Готовый перевод Don Delillo - Cosmopolis / Дон Делилло - Космополис: 1

Часть 1
2000 г.
Апрель.
1
Сон покидал его чаще теперь. Не раз и не два в неделю, а четыре-пять дней кряду. Почему это случилось? Что он сделал? Он не гулял по ночам до самого восхода солнца. Не было друга, которого он любил бы настолько, чтобы говорить с ним часами по телефону. Сказать было нечего. Дело не в словах, а в тишине.

Он пытался читать, чтобы заснуть, но это только больше располагало к бодрствованию. Он читал научную литературу и стихи. Ему нравились короткие стихи. Ему нравилось просто смотреть на четкие ряды букв, будто бы выжженных на бумаге. Читая стихи, он мог ощутить свое дыхание. Обычно поэзия заставляет смотреть на вещи, которые мы не привыкли замечать. Это и было притягательным в стихах, по крайней мере для него. Долгие недели он сидел по ночам в вращающейся комнате на третьем этаже своего дома, прислушиваясь к собственному дыханию - вздох за вздохом.

Однажды ночью он пытался заснуть стоя, в своей комнате для медитации, но он не был ни монахом, ни адептом, чтобы так спать. Пропустив фазу сна, он впал в транс - в безлунное спокойствие, где все силы находятся в равновесии друг с другом. Покой длился недолго - всего лишь маленькая пауза в суетливой жизни.

Решение невозможно было найти. Он пробовал успокоительные и снотворные препараты, но они вызвали у него зависимость и чувство, будто внутри все сжимается в тугую спираль. Все, что он делал, казалось мучительным и неестественным. Даже самая безобидная мысль носила оттенок беспокойства. Что же он сделал? Он не консультировался с психологом, сидя в высоком кожанном кресле. Он читал Фрейда, но с ним покончено, на очереди Эйнштейн. Ночью он читал его Теорию Относительности, на английском и немецком, но отложил книгу, лежа без единого движения, пытаясь наконец собрать силу воли, чтобы сказать слово, которое выключит свет в комнате. Но кроме шума в голове, для него ничего не существовало.

Когда придет его час, умрет не он. Умрет весь окружающий мир.

Он стоял у окна и смотрел на рассвет великого дня. Оттуда открывался чудесный вид на мосты, узкие речки, поселения на окраинах, которые издалека выглядели как простые клочки земли. И все это делилось на землю и небо, которое можно было назвать только одним словом - недосягаемое. Он не знал чего хотел. Над рекой еще стояла ночь, и пепельного цвета дым парил над трубами. Он представил, что шлюхи уже наверное исчезли из освещенных лампами уголков на улицах, другие представители устаревших профессий только только начинали работу, грузовики с продуктами выезжали из рынков, а грузовики с газетами - из погрузочных доков. Фургоны с хлебом сейчас наверное проезжают через город и несколько отставших от сумасшедшей колонны машин едут по причудливому узору из улиц, с пульсирующим тяжелым звуком, льющимся из динамиков.

Однако, самым величественным зрелищем было поднимающееся за мостом солнце. Он смотрел, как сотни чаек следовали за покачивающимся яликом вниз по реке. У чаек большое и сильное сердце. Он знал, что оно непропорционально размеру их тела. Его как-то заинтересовала анатомия птиц, и он изучил все, даже самые мелкие, подробности. У птиц полые кости. Ему понадобилось несколько часов, чтобы усвоить все это.

Он не знал чего хотел. Но потом его осенило. Он хотел постричься. Постояв еще немного у окна, он смотрел на одинокую чайку, парившую высоко в потоках воздуха, восхищаясь ею, пытаясь понять птицу, чувствуя сильный и частый стук голодного сердца этого падальщика.

Он был одет в костюм с галстуком. Костюм скрывал его слишком накаченную грудь. Ему нравилось качаться по ночам: поднимать тяжелые металлические штанги и отжиматься. Это помогало избавиться от неприятных мыслей, скопившихся в течение дня.

Он гулял по своим апартаментам, состоящим из сорока восьми комнат. Он делал так, когда чувствовал нерешительность и подавленность, прошел рядом с крытым бассейном, комнатой для игры в карты, тренажерным залом, аквариумом с акулой и проекционным залом, остановившись у клетки с борзыми собаками, немного с ними поговорив. Затем он направился в пристройку, служившую для слежения за курсом валюты и исследования финансовых отчетов.

Вопреки ожиданиям, курс иены вырос за ночь.

Он снова поднялся на жилой этаж, шагая теперь медленнее и останавливаясь в каждой комнате, запоминая каждую деталь, поглощая каждый луч и волну энергии.

Картины, висящие на стенах, были в основном красочные и состояли из геометрических фигур. Большие полотна, заполняющие комнаты и высоко висящие картины в белых тонах, вкупе с небольшим фонтаном создающие атмосферу умиротворяющего спокойствия в атриуме. Без них там царила тревожность, требующая полнейшей тишины, чтобы окружающее можно было четко увидеть и почувствовать. Это была своего рода мечеть, под сводом которой шаги были почти не слышны, а сизые голуби тихонько ворковали. Ему нравились картины, которые были непонятны для гостей. Те, которые были светлее, становились незаметными на фоне желто-зеленых мраморных плит. Старые картины внушали чувство опасности. В новых этого уже не было.

На лифте, в котором звучала музыка Сати, он доехал до мраморного холла, задумываясь об асимметрии своей простaты. Он вышел из здания, перешел улицу, и повернулся, чтобы посмотреть на здание, где он живет. Он чувствовал какую-то связь с ним. Это был 89-этажный небоскреб, в неприметной оболочке из темно-бронзового стекла. Небоскреб и человек находились на одной плоскости. Он было высотой в девятьсот футов - самое высокое жилое здание в мире - продолговатое жилище, единственным достоинством которого являлась высота. Постройка была настолько простая, что со временем становилось понятно, насколько она груба. Но небоскреб нравился ему в это время года. Ему было приятно стоять и смотреть на него, когда он чувствовал себя беспокойно, сонно и отреченно.

Ветер дул со стороны реки. Он вытащил карманный органайзер и подумал о том, как старомодно звучит слово "небоскреб". Ни одно современное строение не должно называться этим словом. Это слово принадлежало к старым, наполенным страхом, временам, к напоминающим стрелы башням, которые превратились в мифы еще задолго до его рождения. Органайзеры тоже устарели и скоро канут в небытие. Он знал, что когда-нибудь ему придется его просто выбросить.

Вид небоскреба придал ему силы и решительности. Он знал чего хочет - постричься, но он еще немного постоял среди постепенно усиливающегося шума улиц и изучал здание снаружи и изнутри. Еще одним его достоинством было то, как он едва касаясь приламливал свет, отражающийся от реки, и молча копировал контуры небесных волн. Казалось, он состоял только из углов и отражений. Он провел взглядом от самой макушки небоскреба, до основания, чувствуя какую-то общность, будто находясь по одну сторону плоскости и деля одно и то же окружение. Эта плоскость отделяла внутрь от наружи и пренадлежала ему не меньше, чем небоскребу. Однажды, принимая душ, он задумывался о плоскостях.

Он надел солнцезащитные очки. Затем снова перешел улицу, проближаясь к линии белых лимузинов. В целом там было десять машин: пять стояли у обочины, напротив небоскреба, на Первой Авеню, и еще пять выстроились в ряд на улице, пересекающей эту, в направлении к западу. С первого взгляда, машины выглядели одинаково. Но некоторые из них были на фут или два длиннее остальных, в зависимости от требований владельцев.

Водители курили и болтали, стоя на тротуаре без фуражек, но в темных костюмах. Они все были напряжены, но это можно было заметить только тогда, когда их глаза начинали блестеть, они тушили свои сигареты и принимали более официальную позу, заметив клиента издалека. А пока они продолжали свой разговор: одни говорили с акцентом, другие - без, и ждали инвестиционных банкиров, богатых землевладельцев, рисковых инвесторов, владельцев программного бизнеса, повлителей кабельного и спутникового телевидения, биржевых брокеров, газетных редакторов, или бывшего главу какого-нибудь разрушенного голодом и войной штата.

В парке на противоположной стороне улицы стоял бронзовый фонтан, с железной статуей и разноцветными копейками, лажщими на дне. Мужчина в женской одежде выгуливал семь элегантных собак.
Ему нравился тот факт, что машины были неразличимы друг от друга. Он хотел такую машину, потому что думал, что она была всего лишь теоретической моделью, невесомой, не смотря на размер. Машины были больше идеей, чем объектом для него. Но он знал, что это не так. Он говорил так чтобы произвести впечатление, но сам в это не верил. Он поверил в это только однажды. На самом деле ему нравилась эта машина, потому что она была не только большой, но в ней еще и была какая-то агрессивность и презрение к окружающему миру. Это был страшный мутант, разбивавший любой аргумент против себя вдребезги.

Главе его службы безопасности нравилась машина из-за ее анонимности.

Длинные белые лимузины стали самыми незаметными машинами в городе. Торвал, энергичный и будто бы лишенный шеи человек, чью голову, казалось, можно было спокойно снять с плеч, ждал на тротуаре.

- Куда? - спросил он.

- Мне нужно постричься.

- Президент у нас в городе.

- Неважно. Мы хотим постричься. Нам надо ехать через город.

- В нескольких дюймах отсюда мы наткнемся на митинг.

- А можно мне узнать, о каком президенте мы говорим?

- О президенте Соединенных Штатов. Будут расставлены барьеры, - сказал он, - целые улицы буквально перестанут существовать.

- Покажи мне мою машину, - сказал он мужчине.

Водитель, готовый в скором времени пробежать перед бампером и добраться до своей двери в 35 футах отсюда, держал пассажирскую дверь открытой. Там, где кончалась линия из белых лимузинов, параллельно ко входу в Японское Сообщество, расположилась еще одна линия машин - легковые автомобили, черные или синие, рядом с которыми водители ждали членов дипломатических миссий, делегатов, консулов и атташе в солнцезащитных очках.

Торвал сел впереди, рядом с водителем и разными бортовыми компьютерами, дисплеем ночного видения на нижнем ветровом стекле, отображающим обзор инфракрасной камеры на бампере машины.

Шайнер, его глава по технологии, ждал внутри машины. У него было маленькое мальчишечье лицо.
Он больше не смотрел на Шайнера. Уже три года как не смотрел. Потому что посмотрев однажды, узнешь все. Да же то, что он выглядит так, будто его костный мозг расфасован по колбам. На нем была выцветшая рубашка и джинсы. Он сидел сгорбившись так, будто мастурбирует.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/14108/46122

Переводчики: Ransom_Sp