Готовый перевод The Global Financial Crisis and Development Thinking / Мировой финансовый кризис и концепции развития: On macroeconomic management: The implications of the end of the Great Moderation

Другой вызов господствующим взглядам, касающимся дальнейшего развития, ссылался на вышеупомянутый подрыв уверенности в макроэкономическом управлении.

Широко распространившиеся изменения в мышлении, ставшие результатом кризиса, наглядно показали, что Великая Модерация закончилась.

Этот термин ссылался на снижение макроэкономической изменчивости с начала 1980-ых, которое, как считали, отразило усовершенствования макроэкономического управления, и в особенности политики Федеральной Резервной системы и других центральных банков.

Бен Бернанке, председатель Федеральной Резервной Системы, отметил, что в то время как структурные факторы и удача объясняли часть сокращения изменчивости, “усовершенствования валютной политики... стали, вероятно, важной первопричиной появления Великой Модерации” (Бернанке 2004).

Центральные банки должны были учиться на ошибках 1930-ых – когда они сохраняли валютную политику слишком натянутой – и 1970-ых – когда они позволили стать ей слишком вольной.

Но с текущим кризисом, экономисты больше не уверены, что высокопоставленные политики даже в относительно хорошо управляемых странах могут предотвратить кризисы.

Теперь становится ясно, что современные капиталистические экономические системы слишком сложны для высокопоставленных политиков, чтобы предвидеть следующий возможный источник кризиса и эта неуверенность может складываться из-за ограничений политэкономии в действии.

У конца Великой Модерации есть, по крайней мере, два значения для развивающихся стран.

Во-первых, это означает, что страны должны быть реалистичными по отношению к своим возможностям смягчения колебаний в отечественных экономиках. Ясно, что изменчивость присутствует не только в странах, которыми плохо управляют. В действительности, относительно хорошо управляемые экономические системы могут быть более восприимчивыми к определенным типам рисков: ценовой пузырь на рынке активов, и таким образом последующий крах, вероятно, будет особенно большими в этих экономических системах, которые рассматриваются мировыми рынками как самые многообещающие и лучше всего управляемые.

Подобное выпало на долю экономик восточной Азии 1990-х годов, и американской экономики этого десятилетия – эти экономические системы имели недостатки, но в целом были очень привлекательными для инвесторов перед кризисом.

Несмотря на относительно хорошую реализацию макроэкономического управления в развивающихся странах до настоящего времени, когда грянул кризис, этот опыт предостерегает от самонадеянности и чрезмерного риска.

Например, Международный валютный фонд в недавних исследованиях перспектив развития мировой экономики, приходит к заключению, что “высокопоставленные политики должны решительнее реагировать на признаки увеличения макроэкономического финансового риска”, включая реагирование на пузыри рынка активов с более пруденциальным макроэкономическим регулированием (Международный валютный фонд 2009).

Во-вторых, это означает, что мало того, что страны должны волноваться о рисках внутри страны, но они также должны волноваться о рисках, вызванных кризисом в развитых странах.

В некоторой степени, это всегда имело место, из-за меньшего размера рынка и экспортной концентрации многих развивающихся стран.

Часто говорят, что, "когда Соединенные Штаты чихают, в Мексике становится холодно”.

В последнем кризисе, однако, Соединенные Штаты схватили грипп, и соответственно последствия для Мексики и других развивающихся стран, связанных с развитыми экономиками, более серьезны.

Мексика в особенности перенесла свой наихудший спад с 1930-ых из-за упавшего в 2009 ВВП на 7.1 % (Всемирный банк 2010, 131-132).

Развивающиеся страны будут нуждаться в движущей силе своих вычислений, касающихся вероятности крупных кризисов, которые происходят не из-за внутреннего неумелого руководства или даже не из-за изменения условий торговли.

Это вынудило некоторых наблюдателей утверждать, что широкая распространенность кризисов растет.

Рави Кэнбур, например, недавно написал, что “для развивающихся стран, периодические кризисы, вероятно, станут ‘новой нормой’”, вместе с “значительным уровнем социальных потрясений, над которым страна не имеет никакого контроля” (Кэнбур 2009).

В результате страны, вероятно, захотят в большей степени сосредоточиться на сокращении уязвимости от внешних потрясений и улучшении систем социальной защиты.

Некоторые страны могут быть вовлечены в процесс для того, чтобы уменьшить изменчивость движения внешнего капитала (о котором будет сказано ниже), хотя они все еще останутся уязвимыми для торговли и других каналов передачи.

В сфере социальной защиты, Кэнбур утверждает, что главным уроком кризиса является потребность в усовершенствовании этой области. Он утверждает, что социальная защита должна стать системой, а не только рядом компонентов, и эта система должна действовать задолго до того, как "ударит" кризис.

В то время как совмещение подобной системы с кризисом стало слишком поздним, Кэнбур утверждает, что она должна стать приоритетом для среднесрочного будущего.

Система должна быть гибкой, так, чтобы была возможность быстро повысить ее функциональность во время кризисов – и, не менее важно, снизить ее после кризиса, чтобы смягчить финансовые затраты (Кэнбур 2009).

Второе развивающееся изменение в мышлении, лежит в преобладающей концептуальной модели.

Стало ясным, что эффективность рынков не может считаться сама собой разумеющейся, даже в случае таких мощных, активных рынков как финансовые рынки.

Абсурдность может долгое время сохраняться в форме пузырей, и может иметь серьезные последствия на макроуровне, даже в относительно хорошо управляемых экономических системах.

Понимание этого факта уменьшит привлекательность экономических мировоззрений и политик, которые полагаются в большой степени на непогрешимости рынков.

В рамках политэкономии, вероятно, будет большое недоверие к такой политике; к сожалению, это недоверие может заблокировать не только дезинформированную политику, но также и весьма необходимые реформы.

Также, вероятно, последует большое признание достижений предыдущих 20 лет в области поведенческой экономики.

Поведенческие финансы намного лучше подходят для объяснения пузырей, чем математически изящные неоклассические модели финансов, как указал Кругман.

Но у поведенческой экономики есть значения, относящиеся к политике во многих других областях кроме финансов.

Возьмем один важный пример, поведенческая экономика подчеркнула способ фактического долгосрочного принятия решений людей, отклоняющихся от сверхрациональных, отлично информированных моделей человека экономического, и показала, что несоблюдение стандартных вариантов (особенно для изымаемого из обращения капитала), намного важнее, чем прогнозирования неоклассическими моделями.

Эти результаты имеют важные значения для составления пенсионных программ, и в особенности вопроса о том, стоит ли и каким образом полагаться на решения людей финансировать свой собственный пенсию (см., например, Бенартси и Тхалер 2007).

Ничто не говорит о том, что альтернативное, статистическое мировоззрение сможет или должно вырвать преимущество в развитии у неоклассической модели.

Достаточно недавнего опыта 1970-ых и 1980-ых и еще не увядших воспоминаний о затратах того подхода.

Арвинд Субраманиан утверждает, что было "разъединение" этих дискуссий в развитых и развивающихся странах: во многих развивающихся странах, утверждает он, идея большой государственной роли остается непривлекательной, и “там не было ни такого экзистенциального страха насчет капитализма, ни серьезных вопросов о роли рынка” (Субраманиан 2009).

Он утверждает, что это частично из-за того, что у государства все еще есть важная роль в финансовом секторе и других местах экономики, и таким образом, "проблема не в том, как компенсировать дополнительными налогами роль государства, а как продолжить уменьшать его роль в постепенной и прагматической манере, что эти страны и делали за предыдущие два десятилетия.”

Однако, модели макроэкономической политики должны быть налажены так, чтобы они смогли догнать более практично ориентированную политику периода пост-Вашингтонского консенсуса.

Один ободрительный урок от этого кризиса – важный, но временный урок – в том, что макроэкономическое управление во многих развивающихся странах стало сильнее, чем это было во время предыдущих кризисов.

В целом правительства отреагировали ответственно, предоставляя различные финансовые стимулы там, где это возможно, но не прибегая к популистским мерам, которые, в конечном счете, усилили бы кризис.

Бывший мексиканский высокопоставленный политик Сантьяго Леви утверждает, что это показатель того, что консенсус для макроэкономической стабильности стал все более укоренившимся среди высокопоставленных политиков развивающихся стран и общественности (Леви 2009).

И Международный валютный фонд одобрительно отмечает, что в Латинской Америке и странах Карибского моря – регионах, где в прошлом макроэкономическое управление плохо отреагировало на некоторые потрясения – во время этого кризиса “более сильные политические структуры продвигали гибкость и своевременную реакцию для поддержания экономической активности” (Международный валютный фонд 2009, Гл. 2).

Так же, главный экономист Всемирного банка по делам Тропической Африки, Шанта Деварьян, отмечает, что африканские правительства имеют в значительной степени предписанные “ортодоксальные ответы на неортодоксальные потрясения”, а также поддерживают и даже ускоряют программы реформ, с начала кризиса (Деварьян 2009).

В то же самое время такая сильная реакция не должна отвлекать нас от происхождения и размеров кризиса, на который эти страны были вынуждены ответить.

Вместе с опытом 1990-ых, текущий кризис должен подчеркнуть размер макроэкономических рисков, с которыми столкнулись развивающиеся страны.

Мало того, что риски являются большими, они не ограничены “бедными исполнителями”.

В середине 1990-ых, это были латиноамериканские страны, особенно успешные в повышении своей привлекательности для зарубежных инвесторов, что закончилось тем, что они пострадали от внезапных спекулятивных нападений и кризисов.

В восточноазиатском финансовом кризисе 1997-98, жертвами были страны, которые имели большой успех в развитии до момента кризиса: так называемые восточноазиатские Тигры.

В каждом случае, жертвы сделали стратегические ошибки, но наказание, по мнению многих наблюдателей, оказалось непропорционально большим.

На сегодняшний день, это как нельзя актуально. Вдобавок к отечественным кризисам страны должны больше волноваться о кризисах, пришедших от торговых и инвестиционных партнеров.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/12351/40099

Переводчики: Bomb3r