Готовый перевод One Common Faith / Одна общая Вера: part 2

Заново пробуждённый интерес к религии, очевидно, далёк от достижения своего пика, как в своих явных религиозных, так и в менее определённых духовных проявлениях.

Напротив.

Это явление есть продукт исторических сил, которые уверенно наращивают мощь.

Их общий эффект должен разрушить уверенность, завещанную миру двадцатым веком, что материальное существование представляет окончательную реальность.

Самой очевидной причиной этих переоценок стала несостоятельность собственно материалистического подхода.

В течение более чем ста лет идея прогресса отождествлялась с экономическим развитием и его способностью мотивировать и направлять социальный прогресс.

Те различия во мнениях, которые существовали, не бросали вызов этому мировоззрению, а только касались концепций о способах наилучшего достижения его целей.

Его самая экстремальная форма, железная догма “научного материализма” пыталась дать иное толкование каждому аспекту истории и человеческого поведения в своих собственных узких понятиях.

Какие бы гуманитарные идеалы ни вдохновляли, возможно, некоторых его ранних сторонников, его неизбежным следствием мирового масштаба стали тоталитарные режимы, готовые использовать любые средства принуждения для регулирования жизни несчастных народов, которым довелось жить под их властью.

В качестве оправдания для этих жестокостей выдвигалась идея создания общества нового типа, которое не только избавило бы людей от нищеты, но и обеспечило полную реализацию человеческого духа.

Наконец, после восьми десятилетий наращивания безумия и зверств, это движение полностью дискредитировало себя в качестве достойного доверия пути к светлому будущему.

Другие социальные экспериментальные системы, хотя и не прибегали к бесчеловечным методам, однако черпали свою моральную и интеллектуальную силу из той же самой ограниченной концепции действительности.

Укоренялось такое представление, что так как люди действуют чрезвычайно корыстно в вопросах, имеющих отношение к их экономическому благосостоянию, строительство справедливых и преуспевающих обществ может быть обеспечено по тому или иному варианту модернизации.

Заключительные десятилетия двадцатого столетия, однако, прогнулись под возрастающим бременем доказательств противоположного: разрушение семейной жизни, рост преступности, нарушение функционирования образовательных систем, и целый список других социальных патологий, которые заставляют вспомнить мрачные слова предупреждения Бахауллы о надвигающемся состоянии человеческого общества: “Участь его будет такова, что раскрывать её сейчас неуместно и преждевременно.”

Крупицы из Писаний Бахауллы, LXI

Судьба того, что мир привык называть социально-экономическим развитием, не оставила сомнений, что даже самые идеалистические мотивы не могут исправить фундаментальные пороки материализма.

Рождённое хаосом Второй Мировой войны "развитие" стало, безусловно, самым крупным и самым амбициозным коллективным предприятием, которое человеческий род когда-либо предпринимал.

Его гуманитарная мотивация была соизмерима с его огромными материальными и технологическими инвестициями.

Спустя пятьдесят лет, хотя и сознавая внушительные выгоды, принесённые развитием, это предприятие должно быть признано, согласно его собственным стандартам, потерпевшим ошеломительную неудачу.

Не говоря о том, чтобы сократить разрыв между благосостоянием небольшой части человеческого рода, наслаждающейся выгодами современности, и состоянием широких народных масс, погрязших в безнадёжной нищете, коллективное предприятие, которое поначалу казалось таким многообещающим, беспомощно наблюдало, как разрыв этот, расширяясь, превращался в бездну.

Потребительская культура, сегодняшняя негласная наследница материалистического евангелия социального прогресса, свободна от эфемерной сущности вдохновлявших его целей.

Для незначительного меньшинства людей, которые могут их себе позволить, эти блага в высшей степени реальны и не требуют никакого дополнительного логического обоснования.

Поощряемое развалом традиционной нравственности, развитие нового мировоззрения, по существу, есть не более чем триумф животных побуждений, столь же инстинктивных и слепых, как потребность в еде, освободившаяся вдруг от наложенных на неё сверхъестественных запретов.

Его самой очевидной жертвой стал язык.

Тенденции, некогда повсеместно осуждавшиеся как аморальные, теперь превращаются в потребности социального прогресса.

Эгоизм становится похвальным коммерческим ресурсом; лживость переизобретается в облике общественной информации; различного рода извращения беззастенчиво притязают на статус гражданских свобод.

Под соответствующими эвфемизмами скупость, вожделение, леность, гордость, даже насилие приобретают не просто широкомасштабную приемлемость, но и социальную и экономическую ценность.

Ирония заключается в том, что как только из слов был выкинут смысл, его лишились и те самые материальные удобства и приобретения, ради которых истина была мимоходом принесена в жертву.

Очевидно, что ошибка материализма была не в похвальном стремлении улучшить условия жизни, а в узости мышления и необоснованной самонадеянности при определении ее миссии.

Важность как материального процветания, так и научно-технических достижений, необходимых для её осуществления – это тема, которая проходит через все писания Веры Бахаи.

Однако, как это с самого начала было неизбежно, произвольные усилия, направленные на отделение такого физического и материального благосостояния от духовного и морального развития человечества закончились потерей доверия тех самых слоёв населения, интересам которых материалистическая культура претендовала служить.

“Будь свидетелем того, как на мир обрушивается одно бедствие за другим,— предупреждает Бахаулла.—

Их болезнь уже совершенно безнадёжна, ибо истинному Врачевателю мешают применить лекарство, а на невежественных лекарей взирают благосклонно и предоставляют им полную волю».3

[3] Крупицы из Писаний Бахауллы, XVI.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/180/1683

Переводчики: wchupin, Kasum