Готовый перевод Elizabeth Haydon - "The Assassin King" / Элизабет Хэйдон - "Король - убийца": Часть Первая: Гибельный Ветер. Глава 4

Хагфорт, провинция Наварн

По необъяснимому стечению обстоятельств, в тот момент, когда Рат высадился на берег, человек, когда-то носивший то самое оскорбительное имя, находился всего в нескольких милях от него. Этот человек с тихим презрением смотрел на строение из красно-коричневого камня известного как замок Хагфорт, наблюдая за воссоединением, которое бессознательно вызывало в нём желание сплюнуть с отвращением, вложив в это тот же смысл, что несло то слово, которое когда-то было его именем.

Айск.

С тех пор как ему презрительно дали то имя, его называли и по-другому. Давным-давно он был очищен от Айска мудрым и высококвалифицированным Дающим Имя, человеком изучившим науку вибраций и манипуляций ими. Дающий Имя назвал его просто Братом, ибо Айск, по его словам, был братом всем, родня никому. Это было имя, давшее ему силу, с помощью которой он мог стать великим целителем, но вместо этого он выбрал оборотную сторону монеты, став наёмным убийцей-одиночкой.

Спустя несколько десятков лет менее квалифицированный практик той же науки дал ему новое имя, и теперь он управлял горным царством Фирболгов, той же расой монстров, которые давным-давно дали ему кличку Айск; среди них он был известен под множеством страшных и глупых прозвищ: Сверкающий Глаз, Пожиратель Земли, Безжалостный, Человек Ночи. Он едва избежал самого почётного традиционного титула, которым племена Болгов награждали вождей и военачальников, в грубом переводе звучащий как Главный Вонючка, так как фактически его нельзя было описать подобным образом, или любым другим, связанным с чувствами. В тёмных пещерах и туннелях Илорка его нельзя было увидеть, услышать и тем более учуять, если конечно он сам того не желал.

Теперь, в данный момент истории, он был известен под именем Акмед Змей, король Фирболгов.

Имя, данное ему при рождении, исчезло из истории и отовсюду, кроме самых глубоких закромов его памяти. За почти две тысячи лет он лишь единожды произнёс его, и говорил он тихо, в глубинах Земли, Дающей Имя, которая назвала его Акмедом.

Он посмотрел как эта женщина поднимается по ступеням красно-коричневого замка, пошатываясь из-за недавних родов и порывов зимнего ветра, и глубоко вздохнул. Он обернулся к сержанту, гиганту-полукровке, который на протяжении большей части его жизни был его спутником.

- Никто не смотрит. Если мы уйдём сейчас, они не заметят нашего отсутствия до тех пор пока мы уже не будем дома.

Пряча улыбку, сержант покачал головой.

- Нет, сэр, эт будет неправильно, - произнёс он, пытаясь оставаться серьёзным. - Эши просил Оя, чтоб мы ждали здеся и могли поведать ему о том, чё в лесу стряслось. Мы не должны говорить об этом до самого совета, чтобы воспоминания не попортить. - Он указал на двух молодых людей, герцога и герцогиню Наварна, держащих пищащий свёрток. - Если уж мы заговорили о свежачке, Ою думается, что мы могли бы перекусить, пока ждём. Как тебе идейка?

Акмед слегка улыбнулся.
- Ты предлагаешь нам съесть дитя Рапсодии?

- Да. Почему нет?

Улыбка исчезла с лица короля Фирболгов, когда охранники из замка подошли чтобы проводить в выделенную ему комнату.

- Потому что там даже делить нечего, - произнёс он достаточно громко, чтобы его услышали солдаты.

- Ты как всегда прав, сэр, - крикнул Грунтор вдогонку удаляющемуся Акмеду. - Мож ты дашь мне куснуть голову, а остальное тебе?

Король Фирболгов покачал головой.
- Нет, - ответил он не оборачиваясь. - Оно связано с Эши, так что вероятно по вкусу как баран. Ты же знаешь, как я ненавижу баранину.

Служанка, забравшая у детей младенца, ахнула от ужаса и поспешила прочь от двух чудовищных мужчин. А вот молодой герцог, его девятилетняя сестра и охранники, давно привыкшие к ним обоим, даже бровью не повели.

***

Когда король намерьенов впервые приказал разместить всех присутствующих по отдельности и сохранять молчание до собрания, многие были недовольны. У всех, кого лорд Гвидион обещал тотчас же принять, были неотложные дела которые надо было обсудить, ужасающие новости о которых необходимо было доложить, и все они были раздосадованы задержкой.

Все кроме сержанта Грунтора, гигантского командира Болгов, который лишь согласно кивнул и спокойно последовал за нервничающим слугой-человеком в свою комнату. Как только дверь закрылась, сержант бегло осмотрелся и, посчитав обстановку приемлемой, приступил к чистке своего личного арсенала.

Как некоторые мужчины собирали фляжки, охотничьи трофеи или наложниц, так Грунтор коллекционировал холодное оружие. Вообще-то он был куда сильнее влюблён в свою подборку лезвий, нежели большинство других коллекционеров, так как каждое было центром интересной истории, воспоминание о кровавом походе становилось ярче в отражении стали.

Когда в его расписании появлялось время, гигантский командир Болгов, наполовину Фирболг, наполовину Бенгард и семь с половиной футов мышц под кожей цвета старых синяков, вытряхивал свой патронташ, который он всегда носил за спиной, и раскладывал выбранные клинки на столе или койке, где он с любовью будет полировать их, фальшиво бубня под нос строевые песни, что он и сделал. Он нашёл время, чтобы дать имя каждому из них и потому чувствовал личную с ними связь, напоминание о старом мире, где жизнь была проще, если ни легче.

Отстёгивая массивный патронташ, он напевал про себя, скрип кожи и скрежет стали неплохо акцентировали мелодию, весёлую песню горного народа, которой он научился от своей матери Бенгарда, о мародёрстве пустынного городка.

Первое вытащенное им лезвие было одновременно самым длинным и самым коротким оружием которым он владел, наконечник на древко ласково названный Сал, сокращённо от Салют. Сал был похожим на копье оружием с секирой на конце, деревянная часть отсутствовала. Грунтор поднёс наконечник к свету от горящего в его комнате камина, наслаждаясь тем как пламя освещает застарелую кровь в канавках, высеченных в оружии временем и износом.

- Здорово, приятель, - нежно прошептал он. - Скоро те новое древко будет, прости, что так с ним задержался.

Следующий клинок, удостоившийся его внимания - Старая Сучка, шипастый, зазубренный короткий меч, получившем свое имя в честь шлюхи с жутко волосатыми ногами, с которой он был близко знаком в старом мире.
- Ну, ну, милочка, не кусайся, - пробормотал он, тщательно смазывая хищно оскалившиеся края. – Было дело я то же говорил твоей тёзке, давным-давно. Конечно, в отличие от тебя, у неё не было зубов.

С бесконечной заботой он подходил к нуждам каждого клинка, ремонтировал кожаные крепления, полировал сталь, разговаривая тихим и нежным голосом, он убаюкивал оружие, как если бы он разговаривал с маленьким ребенком. Если бы его вид, затачивающего края мечей, работающего шилом или выправляющего металлические повреждения, не был бы таким врожденно угрожающим, это послужило бы предостережением любому, кто оказался бы достаточно храбр или глуп, чтобы прервать его.

Один за другим, каждый элемент в его коллекции был терпеливо доведён до наилучшей возможной формы, сержант в равной степени был удовлетворён работой и пересмотром воспоминаний. Наконец он дошёл до последнего орудия, которое, как ему сказал намерьен первого поколения, называли трезубцем. Это были три тонких лезвия, сплавленных вместе по центру, каждое острое как бритва. Грунтору было ясно, что кроме отличной рубящей функции, длинна и острота позволяла держать противника на расстоянии, оно также могло служить для удаления с торса плоти и мышц, а если правильно, с достаточной силой применить треугольный наконечник - и того больше. Это был последний клинок, который он взял себе из старого мира, тот самый, который Акмед забрал у мёртвого солдата преследовавшего Рапсодию, и единственное оружие, которым он владел, но ни разу не использовал.

Чистка и уход за оружием помогли Грунтору упорядочить его мысли. Он не смог улучить момент во время поездки в Хагфорт из леса Гвинвуд, чтобы поговорить наедине со своим королём и лучшим другом. Акмед не издал ни звука за всю дорогу домой в карете, которая везла их вместе с Рапсодией, её мужем и новорожденным сыном, в этот замок из красно-коричневого камня, который был оплотом герцогства Наварн. Это место было первым, в котором трое из них, минус Эши, нашли истинное и без скрытого умысла гостеприимство в этом новом мире, Вирмленде, в этом месте, куда они бежали с другой стороны Времени.

Грунтору было очевидно, что назревает война. Будет ли это обычная заварушка или что-то, с чем он раньше не сталкивался, или и то и другое сразу - он был готов, даже желал битвы, чтобы снова опробовать свои силы после столь долгого отсутствия практики в качестве полевого командира. В отличие от Рапсодии, желающей мира, даже когда он нереален, и Акмеда, который вообще не верил в мирное сосуществование, Грунтора мир раздражал: это было время, когда оружие ржавело или не было наготове, когда солдаты ослабляли бдительность или тренировались без страха как стимула. Раса его матери, Бенгарды, давно приняли концепцию непрекращающейся войны, вымышленной или внутренней если так нужно, как лучшую из возможных состояний существования, ведь это означало быть всегда начеку, чувствовать общую жертвенность.

И, разумеется, веселье.

Когда он начал смазывать короткий меч по имени Люси, на его смуглом лице расплылась кривая ухмылка, и один из острых клыков показался из-за пухлых губ. Люси - меч, который он давал Рапсодии много веков назад, чтобы научить её сражаться. Она оправдала доверие своего инструктора и стала обладательницей легендарного оружия, но в сердце Грунтора до сих пор теплилось воспоминание о том, как она, почти вполовину ниже него и легче на две третьих его веса, отскакивала после своих чересчур мощных атак во время первых тренировок. Он мог прихлопнуть её как сверчка и даже башмаки бы не запачкал, но со временем он научился уважать эту женщину, признал саму её и её способности, хотя, на самом деле, никогда до конца её не понимал.

Ухмылка увяла как только он вспомнил о том, как она выглядела в последний раз: бледная, почти прозрачная из-за потери крови и физических страданий во время недавнего рождения ребёнка от мужчины в чьих венах струилась кровь дракона. Она и Акмед с трудом выбрались из под окостеневшего трупа её свёкра Ллаурона - интригана, которому Грунтор никогда не доверял пока тот был в теле человека, и трансформация в эфирную форму дракона совершенно не изменило его мнения о нём. Даже смерть Ллаурона, которая по словам Акмеда стала их спасением от неистовствовавшей драконицы Энвин, не была по мнению сержанта трагедией. Это было самое меньшее, что старик мог сделать.

Увидев её бледной и обескровленной в лесу, как она исчезла в карете своего мужа и не выходила из неё до самых ворот Хагфорта, он чувствовал себя не в своей тарелке, а к этому он не привык. С патологической тщательностью перебирая патронташ, Грунтор решил улучить момент, чтобы поговорить с ней и оценить её состояние, до того как они вновь разлучатся.

Когда в дверь постучали, он отложил в сторону оружие. Эши, верный своему слову, не заставил его долго ждать. Грунтор закинул патронташ на плечо и проследовал за охранниками по коридору туда, где, как он надеялся, состоится плодотворное планирование нехилой заварушки.

Весь в предвкушении, он напевал себе под нос весёленькую мелодию.

***

Пока Грунтор чистил своё оружие, король Болгов наблюдал за небольшими стайками замковых ласточек, которые гнездились круглый год в расщелинах и выступах высоких стен Хагфорта, и думал о прошлых потерях.

Чем выше птицы взмывали по ветру, тем ярче было их щебетание, их перекличка щекотала чувствительные нервные окончания кожи головы Акмеда. Это само по себе не было чем-то необычным; вибрации практически всего что жило или двигалось фиксировались где-то на коже короля Болгов. Паутина вен и нервов, покрывавших каждый дюйм его тела, была главным фактором в его способности ощущать добычу во время охоты и причиной раздражения в любое другое время.

Но, слушая птичьи трели, Акмед заметил один особенный музыкальный интервал, высокую вибрацию повторяющуюся каждые 8 ударов сердца, сводящую на нет всё раздражение от щебета птиц, заглушающую покалывание его кожи словно анестетик, что было почти приятно. Он узнал ощущение.

Это было то самое чувство, которое он испытывал в большинстве случаев, когда Рапсодия была поблизости.

Акмед медленно выдохнул. Какая ирония: хотя за полтора тысячелетия, что он знал Королеву намерьенов, её решения возмущали его, а простодушие и бездумный идеализм раздражали, её врождённые музыкальные вибрации прекращали пытку, которую и днём и во время сна приносила жизнь.

Стоило ему об этом подумать, как дверь открылась, и Рапсодия вошла в комнату; Акмеду не нужно было оборачиваться, чтобы это узнать, потому что боль внезапно стихла, убаюканная музыкальной вибрацией, которая сопровождала лиринку повсюду.

Он не обернулся даже тогда, когда она подошла к окну.
- Где визжащее существо? - спросил он, наблюдая за группой ласточек, которые парили над перилами балкона отдавая предпочтение тёплым восходящим потокам воздуха. - Я думал, оно неотрывно приклеилось к твоей груди.

Рапсодия усмехнулась. - Его забрал отец, - ответила она, проследив вместе с ним взглядом за тем, как птицы обогнули башню замка и скрылись из виду. - И, на самом деле, для новорожденного, он очень тихий. Но, возможно, представители твоей расы тише и будучи младенцами, и в любом другом возрасте. Малыши Дракиан вообще плачут, когда хотят есть или если им холодно? Или они выражают свои желания с таким же тихим спокойствием, которое свойственно всему взрослому поколению?

Акмед пожал плечами.
- Понятия не имею, - сухо сказал он. - Если ты помнишь, меня растили Болги, а не Дракиане. Я знаю о детях Дракиан не больше чем ты.

Он, наконец, обернулся, чтобы взглянуть на неё и вздрогнул от увиденного. Изумрудно-зелёные глаза на фоне нежно розовой кожи в оправе из золотых, словно в них запуталось солнце, волос - эта палитра была важной составляющей её прекрасного лица. Акмед, знавший Рапсодию ещё до преображения из бойкой уличной шлюхи в невозмутимую леди Альянса, знал, что лишь часть её легендарной красоты получена от первородного огня, через который она когда-то прошла, но большая часть была с ней всегда, даже в старые недобрые дни на давно сгинувшем, и ныне покоившимся на дне океана на другом конце земного шара, острове Серендаир.

Теперь же он видел перед собой совсем другую женщину. Обычно золотистая кожа Рапсодии сейчас была бледной, словно фарфор, глаза мутно-зелёные, цвета весенней травы вместо нормального оттенка листвы леса в разгар лета. Её блестящие волосы потеряли часть своего лоска, а кончики ногтей и белки глаз казались обескровленными. Она выглядела уставшей и изнурённой - что вполне логично для человека, только что пережившего тяжёлые роды и с трудом избежавшего смертельной опасности сразу после этого.

- Мне казалось, твой муж велел нам всем хранить молчание, - сказал он, вновь отворачиваясь к окну.

- Так и было. - Рапсодия подошла ближе и вложила свою крохотную ручку в его. - И я последую его совету сразу же после того, как отблагодарю тебя, снова, за то, что спас меня и моего ребёнка. У нас ещё будет возможность поговорить, но дольше я ждать не могла, не могла не сказать, насколько я благодарна за то, что у меня есть такой друг как ты, не смотря на все те ужасные вещи, что порой говорила тебе в прошлом. Надеюсь, ты простишь меня за них.

Акмед не взглянул на неё, а лишь кивнул и продолжил смотреть в окно. Рапсодия молча за ним наблюдала, но он больше не пересекался с ней взглядом, а лишь следил за порханием ласточек на тёплом зимнем ветру. Наконец, когда молчание стало тяготить, она отпустила его руку и покинула комнату, унося с собой музыкальную вибрацию вместе с тем, что ещё оставалось от более или менее хорошего настроения Акмеда.

Когда он перестал слышать отдалённое эхо её шахов по отполированному мраморному полу в коридоре за дверью, он произнёс то, что в другой жизни мог бы ей сказать.

- Я чувствую как весь мир рушится.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/13683/47243

Переводчики: rapsodia