мы тогда с ним в ссоре были). А может, она сама то другое письмо прочитала. Она же староста кружка, собирает альбомы, а то же письмо было в альбоме.

Прочитала и решила пошутить. А может, даже решила что-то подстроить, чтобы поссорить нас. Видит, что мы помирились, и это ей покоя не дает. У-у, поганка курносая!

Мне очень хотелось подскочить сейчас к ней и свистнуть хорошенько. Но я сдержался. Это же означало бы признать себя побежденным. Нет! Надо что-то придумать такое, чтобы аж. Она же не знает, что я вижу, как она цепляет платок. И этим можно здорово воспользоваться.

Спокойно, Ява, спокойно, дорогой! Дыши глубже и держи себя в руках!

Гребенючка потянула за проволоку, и белый платок пополз вверх на верхушку мачты. Когда платок уже был наверху, Гребенючка воровато оглянулась и бросилась на улицу. Меня она, конечно, не заметила, так как я стоял за углом школы, еще и за кустом.

Я еще несколько минут стоял вот так, не двигаясь. В голове роились беспорядочные мысли. Я никак не мог придумать, чего бы учинить Гребенючке, как бы ее проучить.

Ишь, решила насмешки из меня качать! Ну, погоди! Будешь ты видеть!

Первое, что нужно сделать, — это немедленно снять этот белый платок. Павлуша не должен его видеть. Если он не в сговоре с Гребенючкой, то подумает, что это правдивый знак. А если в сговоре, то должен как-то выдать себя, начнет беспокоиться, почему нет на мачте платка, где он подевался, и я таким образом узнаю.

Полминуты — и платок был у меня в кармане.

Солнце повернуло уже к обеду, скоро Павлуша прибежит домой.

Я отправился ждать его у дома.

Его чего-то долго не было. Уже отец и мать Павлушины пообедали и опять пошли на работу, уже все соседи с улицы пообедали и порасходились, а его нет и нет. Я волноваться начал — не случилось ли с ним чего. Когда вижу — бежит. Запыхавшийся, взъерошенный какой-то, а глаза, как у зайца, что из-под куста выскочил, аж светятся.

Бросился ко мне и слова вымолвить не может, только хекает:

- Слу-шай!.. Слу-шай!.. Слу-шай!..

— Что такое? — спрашиваю. — Горит где или снова наводнение?

- Нет... Нет... Но... Слушай, он хочет её украсть!

- Кто? Кого?

- Галину Сидоровну! Учительницу нашу!

- Кто?

- Лейтенант.

— Тю! Что она — военный объект, что ли? Какой лейтенант?

— Грузин тот с усиками, что ты с ним на амфибии ездил.

- Он что - с ума сошёл?

— Влюбился! А ты знаешь, какие у них обычаи? «Кавказскую пленницу» припоминаешь? Понравится такому девушка, он ее хватает, связывает, на коня и — в горы!.. Пойнял?

— А с чего ты взял? Расскажи толком!

- Слышал! Собственными ушами слышал! Понимаешь, начался обед, все разошлись. И я уже собирался... Когда вижу, тот грузин возле нашей Галины Сидоровны крутится и что-то ей шепчет, а она отмахивается сердито и хочет идти, а он ей дорогу перекрывает. Это на дворе у Мазуренков, за хатой, там, где груша полусухая, знаешь. Ну, я спрятался на огороде в кукурузе, смотрю, что дальше будет. А она ему: "Ну отойди, ну отойди, я тебя прошу!" А он: "Нэ могу болше! Я тебя украду, понимаешь, да! Украду!" Она что-то ему сказала, я не услышал, а он: "Сегодня в одиннадцать, после отбоя". А она как вырвется, как побежит. Он рукой только так - мах! - раздраженно и не по-нашему что-то проговорил, матернулся, наверное, а глаза - как у волка просто- зелёным огнём горят... Вот!

— Ты погляди — пожал я плечами. — А такой вроде хороший дядька. Парня Пашковского спас… И вообще…

— Просто бесшабашный. А видишь — дикий человек. От такого всего можно ожидать. Еще и зарежет. У них у всех кинжалы, ты же знаешь.

Меня вдруг обернула горячая волна решимости. После стольких дней вынужденного бездействия и скуки душа моя желала острых ощущений и действий.

- Надо спасать! - твердо сказал я.

— Самим? — недоверчиво глянул на меня Павлуша. — А осилим ли?

— А чего там! Возьмем добротные дрыны, а чуть что, такой шум подымем — все село сбежится. Никуда он не денется!

— А тебя же из дому не выпустят так поздно. Ты же еще больным считаешься.

— Та какой там больной! Сегодня последний день. Я, знаешь, к тебе в гости пойду, а потом ты меня выйдешь провести, и мы — фить!

Мне даже самому стало весело, как я здорово придумал.

Мы договорились так: когда Павлуша придет вечером со стройки, зайдет ко мне и пригласит к себе, а я заранее приготовлю добротные замашистые боевые дрыны i спрячу в саду под забором.

Поэтому Павлуша побежал быстренько пообедать - боялся, чтобы на строительстве не подумали, что он сачкует. А я сразу пошёл в орешник вырезать палки.

О Гребенючке я Павлуше так ничего и не рассказал. Не хотел портить ему настроение. Кроме того, у меня промелькнула мысль: "А вдруг Гребенючка с тем грузином вместе..." Не то, чтобы вместе, а просто он её запугал и заставил помогать. И всю эту историю с письмами придумал для того, чтобы меня и Павлушу выгнать из села на то время, пока он будет красть Галину Сидоровну. Чтобы мы ему не мешали. Потому что я почему то подумал, что то он же был тогда вечером в учительском саде. И он знает, что мы с Павлушей такие парни, что... И именно сегодня, когда он собирается красть Галину Сидоровну, Гребенючка повесила на мачте условный белый флажок.

Я долго выбирал в орешнике, но вырезал два таких хороших дрына.

Оба с такими шишками на конце. Настоящие дубинки.

Я был исполнен решимости биться до последнего. Я рвался в бой. А что? если бы вашу учительницу собирались украсть, вы разве сидели бы сложа руки? Ага! Усидишь тут! Хоть она и двойки нам ставила, и из класса выгоняла, но... И ВХАТ вместе с нами организовывала (Васюковский художественный академический театр), и в Киев с нами на экскурсию ездила, и пела вместе с нами, и вообще...

Если бы завуча Савву Кононовича кто-нибудь крал, я бы и пальцем не пошевелил. Или математичку Ирину Самсоновну. Пожалуйста, крадите на здоровьечко! Еще спасибо сказал бы. Еще помог бы связывать... А Галину Сидоровну - нет! Не позволю! Головы не пожалею!

За обедом я съел большой кусок мяса - с полкило, не меньше. А на картошку даже не взглянул. Дед только крякнул, смотря на это. Но я на дедово кряканье не обратил внимания. Что мне его кряканье, если мне силы были нужны. А на картошке сил не наберешь, для силы мясо нужно. Это все знают.

Вечером никаких осложнений не было. Павлуша пришел, позвал меня к себе, я пошел к нему, мы до половины одиннадцатого играли в шашки, а потом он пошел меня проводить. Мы забрали дрыны и отправились к Галине Сидоровне. Зашли, естественно, не с улицы, а с той дорожки за огородами, по которой я тогда на велосипеде ехал.

Пробрались в сад и затаились в кустах, там, где когда-то лейтенант Пайчадзе от меня прятался. И как я тогда не сообразил, что это он! На дорожке же даже след от мотоцикла был... Кусты смородины, в которых мы сидели, были на небольшом возвышении, и отсюда хорошо было видно и сад, и двор, и дом учительницы.

Мы видели, как Галина Сидоровна дважды выходила во двор, один раз воду из миски выплеснуть, второй - в погреб. И что-то не видно было, чтобы она волновалась.

- Слушай, - прошептал я Павлуше. - Может, ты напутал? Может, он сегодня не будет красть?

Только я это прошептал, как на дорожке послышалось тарахтение мотоцикла. Мы прижались друг к другу и замерли.

Мотоцикл фыркнул и замолк, не доезжая до учительского сада.

"Конспирация! - подумал я. - А что, и я бы так сделал".

Спустя некоторое время на дорожке появилась фигура лейтенанта. Он двигался бесшумно, ступая мягко, как кот.

Прошел мимо нас, стал у крайней яблони со стороны двора и запел соловьем. Да так хорошо, что если бы сейчас был не август, можно было подумать, что это настоящий соловей.

Скрипнули двери. Из хаты вышла Галина Сидоровна. Вот ду... Вот неумная! Зачем она вылезла?! Из хаты же сложнее красть, а так...

Он начал ей что-то тихо, но азартно доказывать, потом внезапно схватил за руку.

- Пусти! - рванулась она.

Ну все! Надо спасать!

Я толкнул Павлушу, мы выскочили из кустов и бросились к лейтенанту. Вместе, как по команде, взмахнули дубинками.

Он отпустил руку Галины Сидоровны и, как дерево на лесозаготовке, упал.

- Бегите! - изо всех сил крикнул я Галине Сидоровне.

И...

И тут случилось невероятное.

Вместо того чтобы бежать, она бросилась к лейтенанту, упала рядом с ним на колени и обхватила руками. И закричала в отчаянии:

- Реваз! Любимый! Что с тобой? Ты живой?!

Я не видел в темноте, раскрыл ли Павлуша рот но думаю, что раскрыл. Потому что у меня нижняя челюсть отвисла, как заслонка.

И тут лейтенант, все еще лежа на земле, вдруг прижал нашу Галину Сидоровну к груди и довольно воскликнул:

- Галя! Я живой! Я никогда не был такой живой, как сейчас! Ты сказала "любимый"! Я - любимый?!

Вай! Как хорошо! Она отшатнулась от него, а он вдруг вскочил с земли и как вихрь пустился танцевать лезгинку, выставив в стороны руки и выкрикивая:

- Асса!.. Асса!.. Вай! Как хорошо! Асса!

Я не раз видел, как радуются люди, но чтобы так кто-нибудь радовался, не видел никогда, честное слово.

Потом он подлетел к нам, сгреб нас в объятия и начал целовать:

- Ребята! Генацвале! Дорогие мои! Как вы мне помогли. Спасибо! Благодарю вас!

Дальше так же неожиданно отпустил нас и стал серьезным.

- Ребята! - сказал он как-то хрипло, приглушенно. - Ребята! Я люблю вашу учительницу! Люблю, да, и хочу чтобы она вышла за меня замуж. А она... Она говорит, что это... непедагогично! Понимаете, любовь - непедагогично, да?.. Значит, ваши мамы не должны были выходить за ваших пап, да, ведь это непедагогично, а?! У-у! - он шутя сделал угрожающее движение в сторону Галины Сидоровны, потом нежно положил ей руку на плечо. - Ну теперь они уже все знают, да. Скрывать нечего. И тут я не виноват. Завтра, да, напишу родным. Все!

Галина Сидоровна стояла, опустив голову, и молчала. Я подумал, как ей, нашей учительнице, которая всю жизнь делала нам замечания, было слушать все это при нас. Надо было что-то такое сейчас сказать, чтобы помочь ей выйти из этого положения, но в голове было пусто, как у нищего в кармане, и я не мог ничего придумать.

И тут Павлуша поднялся на цыпочках, приглядываясь к лицу лейтенанта, и сказал:

- Извините нас, пожалуйста, но... но у вас вон кровь на лбу. Наверно, поцарапались...

- Где? Где? - сразу встрепенулась Галина Сидоровна. -Ой, правда! Надо сейчас же перевязать! Молодец, Павлуша!

- Возьмите, возьмите вот! - спохватился я, вытаскивая из кармана тот белый платок, снятый с мачты.

Галина Сидоровна, не раздумывая, схватила его.

- Идем скорее в дом. Тут ничего не видно. Надо промыть, смазать зеленкой.

Мы с Павлушей нерешительно топтались на месте, не зная, идти ли нам тоже в дом, оставаться во дворе или вообще убираться отсюда.

Но Пайчадзе подтолкнул нас в спину:

- Идем, идем, ребята! Идем!

В хате Галина Сидоровна засуетилась, ища зеленку. Она бегала из кухни в комнату, из комнаты в кухню, гремела дверцами шкафа и буфета, что-то у нее вылетало из рук, звякало, падало, разливалось, рассыпалось - и никак не могла найти эту зеленку.

Лейтенант смотрел на неё расчутвовавшимися, влюблёнными сияющими глазами.

А мы смотрели на лейтенанта.

Мы смотрели на него виновато и с раскаянием.

Найдя наконец зеленку, Галина Сидоровна начала перевязывать лейтенанта.

И, видя, как осторожно, с какой нежностью промывала она ему ваткой лоб и какие при этом блаженство было написано на его лице, я подумал: "Какие эти учителя все-таки наивные люди. Они думают, что мы дети, что мы ничего не понимаем. Ха! Вы спросите Павлушу о Гребенючке! А я, думаете, о Вальке из Киева не думаю? Ого-го! Мы очень хорошо все понимаем. Прекрасно!"

- Простите, пожалуйста, - вздохнул я.

- Пожалуйста, простите, - вздохнул Павлуша.

- Да что вы, парни! - радостно улыбнулся лейтенант. - Это самые счастливые минуты в моей жизни. И это сделали вы, да!

- Мы подумали, что вы хотите украть... - промямлил я.

И собирались спасать... - промямлил Павлуша.

- Спасать?! А? Спасать? Ха-ха-ха! - загримел лейтенант на весь дом. - Слушай, Галя! Слушай, какие у тебя геройские ученики, да! Вай, молодцы! Вай! Ты права, им нельзя ссориться, да, ни за что нельзя ссориться! И вы ведь никогда не будете ссориться, правда? Ваша дружба, да, всегда будет крепкой, как гранит того дота! Вы навсегда запомните, да, тот дот! И вы, конечно же, не сердитесь на нас за эту тайну, да? "Г.П.Г". Герасименко. Пайчадзе. Гребенюк. Но все, что вы сегодня прочитали там, - святая правда.
Павлуша таращился на меня:

— Г-где… что прочитали?
Я пожал плечами.

- Как? Вы разве сегодня не были возле дота? - теперь уже удивленно молвил лейтенант.

Он взглянул на Галину Сидоровну. Она растерянно мигнула глазами.

- А... а этот платок? - Галина Сидоровна подняла руку с платком, который я ей дал. - Это же... это же... тот же, я вижу. Это мой платок, который я дала Гане. Ой, парни, не тот.

Павлуша вопросительно посмотрел на меня. Я опустил голову:

- Это я... снял. Он даже не знает. Я случайно увидел, как она цепляла. Я думал, она как-то узнала и хочет насмехаться. Снова нас поссорить.

- Да что ты! Что ты! - вскрикнул лейтенант. - Такое говоришь - поссорить! Совсем наоборот! Это же она все придумала, чтобы вас помирить. Помирить, понимаешь! Она замечательная девочка!

Павлуша покраснел и опустил глаза.

И я вдруг вспомнил, как обрызгал Гребенючку грязью, а она сказала, что это грузовик и что сама виновата...

И я тоже покраснел и опустил глаза.

Боже! Неужели я такой дурак, который все время думал на нее что угодно, а она совсем не такая?! Неужели?! Что же она тогда обо мне думает? Все-таки думает, что я самый настоящий дурак.

И это все же правда!

И никто не знает этого так, как я знаю!

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/10596/33438

Переводчики: Oxania, Dadana, Tiziano, Pike17

miroslava09, karasyovaova, dfkz, _LERKA_