Готовый перевод Don Delillo - Cosmopolis / Дон Делилло - Космополис: 28

Он сидел, опустив очистившуюся от мыслей голову, и чувствовал боль. Рука будто была обожжена. Она казалась отделенной от его тела, живая в собственном небольшом пространстве. Пальцы согнулись, средний - дергался. Он подумал, что чувствует, как давление падает до уровня шока. Кровь стекала с обеих сторон руки и темное пятно, похожее на след от ожога, распространялось по всей ладони.

Из-за боли ему пришлось закрыть глаза. Смысла в этом не было, хотя может смысл и был в каком-то смысле, интуиция подсказывала, что это указывает на его концентрацию, на его прямое участие в действии ослабляющих боль гормонов.

Кажется для мужчины, завернутого в свое полотенце, не оставалось ничего стоящего, о чем можно было подумать. Слова сыпались из полотенца, или звуки, и одной рукой сжимал вторую, неподвижную.

Была боль и было мучение. Он не был уверен, страдал ли сам, но точно знал, что Бенно страдает. Эрик смотрел, как он приложил холодный компресс к раненной руке. На самом деле компресс не был холодным, да и компрессом это назвать было нельзя, но между ними возникло безмолвное согласие называть это компрессом, так как само слово имело смягчающий боль эффект. Эхо от выстрела электричеством вибрировал в его запястье и предплечии.

Бенно осторожно завязал компресс, состоящий из двух связанных друг с другом платков, под больщим пальцем. В нижней части предплечья он сделал жгут из куска ткани и карандаша.

Бенно снова вернулся на свое место и начал изучать страдающего Эрика.
- Думаю, нам надо поговорить.

- Мы и так уже говорим.

- Я чувствую, что знаю тебя лучше, чем кто-либо другой. У меня иногда бывают озарения, не знаю правдивые или нет. Когда-то я по интернету смотрел как ты медитируешь. На твое лицо, на твою спокойную позу. Я не мог не смотреть. Иногда ты медитировал часами. И благодаря этому твое сердце еще больше обледенело. Я наблюдал за тобой каждую минуту. Я всматривался в тебя. Я знал тебя. И то, что ты мог сидеть в своей комнате и медитировать, а я - нет, стало еще одной причиной для моей ненависти. Комната у меня конечно была, но никогда не было такой концентрации, чтобы тренировать свой разум, очистить его, думать только об одном. А потом ты закрыл свой сайт. Когда это случилось, я был, не знаю, мертв, долгое время.

Его лицо смягчилось, на нем читалось сожаление о своих словах, насчет ненависти и бессердечности. Эрик хотел ему ответить. Но боль давила на него, как он думал, уменьшала его, целого человека. Дело было не в руке, а в мозгах, хотя и в руке тоже. Рука выглядела некротичной (?). Он подумал, что может даже уловить запах миллионов умирающих клеток.

Ему хотелось что-то сказать. Ветер подул снова, на этот раз с новой силой, поднимая пыль с разрушенных стен. В завывании ветра, в том, как он открывал и закрывал дверь, было что-то интригующее, чувство чего-то незащищенного, будто они находились не внутри, а снаружи.

- У меня асимметрия простаты, - сказал он.

Его голос был едва слышим. На полминуты повисло молчание. Он чувствовал, как субъект кропотливо изучал его. В атмосфере было что-то теплое, человеческое.

- У меня тоже, - прошептал Бенно.

Они посмотрели друг на друга. Повисла еще одна пауза.
- И что это значит?

Бенно кивал несколько сикунд. Ему нравилось просто сидеть и кивать.

- Ничего. Это ничего не значит, - сказал он, - Безобидное изменение. Не о чем беспокоится. Зачем беспокоится в твоем возрасте?

Эрик не думал, что слова, услышанные от человека в том же положении, что и он, могут даровать ему такое облегчение. Он почувствовал прилив сил. Старые проблемы и бесполезные, но почти душащие, мысли исчезли. Платки пропитались кровью. Он чувствовал умиротворение, сладкий покой окутывал его.

Он все еще держал пистолет в здоровой руке.

Бенно все сидел, завернувшись в полотенце.

- Ты должен был прислушаться к своей простате, - сказал он.

- Что?

- Ты пытался предсказать изменения иены, заимствуя схемы у природы. Да, конечно. Математические схемы годовых колец деревьев, семечек подсолнуха, сегментов галактических спиралей. Я научился этому, когда работал с батом. Мне нравился бат. Мне нравилась перекрестная гормония между природой и информацией. Ты меня этому научил. Тому, как сигналы с пульсаров (Космические источники излучений, достигающих Земли в виде периодически возникающих импульсов - прим. пер.) из далеких уголков вселенной следуют классической очередности цифр, изменения которых могут указывать на колебания конкретного курса валюты. Ты мне это показал. Как рыночные циклы могут перекрещиваться с циклом размножения саранчи и сбором пшеницы. Ты сделал эту форму анализ невероятно точной. Но при всем этом забыл кое-что.

- Что?

- Важность отклонений, вещей, которые асимметричны. Ты искал баланс, прекрасный баланс, равные части, равные стороны. Я знаю. Я знаю тебя. Но ты должен был обратить внимание на неожиданные повороты иены. К ее деформации.

- К ее отклонениям.

- Ответ был здесь, в твоем теле, в твоей простате.

Эти слова не носили в себе упрека. И Бенно возможно был прав. Что-то было в его словах. В них был сложный смысл. Может в конце концов он действительно убийца.

Он прошел около стола и приподнял платки, чтобы посмотреть на рану. Они оба смотрели. Рука затвердела как картон, вены около суставов пальцев полопались и посерели. Бенно подошел к своему железному столу и вытащил несколько бумажных салфеток. Он вернулся к столу и убрал кровавый компресс, заменив его на салфетки с обеих сторон руки. Потом он развел собственные руки, беспокойно, показывая что чего-то ждет. Салфетки прилипли к ране. Он стоял и смотрел, пока не удостоверился, что салфетки останутся на своем месте.

Несколько минут они просто сидели, смотря друг на друга. Время висело в воздухе. Бенно протянул руку через стол и взял пистолет из рук Эрика.

- Мне все еще нужно тебя пристрелить. Я собираюсь обсудить это. Но я не смогу нормально жить, если этого не сделаю.

Мир стал болью. Разум не мог найти места за ее пределами. Он мог слышать боль, пульсирующую в ладони и запястье. Снова ненадолго закрыв глаза, он почувствовал себя заключенным в темноте, но в то же время находящимся за ее пределами, на светлой наружной поверхности, на другой стороне, но пренадлежал обеим, чувствовал обе. Он был собой и видел себя.

Бенно встал и начал расхаживать по комнате. Он был обеспокоен, на его ногах не было обуви, в каждой руке он держал по пистолету. Пройдя рядом с забитыми окнами на северной стене, он перешагнул через электрические провода и перила из штукатурки и обшивочных листов.

- У тебя никогда не бывало так, что идешь через парк, находящийся за библиотекой, видишь всех этих людей, сидящих в маленьких креслах, пющих за столами на терассе после работы, слышишь их голоса, смешивающиеся в воздухе, и тебе вдруг хочется убить их всех?

Эрик задумался над этим, затем ответил:
- Нет.

Субъект нарезал круги рядом с тем, что осталось от кухни, остановившись, чтобы открыть полуоторвавшуюся доску и выглянуть на улицу. Он что-то сказал в ночь, затем продолжил свою прогулку. Он дрожал, бормоча что-то слышимое на этот раз, про сигареты, его походка была больше похожа на танец.

- У меня корейский приступ паники. Это из-за того, что я держал в себе гнев все эти годы. Но теперь все. Ты должен умереть, что бы не случилось.

- Можно сказать, мое положение изменилось в течение дня.

- У меня есть синдромы, у тебя свой Комплекс. Икар ведь тоже упал. А ты сам с собой это сделал. Сам сгорел в пламени солнца. Ты нырнешь на глубину в три с половиной фута навстречу собственной смерти. И совсем не будешь героем.

Теперь он неподвижно стоял позади Эрика и дышал.

- Даже если бы между пальцами моих ног жил грибок, который говорил бы со мной. Даже если бы грибок приказал мне убить тебя, даже тогда твоя смерть была бы оправданной, только из-за твоего положения в мире. Даже если бы у меня в мозгу жил паразит. Даже тогда. Он бы передавал мне сообщения из космоса. Даже тогда преступление было бы реальным, потому что ты человек, мысли и поступки которого отражаются на всех людях. История, которую ты так любишь, на моей стороне. Ты должен умереть, из-за твоих мыслей и поступков. Из-за твоего дома и тех денег, которые ты за него заплатил. Из-за твоих ежедневных осмотров у врача. Только за это ты уже заслуживаешь смерти. Осмотр у врача каждый день. Из-за того, сколько у тебя было и сколько ты потерял. Из-за лимузина, портящего тот воздух, который необходим людям в Бангладеше. Только из-за этого ты уже заслуживаешь смерти.

- Не смеши меня.

- Не смешить тебя.

- Ты только что все это придумал. Ты никогда, ни на секунду, не беспокоился о других людях.
Он заметил, как субъект отступил.

- Ладно. Но воздух которым ты дышишь. Только это. Мысли, которые у тебя в голове...

- Могу сказать, что за этот день мои мысли изменились. Мое положение изменилось. Имеет ли это для тебя значение? Может и не имеет.

- Не имеет. Но если бы у меня была сигарета, может быть и имело бы. Одна затяжка и мне бы уже не нужно было убивать тебя.

- На тебе действительно растет грибок, который говорит с тобой? Серьезно. Люди всякое слышат. Некоторые даже глас Господень.

Он был серьезен. Он хотел быть серьезен, слышать то, что скажет этот человек, всю историю его падения.

Бенно снова прошел около стола и грохнулся на диван. Он отложил старый револьвер и посмотрел на свой модифицированный пистолет. Может он был модифицирован, может какой-нибудь военный выбросил его пару дней назад. Он еще больше стянул с лица полотенце и нацелил пистолет на Эрика.

- В любом случае, ты уже мертв. Ты похож на кого-то, кто уже сотню, тысячу лет был мертв. Мертв, как короли, как королевская свита в пижамах, объедающаяся баранинай. Интересно, я в своей жизни вообще хоть раз использовал слово "баранина"? Оно пришло мне в голову, из ниоткуда, баранина.

Эрик пожалел, что не застрелил своих собак, борзых, до того, как уйти из дома утром. Пришло ли это ему в голову из-за жуткого предчувствия? У него была акула в тридцатифутовом танкере, с коралами и морской травой, вмонтированном в стену из песочно-стеклянных кирпичей. Он мог оставить приказы для своих помощников, чтобы те отвезли акулу к Джерсийскому пляжу и выпустили в море.

- Я хотел, чтобы ты исцелил, спас меня, - сказал Бенно.

Его глаза сияли под покровом полотенца. Опустошающий взгляд был устремлен прямо на Эрика. Но Бенно ни в чем его не обвинял. В его глазах будто проходил судебный процесс, меркли надежда и нужда.

- Я хотел, чтобы ты спас меня.

Голос был ужасающе близок. Но эту близость чувств и опыта Эрик не мог разделить. Ему стало грустно за Бенно. Какая одинокая преданность, ненависть и какое разочарование. Субъект знал его так, как никто не знал. Он сидел в ступоре, нацелив пистолет, но даже смерть, которая, как он думал, так важна для его освобождения, ничего бы не изменила. Эрик разочаровал этого преданного и недружелюбного человека, непредсказуемого человека, этого психа, и разочарует его снова. Ему пришлось отвести взгляд.

Он посмотрел на свои часы с ремешком из крокодиловой кожи, на запястье, между салфетками, прилипшими к ране, и жгутом с желтым карандашом. Но часы не показывали время. На стекле было изображение, лицо, его лицо. Это означало, что он случайно активировал электронную камеру, может когда стрелял в себя. Камера была настолько микроскопической, что ее можно было считать чистой информацией, метафизической частицой. Она работала внутри каркаса часов, собирая изображения по всей окружности и выводя их на экран.

Он повернул руку и лицо исчезло, вместо него появилось изображение проводов, свисающих с потолка. Последовал приближенный кадр, показывающий медленно движущегося жука на проводах. Увлеченный его детализированной и сияющей красотой, он начал изучать насекомое: ротовой аппарат, крылышки. Затем что-то изменилось вокруг него. Он не знал, что это могло значить. Что это могло значить? Он понял, что уже чувствовал подобное, правда слабее, не так четко. Теперь на экране было изображение тела, лежащего на полу лицом вниз.

Он почувствовал шипение крови и время остановилось.

В поле зрения не было тел. Он подумал о теле, которое видел ранее в вестибюле, но как экран мог показывать то, что находилось за пределами зоны видимости камеры.

Он посмотрел на напряженного Бенно.

Чье это было тело? Неужели все миры соединились, все возможные положения стали вдруг реальными? Он снова повернул руку, затем выпрямил ее и согнул, направляя часы в шесть разных точек, но кадр с телом мужчины оставался на экране. Он посмотрел вверх, на жука, медленно двигающегося вниз по запутанным проводам, думая, что это дерево, и направил камеру на него. Но тело с экрана так и не исчезло.

Он посмотрел на Бенно, накрыв часы здоровой рукой и подумал о жене. Он скучал по Элиз и хотело поговорить с ней, сказать, что она красивая, солгать, изменить ей, жить с ней в браке, ужинать вместе с ней, слушать, как она спрашивает о том, что сказал врач.

Посмотрев на часы он увидел кадр внутри машины скорой помощи, со всеми капельницами, который длился меньше секунды. Но эта сцена, эти обстоятельства были до боли знакомы, в каком-то внеземном смысле. Он снова накрыл часы и посмотрел на Бенно, который покачивался вперед и назад, что-то бормоча. В очередной раз посмотрев на дисплей часов, он увидел склеп, много склепов, или ячеек. Но все они были заперты. Затем он увидел, как крайняя ячейка открылась и накрыл часы рукой. Когда он снова посмотрел на часы, он увидел идентификационную бирку. Он знал, чувствовал, что будет приближенный кадр, и решил снова прикрыть часы. Но он этого не сделал. На бирке красовалось имя: Мужчина Н. Он знал, что это означало, хотя и не знал, откуда об этом узнал. Как мы узнаем что-то? Как мы узнаем, что стена, на которую смотрим, белого цвета? Что такое белый цвет? Он знал, что "Мужчиной Н." называют неопознанный труп мужчины в морге и прикрыл часы здоровой рукой.

Дерьмо. Я мертв.

Он всегда хотел стать квантовой пылью, превосходящую массу его тела, мягкую материю на костях, мышцы и жир. Ему хотелось жить за пределами возможных границ, на чипе, на диске, как информация, таким образом спасти свое сознание от пустоты.

Технология была неизбежной, или нет. Она полумифична. Для природы это был бы следующий шаг, но такого никогда бы не случилось. Странно, что это происходит сейчас, эволюционное продвижение, для которого всего лишь нужно было построить проекцию человеческой нервной системы на электронной памяти. Продление человеческой жизни до бесконечности, для корпоративного роста и инвестиций, для накопления доходов и решительных реинвестиций, было бы большим ударом по киберкапиталу.

Но его боль пересекалась с его бессмертием. Боль была решающим фактором для его самобытности, боль была слишком жизненно важна, ее нельзя было недооценивать, и к тому же, как он думал, невосприимчива, к компьютерной имитации. Вещи, которые делали его тем, кем он является, будут почти не видны в конвертированной информации, вещи, которые жили внутри его тела, в нейронах и пептидах, в височных венах, в поворотах его извращенного интеллекта. Столько всего было и прошло, вот кем он являлся: забытым вкусом молока из груди своей матери, тем, что он нюхает, это он и то, как личность превращается в отражение, которое он видит в запыленном окне, пройдя мимоходом. Наконец он узнает самого себя, непередаваемо, через свою боль. Сейчас он чувствовал усталость. Его хватка за жизнь, за материальные вещи, великие вещи, его реальные и выдуманные воспоминания, туманные зимние сумерки, все это непередаваемо, бледные ночи, когда его личность успокаивается из-за недостатка сна, маленькая бородавка на бедре, которую он чувствует каждый раз, принимая душ, весь он, и мыло, которое он использует, запах изогнутого бара заставляет его чувствовать себя тем, кем он является, потому что он знает названия ароматов, миндального крема, искривление его члена, непередаваемо, и странный зуд в области колена, и хруст в колене, когда он его сгибает, весь он, и многое другое, что нельзя перевести на какую-нибудь высшую безупречность, технологию бесконечного разума.

Он посмотрел на дальнюю стену белого цвета. Насекомое все еще спускалось по свисающим проводам. Он отвел руку с часов и посмотрел на дисплей, который продолжал показывать бирку "Мужчина Н.".

Остались следы от ферментов, старой биохимии его эго, его насыщенной личности. Он представил Кендру Хейс, свою охранницу и любовницу, обмывающую его внутренности в пальмовом вине во время церемонии бальзамирования. Ее лицо, структура костей и цвет кожи, подходили для этого. Ее лицо будто сошло с картин, висящих на стенах старой усыпальницы, зарытой под песками на четыре тысячелетия, у входа которого стоят статуи богов с собачьими головами.

Он подумал о своей главе по финансам и платонической любовнице, Джейн Мелман, тихо мастурбирующей на последей скамейке во время похорон, в шепчущей полутьме бессонницы, в темно-синем приталенном платье.

Было еще кое-что, стоящее обсуждения: он женился именно сейчас, чтобы оставить после себя вдову. Он представил свою жену, вдову, возможно с выбритой головой, решившую целый год носить одежду черного цвета, вместе с матерью и журналистами наблюдающую издалека как его хоронят в изолированной пустынной земле.

Ему хотелось, чтобы его похоронили в ядерном бомбардировщике "Блэкджек А". Нет, он не хотел, чтобы его похоронили, лучше пусть его кремируют, сожгут, а потом похоронят. Он хотел быть сожженным солнцем. Он хотел, чтобы самолет на дистанционном управлении, с его бальзамированным телом, в костюме, галстуке и тюрбане, трупами его собак, его больших русских волкодавов, на борту, набрал максимальную сверхзвуковую скорость, а потом огненным шаром разбился о пески, оставив после себя произведение искусства, искусство обожженной земли, которое будет взаимодействовать с пустыней и будет хранится под покровительством его диллера, душеприказчика и давней любовницы Диди Фэнчер, для почетного созерцания исключительных групп и просвещенных людей освобожденных от статьи 501(с) (3) налогового кодекса США.

Что сказал доктор?

Это ничего. Это нормально.

Может в конце концов он совсем не хотел такой жизни, не хотел начинать ее сначала без гроша, останавливая такси на переполненном машинами перекрестке, где тела умело поворачивались, чтобы скрыть каждую точку предела. Чего ему хотелось после смерти? Он уставился в пустое пространство, понимая, чего не хватает: хищного порыва, чувства возбуждения, которое было в нем все эти дни.

Его убийца, Ричард Шитс, сидел, лицом к нему. Он потерял в нем интерес. В его руке была боль всей его жизни, вся боль, эмоциональная и физическая, и он еще раз закрыл глаза. Это не конец. Ведь он мертв только на дисплее его часов, но все еще жив в настоящем пространстве. Жив, до той секунды, когда прозвучит выстрел.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/14108/60421

Переводчики: Ransom_Sp