Готовый перевод "Eating Animals" by Jonathan Safran Foer / Поедая животных. Джонатан Сафран Фоер.: Storytelling

Американцы употребляют в пищу менее 25% съедобного на планете.

<b>Плоды фамильного дерева.</b>

Когда я был маленьким, я часто проводил выходные в доме своей бабушки. Когда я приезжал к ней в пятницу вечером, она отрывала меня от земли и сжимала в жарких объятиях. Когда же я уезжал в воскресенье, то снова оказывался поднятым в воздух. Только годы спустя я понял, что так она взвешивала меня.

Моя бабушка пережила войну в нищете, питаясь тем, что выбрасывали другие: сгнивший картофель, протухшее мясо, кожуру, и кусочки, которые оставались на костях и фруктовых косточках.

Поэтому она никогда не беспокоилась, когда в книжке-раскраске я выходил за линии, лишь бы купоны были вырезаны по пунктиру.А на шведских столах в отеле, пока мы воздвигали Золотых Тельцов из завтрака, она складывала сендвичи один на другой, заворачивала их в салфетку и прятала в сумку, чтобы съесть позже на ланч.

Это моя бабушка научила меня, что один чайный пакетик можно растянуть на столько кружек, сколько захочешь, и что каждая часть яблока съедобна.

Дело было не в деньгах.(Многие из тех купонов, что я вырезал, были для еды, которую она никогда бы не купила.) И не в здоровье. (Она прямо-таки умоляла меня попить Колы)

Моя бабушка никогда не занимала место за семейным столом. Даже когда уже ничего не нужно было делать: никаких супов, с которых нужно снять пенку, сковородок, в которых нужно что-нибудь перемешать или духовок, которые нужно проверить - она оставалась на кухне как неусыпный страж (или узник) башни. Насколько я могу судить, для того, чтобы получить все что нужно от еды, которую она готовила, ей не нужно было ее есть.

В лесах Европы она ела чтобы остаться в живых до следующей возможности поесть, чтобы остаться в живуых. В Америке, пятьдесят лет спустя, мы ели то, что нам нравилось. Наши тарелки наполнялись едой, купленной из прихоти, гурманской едой с завышенными ценами, едой, которая была нам не нужна. Когда истекал срок годности, мы выбрасывали ее даже не понюхав. Поедание было абсолютно беззаботным. Моя бабушка сделала такую жизнь возможной для нас. А сама не могла расслабиться.

В детстве я и мои братья считали, что наша бабушка - самый-самый лучший повар на свете. Мы буквально повторяли эти слова, когда еда только попадала на стол, и после первой ложки, и еще раз уже все съев: "Ты - самый-самый лучший повар на свете". И все же мы были достаточно просвещенным детьми, чтобы знать, что у самого-самого лучшего повара наверное было бы больше одного рецепта (цыпленок с морковкой), и что в самых-самых лучших рецептах наверное больше чем два ингридиента.

И почему мы не сомневались, когда она говорила нам, что тяжелая еда по своей природе здоровее, чем легкая еда, или что большинство питательных веществ находятся в кожуре или корочке? (Во время наших выходных поездок к ней она делала сэндвичи из корок черного хлеба из непросеянной муки.) Она научила нас тому, что животные больше тебя по размеру - полезнее для здоровья, животные меньше тебя - также полезны для здоровья, рыба (которая не является животным) - полезна для тебя, тоже она говорила и про тунца (который не рыба), и про овощи, и про фрукты, и про торты, и про печенья, и про газировку.

Нет вредной еды. Жиры полезны - все жиры, всегда, в любом количестве. Сахар очень полезен. Чем толще ребенок, тем он здоровее, особенно если это мальчик. Пообедать нужно не один раз, а все три - в 11:00, 12:30 и 15:00. Ты же всегда голоден.

На самом деле, ее цыпленок с морковкой был самым вкусным из всего, что я когда-либо ел. Но это мало зависело от того, как он был приготовлен, и даже от того, каким он был на вкус. Ее еда была такой восхитительно вкусной, просто потому что мы верили, что она восхитетельно вкусна.

... Мы заслушивались этими историями и зависели от них, так как они определяли нас. Мы были семьей,которая выбирала свои поединки мудро, и пользовалась остроумием, чтобы избавиться от плетей, и которая любила еду нашего матриархата - уважаемых женщин.

Когда жизнь человека слишком хороша, про нее и рассказать-то нечего. И я не знаю ни одного человека, о ком можно рассказать столько историй, сколько о моей бабушке: о ее таинственном детстве, о том, как она выжила, находясь на волосок от смерти, о полной потери всего, что у нее было, об иммиграции и очередной потере, о триумфе и трагедии ее ассимиляции - и хотя однажды я попробую рассказать их все своим детям, мы сами почти никогда не рассказываем их друг другу. Также мы никогда не давали ей ни одного очевидного и заслуженного прозвища. Мы называли ее Самый лучший повар.

Возможно другие ее истории слишком сложно рассказать. Или, быть может, она сама выбрала историю для себя, желая, чтобы эта история была о том, что она давала, а не о том, как выживала. А может, она выживала отдавая: история о ее взамоотношениях с едой охватывает все истории, которые могли бы быть рассказаны о ней. Еда для нее не просто еда. Это страх, достоинство, признательность, месть, радость, унижение, и, конечно, любовь. Как если бы фрукты, которые она всегда предлагала нам были бы плодами со сломанных веток нашего фамильного дерева.

Вновь возможно

Когда я узнал, что стану отцом во мне пробудились неожиданные импульсы. Я принялся за уборку дома, стал менять давно сгоревшие лампочки, мыть окна, приводить в порядок свои бумаги. Починил очки, купил пару дюжин белых носков, установил багажник на крыше своей машины, а сзади – дополнительный отсек для груза или домашних животных, впервые за последний десяток лет прошел полный медосмотр... и решил написать книгу об употреблении животных в пищу.

Отцовство стало внезапным толчком к тому путешествию, которых станет эта книга, но чемоданы я собирал чуть ли не всю свою жизнь. Когда мне было два года, во всех сказках, что родители рассказывали мне на ночь героями были животные. В мои четыре года мы взяли на лето собаку моего двоюродного брата. Однажды, я ударил ее. Мой отец сказал мне, что бить животных нехорошо. Когда мне было семь, моя золотая рыбка умерла и я оплакивал ее гибель. Оказалось, отец смыл ее в унитаз. Я сказал ему – используя менее приличные слова – что смывать животных в унитаз нехорошо. Когда мне исполнилось девять, у меня появилась нянька, которая утверждала, что не хочет причинять ничему боль.

Когда я спросил ее почему она не ест курицу со мной и моим старшим братом, она ответила просто: "Я не хочу причинять ничему боль".
"Причинять боль?" – спросил я.
"Ну, ты ведь знаешь, что курица – это курица, верно?"
Фрэнк взглянул на меня: "Мама с папой доверили этой глупой женщине своих драгоценных детей?"

Возможно в ее намерениях было обратить нас в вегетарианство, а может быть и нет. Лишь тот факт, что разговоры о мясе заставляют людей чувствовать себя загнанными в угол, не означает, что все вегетарианцы стараются пропагандировать. Однако, поскольку она была подростком, ей не хватало того рода выдержки, что так часто мешает этой истории быть рассказанной полностью. Без риторики и драматизации, она говорила о том, о чем знала. Мой брат и я смотрели друг на друга, во рту у нас были куски курицы, которой причинили боль и одновременно мы пришли к мысли: "как могло произойти, что никогда в жизни мне не приходила в голову эта мысль, и почему же никто не сказал мне раньше?". Я положил вилку на стол. Фрэнк доел свой обед, и возможно сейчас, когда я пишу эти строки, он есть курицу.

Слова няньки имели для меня смысл не только по той причине, что казались правдивыми, но еще потому что они были как бы продолжением того, что мои родители говорили мне о еде. Нехорошо причинять боль членам семьи, а также друзьям или незнакомцам. Даже мягкой мебели нельзя причинять вред. То, что я не думал об этом прежде, не значило, что животных нужно исключать из этого списка. Это лишь значило, что я ребенок, неспособный понять механизмы нашего мира. То был переломный момент, когда я понял, что мне придется изменить свою жизнь.

Но этого не вышло. Мое вегетарианство, такое горделивое и упорное поначалу, длилось несколько лет, что-то бормотало про себя, а потом тихо скончалось. Я никак не собирался реагировать на моральные правила няни, но находил способы затушевать, принизить, забыть их. В общем, я не причинял боли. В общем, я стремился все делать правильно. В общем, у меня была достаточно чистая совесть. Подайте мне курицу, я голоден.
Марк Твен сказал, что бросать курить легче всего на свете; он занимался этим много раз. Я бы добавил вегетарианство к списку простых вещей. В школе я становился вегетарианцем чаще, чем могу вспомнить, чаще всего в попытке обрести какую-то индивидуальность в мире людей, к которым эта индивидуальность, казалось, приходила без всяких усилий.

Я мечтал о слогане, чтобы украсить им бампер маминого "Вольво", о благотворительной распродаже выпечки, чтобы заполнить тягостные полчаса школьной переменки, о том, как бы ближе подобраться к сиськам женщин-активисток. (И все это время я продолжал думать о том, что нехорошо причинять боль животным). Что не значит, будто бы я отказывался от мяса. А только то, что я отказывался от него на людях.

Маятник семейной жизни продолжал качаться. Не один ужин за эти годы начинался со слов моего отца: "О каких ограничениях в диете я должен знать сегодня вечером?"
Когда я поступил в университет, я начал есть мясо с еще большей серьезностью. Не "веря в это" - что бы это ни значило - но сознательно вытесняя все сомнения из своего сознания. Я не ощущал тогда своей "идентичности". И рядом со мной не было никого, кто бы знал меня как вегетарианца, так что не было смысла в публичном притворстве или в объяснении случившейся со мной перемены. Возможно, меня расхолаживала мода на вегетарианство в кампусе - ведь мало кто захочет давать деньги уличному музыканту, чей раскрытый футляр полон купюр.

Но, когда в конце второго курса я выбрал своей специальностью философию и впервые начал всерьез изображать из себя мыслителя, я снова стал вегетарианцем. Та разновидность осознанного забвения, которая, как я полагал, была присуща поеданию мяса, была слишком парадоксальна для той интеллектуальной жизни, которую я пытался осуществить. Я думал, что жизнь может, должна и просто обязана соответствовать лекалам разума. Можете себе представить, каким я был тогда занудой.

Закончив учебу, я опять, почти на два года, вернулся к поеданию мяса - любых сортов и в любом количестве. Почему? Потому что оно было вкусным. И еще потому, что для создания привычек гораздо важнее не разум, а те истории, которые мы рассказываем себе и другим. И я придумал для себя извиняющую меня самого историю. Затем я отправился на первое свидание с женщиной, которая затем станет моей женой. И лишь несколько недель спустя мы обнаружили, что беседуем о двух удивительных вещах: о свадьбе и вегетарианстве.

Ее история с мясом была заметно похожа на мою: были вещи, в которые она верила, лежа ночью в кровати, и были решения, принятые за завтраком на следующее утро. Было мучительное, пусть даже случайное и мимолетное, чувство страха, что она занимается чем-то глубоко неправильным, и было приятие как поразительной сложности проблемы, так и простительного несовершенства человеческой природы. Как и у меня, у нее были мощные прозрения, но мощи которых, по-видимому, все же не хватало.

Люди заключают браки по множеству разных причин, но нас на этот шаг вдохновила ясная перспектива начать все заново. Наше намерение окончательно проститься с тем, что было раньше, настоятельно поощрялось ритуалом и символикой иудаизма, и самым известным элементом этого ритуала было, конечно, битье бокалов в конце свадебной церемонии. Вещи оставались такими, какими и были раньше, но отныне они станут другими. Все будет хорошо. И мы станем лучше.

поедая животных

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/12857/41736

Переводчики: NerdPunk, barebones, alex308, deadted

ccgenoa