Готовый перевод Matt Ridley - The Red Queen / Мэт Ридли Красная королева: Chapter to (THE INTELLECTUAL CHESS GAME) - Интелектуальная шахматная игра

Глава 10
Разумные шахматы
Когда бы я (кто, к сожаленью моему
Рожден средь Доверяющих Уму)
Был вольный Дух, свободный выбирать,
Чью плоть носить, какую роль играть,
Я предпочел бы обезьяной, волком стать.
Да кем угодно - только не животным,
Что так гордится разумом холодным.
О, чувства так грубы. Оно изобретет
Шестое - первых пять с презреньем отметет.
Инстинкт долой - доверимся уму,
Что ошибается раз сорок к одному.
- Джон Вильмот, "Граф Рочестер" (пер. О. Волковой).

Время действия - 300 тысяч лет назад. Место действия - недра Тихого Океана. Событие - конференция дельфинов-афалин, посвященная вопросам эволюции их собственного интеллекта. Она была проведена в акватории площадью около 12 квадратных миль, так что между докладами участники могли половить рыбу (был как раз кальмарный сезон). Сессии состояли из продолжительных речей приглашенных лекторов и последующего обсуждения на сквике - языке тихоокеанских афалин.

Пронзительно кричащие докладчики из Атлантики ночью могли слышать увековеченные переводы.

Рассматриваемый вопрос был прост. Почему у афалин мозг настолько больше, чем у других животных? Мозг афалины был вдвое большего размера, чем мозг многих других дельфинов.

Первый докладчик утверждал, что все дело в языке. Дельфинам нужен большой мозг, чтобы обеспечить им возможность удерживать в голове понятия и грамматику, с помощью которой они высказываются. Последующие комментарии были беспощадны. Теория языка ничего не объясняет, говорили комментаторы.

У китов сложный язык, и каждый дельфин знал, насколько глупыми были киты. Всего лишь за год до этого группа афалин обманом убедила старого горбатого кита напасть на своего лучшего друга, испуская монологи о вероломстве на языке горбача. Второй визгун, самец, был принят более благосклонно, поскольку утверждал, что мозг на самом деле был резултатом умственных способностей дельфина: чтобы обманывать. "Разве мы не всемирные мастера обмана и манипуляций?"- пищал он. Разве мы не проводим все свое время, планируя как обмануть друг друга в погоне за самками дельфина? Разве мы не единственный вид, в которого известны "тройственные" взаимодействия среди альянсов индивидов? Третий докладчик возразил, что все это очень похвально, но почему мы? Почему афалины? Почему не акулы или морские свинки? Был дельфин в реке Ганг, чей мозг весил лишь пятьсот граммов.

Мозг афалины весил тысячу пятьсот граммов.

Нет, возразил он, ответ содержится в факте, что из всех существ на земле у афалин была самая разнообразная и перестраиваимая диета. Они могли съесть кальмара или ловить рыбу или...

.

.

скажем так, всевозможные различные виды рыбы. Этоо разнообразие потребовало гибкости, а гибкость потребовала большого мозга, который мог бы учиться.
Последний в этот день докладчик с пренебрежением отнесся ко всем своим предшественникам. Если именно социальная сложность потребовала интеллекта, почему ни одно из наземных социальных животных не было разумным? Докладчик слышал истории о виде человекообразной обезьяны, у которой мозг был почти столь же большой, как у дельфина; на самом деле для ее размера тела он было еще больше.

Она жила группами в африканской саванне, и использовала инструменты, и добывала охотой мясо, а так же собрала растения для еды. У нее даже был своего рода язык, хотя в нем не было многообразия Писков.

Она не ела рыбу, забавно пищал он.

ОБЕЗЬЯНА, КОТОРАЯ ДОБИЛАСЬ УСПЕХА
Приблизительно 18 миллионов лет назад были десятки видов обезьян, живуших в Африке, и множество других в Азии. За последующие 15 миллионов лет большинство из них вымерло.

Марсианский зоолог, прилетевший в Африку приблизительно 3 миллиона лет назад, вероятно, заключил бы, что бесхвостые обезьяны держали путь на свалку истории, отживающая модель животного, ставшая устаревшей благодаря конкуренции с хвостатыми обезьянами.

Даже если бы он заметил, что была одна бесхвостая обезьяна, близкий родственник шимпанзе, ходившая на двух ногах совершенно вертикально, он не предсказал бы для нее большого будущего.
Для своего размера, среднего между шимпанзе и орангутаном, у держащейся прямо обезьяны, ныне известной науке как Australopithecus
afarensi, а миру как "Люси", был "нормальный" размер мозга: приблизительно четыреста кубических сантиметров - больше, чем у современного шимпанзе, меньше, чем у современного орангутана.

Его поза было особенно человекоподобной, без сомнения, но не его голова.

Если бы не странно человеческие ноги, мы могли бы без труда считать ее обезьяной.

Однако за последующие 3 миллиона лет головы ее потомков быстро увеличились в размере.

Объем мозга удвоился за первые 2 миллиона лет и почти удвоился снова за следующий миллион, достигнув тысячи четырехсот кубических сантиметров у современных людей.

Головы шимпанзе, горилл и орангутанов остались примерно как были.

Как и у другого потомка вида Люси, так называемого robust australopithecines или народа щелкунчиков, которые стали специализироваться на питании растениями.

Что вызвало внезапное и эффектное увеличение головы той одной обезьяны, от которой произошло еще так много? Почему это случалось с одной обезьяной, а не с другой? Чем можно объяснить удивительную скорость и ускорение изменений? Эти вопросы, как может показаться, не имеют никакого отношения к теме этой книги, но ответ может иметь отношение к сексу.

Если новые теории верны, эволюция большой головы человека была результатом сексуальной борьбы Красной Королевы между особями одного и того же пола.

С одной стороны, эволюцию большеголовости человеческих предков легко объяснить.

У тех, кто имел большую голову, было больше детей, чем у других.

У детей, наследовавших большие головы, поэтому головы были больше, чем у поколения их родителей.

Этот процесс, продвигаясь скачками, в некоторых местах быстрее, чем в других, в конечном счете вызвал тройное увеличение объема мозга человека.

Это, возможно, произошло только таким образом.

Но вызывает интерес, что сделало людей с большим мозгом способными родить больше детей, чем у людей с маленьким мозгом.

В конце концов, как с сожалением отметило множество различных экспертов, от Чарльза Дарвина до Ли Куан Ю, бывшего премьер-министра Сингапура, умные люди - не заметно более плодовитые производители, чем глупые.

Марсианин, путешествующий во времени, мог бы возвратиться и исследовать трех следующих друг за другом потомков австралопитека, Homo habilis, Homo erectus и так называемого архаичного Homo sapiens.

Он обнаружил бы устойчивый прогресс в размерах мозга - о котором мы столько знаем из окаменелостей - и мог бы сказать нам, как использовали умные люди свой больший мозг.

Мы можем сделать нечто подобное сегодня, просто глядя, для чего современные люди используют свой мозг. Загвоздка в том, что каждый аспект человеческого интеллекта, который считают уникально человеческим, относится также и к другим обезьянам. Очень большая часть нашего мозга используется для визуального восприятия; но вряд ли Люси внезапно понадобилось лучшее визуальное восприятие, чем ее дальним родственникам. Память, слух, обоняние, распознавание лиц, самосознание, ловкость рук - все это занимает больше места мозге человека, чем в мозге шимпанзе, и все же трудно понять, почему любое из них скорее заставит родить больше детей Люси, чем шимпанзе.

Нам нужен некоторый качественный скачок от обезьяны к человеку, некоторое различие в характере, а не в степени, которое преобразовало человеческий мозг способами, впервые сделавшими самый большой мозг самым лучшим.
Было время, когда было легко определить, что делало людей непохожими на других животных. У людей было обучение; у животных - инстинкты. Люди использовали инструменты; животные не использовали. У людей был язык; у животных не было.

У людей было сознание; у животных не было. У людей была культура; у животных не было. У людей было самосознание; у животных не было.

Постепенно эти различия сгладились или стали казаться различиями в степени, а не в качестве. Улитки обучаются. Зяблики используют инструменты.

Дельфины используют язык. Собаки сознательны. Орангутаны узнают себя в зеркале. Японские макаки передают культурные особенности. Слоны оплакивают своих умерших.
Нельзя сказать, что все животные столь же искусны, как люди, в каждой из этих задач, но вспомните, что люди были когда-то не лучше их, и все же подверглись неожиданному давлению, становясь лучше и лучше, в то время как животные - нет.

Хорошо подготовленный гуманист уже насмехается над такой софистикой. Только люди могут делать инструменты, так же как и использовать их.

Только люди могут использовать грамматику, как и словарь. Только люди могут сочувствовать, как и испытать чувства. Но это звучит странно похоже на особые оправдания.

Я считаю инстинктивное высокомерие гуманитарных наук полностью неубедительным, потому что столь многие из их оплотов уже уступили чемпионство животным. Сдавая позицию за позицией, гуманисты просто притворяются, что вовсе не пытались удержать первое место, и переопределяют отступление как тактическое. Почти все дискуссии о сознании априорно предполагают, что это - уникально человеческая особенность, тогда как заведомо очевидно для любого, кто когда-либо держал собаку, что обычная собака может мечтать, чувствовать грусть или радость и узнавать отдельных людей; называть ее бессознательным автоматом - извращение.

МИФ ОБ ОБУЧЕНИИ
В этом месте гуманист обычно отступает к своему самому укрепленному бастиону: обучению. Человек, говорит он, уникально гибок в своем поведении, приспосабливается к небоскребам, пустыням, угольным шахтам и тундре с равной легкостью. Ведь он учится намного больше, чем животные, а полагается на инстинкты гораздо меньше.

Изучение, каков этот мир, вместо того, чтобы просто прийти в него с полностью сформированной программой выживания, является лучшей стратегией, но оно требует большего мозга. Поэтому, больший мозг человека отражает отступление от инстинкта по направлению к изучению.

Примерно как все другие, кто когда-либо думал об этом, я считал такую логику безупречной, пока я не прочитал главу в книге под названием "Адаптированая психика" Леды Космидес и Джона Туби из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре.

Они задались целью бросить вызов традиционной мудрости, которая доминировала над психологией и большинством других общественных наук в течение многих десятилетий, что инстинкт и обучение - противоположные концы спектра, и что животное, которое полагается на инстинкты, не полагается на обучение и наоборот.

Это совсем не так.

Обучение предполагает гибкость,
в то время как инстинкт предполагает готовность.

Так, например, в изучении лексики
родного языка, ребенок практически бесконечно восприимчивый.

Он может узнать, что корова обозначается словом vache, или cow, или любым другим словом.

И аналогично в знании, что он должен моргнуть или увернуться, когда мяч на скорости приближается к его лицу , ребенку не нужно обладать пластичностью вообще.

Должно быть, учиться такому рефлексу было бы болезненно.

Поэтому рефлекс моргания сформирован предварительно, а словарный запас в его мозгу пластичен.
Но его не учили, что ему нужен словарный запас.

Он родился с этим и с острой жаждой изучать названия вещей.

Более того, когда он выучил слово чашка, он знал без подсказки, что это было общее название для любой целой чашки, не для ее содержимого или ее ручки, и не для определенной чашки, которую он увидел впервые, но для целого класса объектов, называемый чашками.

Без этих двух врожденных инстинктов, "предположения о цельности объекта" и "классификационного предположения", выучить язык был бы намного тяжелее.

Дети часто оказывались бы в положении исследователя из байки, который указывает на никогда-прежде-невиданное животное и говорит своему местному проводнику: " Что это?" Проводник отвечает: " Кенгуру", - что на его языке значит: "Я не знаю".

Другими словами, трудно понять, как люди могут учиться (могут быть пластичными), не разделяя предположения (не будучи подготовленными).

Старая идея, что пластичность и подготовленность были противоположностями, является явно неправильной. Психолог Уильям Джеймс утверждал столетие назад, что у человека и больше способностей к обучению, и больше инстинктов, а не больше способностей к обучению и меньше инстинктов. Он был за это высмеян, но он был прав.

Вернемся к примеру языка. Чем больше ученых изучает язык, тем больше они понимают, что чрезвычайно важные его аспекты, в первую очередь такие как грамматика и желание говорить, не изучаются с помощью подражания вообще.

Дети просто развивают язык.

Сейчас это может показаться безумным, потому что ребенок, воспитанный в изоляции, не мог бы надеялся, как Яков I, король Англии, просто вырасти говорящим на иврите.

А как бы он мог? Дети должны изучать лексику и особые правила интонации и синтаксиса, специфичные для их языка.

Верно, но почти все лингвисты теперь соглашаются с Ноамом Хомски, что есть "глубокая структура", универсальная для всех языков, и она запрограммирована в мозгу, а не изучается. Таким образом, причина, по которой все грамматики согласуются с подобной глубокой структурой (например, они используют или порядок слов, или интонацию, чтобы показать, является ли существительное объектом или субъектом) в том, что у все мозги обладают одним и тем же "языковым органом".

У детей явно есть языковой орган в их мозгу, готовом и ждущем, чтобы применить правила.

Они выводят основные правила грамматики без инструкции, задача, которая, как было показано, была не под силу компьютеру, если компьютер не был наделен некоторыми априорными знаниями.

Приблизительно с возраста полутора лет до наступающего несколько позже периода полового созревания детей влечет к изучению языка, и они способны изучить несколько языков намного легче, чем могут взрослые.

Они учатся говорить независимо от того, насколько их к этому поощряют. Детям не нужно преподавать грамматику, по крайней мере, живых языков, которые они слышат в разговорной речи; они предугадывают ее.

Они постоянно обобщают правила, изученные вопреки примерам, которые они слышат (таким как "persons gived" вместо "people gave"). Они учатся говорить таким же образом, как учатся видеть, добавляя пластичность словаря к восприимчивости мозга, который настаивает на применении правил. Мозг нужно учить, что больших животных с выменем называют коровами.

Но чтобы видеть, что корова стоит на поле, визуальная часть мозга использует ряд сложных математических фильтров изображения, получаемого им от глаза - бессознательных, врожденных и неизучаемых.

Подобным же образом, ответственная за речь часть мозга знает без обучения, что слово для большого животного с выменем, вероятно, будет вести себя грамматически как другие существительные, а не как глаголы.

Дело в том, что ничто не могло быть более "инстинктивным", чем предрасположенность учить язык. Она фактически недоступна для изучения.

Она прошита. Этому не учатся.

Она, ужасная мысль, обусловлена генетически.

И все же ничто не могло быть более пластичным, чем лексика и синтаксис, к которым эта предрасположенность применяется. Способность изучить язык, как почти все другие человеческие функции мозга, является инстинктом обучения.

Если я прав, и люди представляют собой лишь животных с большим, чем обычно, инстинктом обучения, то может показаться, что я оправдываю инстинктивное поведение.

Когда человек убивает другого человека или пытается соблазнить женщину, он лишь верен своей природе. Какая суровая, аморальная мысль.

Неужели есть более естественная основа морали в человеческой душе, чем это? Многовековые дебаты между последователями Руссо и Гоббса - являемся ли мы развращенными благородными дикарями или цивилизованными животными - упустили самое главное. Мы - инстинктивные животные, и некоторые из наших инстинктов неприглядны. Конечно, некоторые инстинкты гораздо более моральны, и огромная способность человека к альтруизму и великодушию - клей, который всегда сплачивал общество - столь же естественна, как любой эгоизм.

Однако есть также эгоистичные инстинкты.

Мужчины, например, инстинктивно намного более способны к убийству и к сексуальной распущенности, чем женщины.

Но оправдания Гоббса ни о чем не говорят, потому что инстинкты сочетаются с обучением.

Ни один из наших инстинктов не является неизбежным или непреодолимым.

Мораль вовсе не основывается на природе.

Она вовсе не предполагает, что люди представляют собой ангелов, или что вещи, которые она побуждает их делать, возникают естественным образом.

"Не убий" - это не вежливое напоминание, а жестокое предписание людям преодолеть любые инстинкты, какие у них могут быть, или предстать перед наказанием.

ВОСПИТАНИЕ - НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ ПРИРОДЫ
Характерное для Джеймса понятие, что человек обладает инстинктами изучать вещи, одним махом уничтожает всю дихотомию обучения против инстинкта, природы против воспитания, генов против окружающей среды, человеческой натуры против человеческой культуры, врожденного против приобретенного, и весь дуализм, который беспокоил исследователей мозга, начиная с Рене Декарта. Поскольку, если мозг состоит из эволюционировавших механизмов, очень специфичных и замысловато разработанных, но приспосабливаемых по содержанию, то невозможно использовать факт, что поведение легко приспосабливаемо, как признак того, что оно "культурно". Способность использовать язык является "генетической" в смысле, что она присуща генным инструкциям по сборке человеческого тела, включая детализированный аппарат овладения языком. Она также" культурна" в смысле, что лексика и синтаксис языка произвольны и осваиваются в процессе обучения. Она также связана с развитием в смысле, что аппарат овладения языком растет после рождения и использует примеры, которые видит вокруг. Только потому, что язык приобретается после рождения, не означает, что он культурен.

Зубы также приобретаются после рождения.

"Существует не больше генов агрессии, чем генов зубов мудрости",- писал Стивен Джей Гулд, подразумевая, что поведение должно быть культурным и не "биологическим".

Его аргументы, конечно, верны, но именно поэтому его выводы являются неправильными.

Зубы мудрости - не культурные артефакты; они генетически детерминированы, даже
хотя развиваются в конце юности, и даже притом, что нет ни одного гена, который, как говорят, "выращивает зубы мудрости".

Термином "ген агрессии" Гулд говорит о том, что различие между агрессивностью особи A и особи B произошло бы из-за различия в гене X. Но так же как всевозможные различия окружающей среды (такие как пища и дантисты) могут повлиять на то, что у А будут большие зубы мудрости, чем у B, так и всевозможные генетические различия (влияющие на то, как растет лицо, как тело поглощает кальций, как распределятеся последовательность зубов) могут привести к тому, что у особи А будут большие зубы мудрости, чем у особи B. Точно то же самое относится к агрессии.

Где-нибудь в нашем образовании мы легкомысленно впитываем идею, что природа (гены) и воспитание (окружающая среда) являются противоположностями, и что мы должны сделать выбор между ними. Если мы выбираем теорию о решающей роли окружающей среды, то мы признаем универсальную человеческую природу, чистую, как листок бумаги в ожидании пера культуры, и что люди поэтому способны к совершенствованию и рождаются равными. Если мы выбираем гены, то мы признаем необратимые генетические различия между расами и между индивидами.

Мы - фаталисты и сторонники элитизма.

Кто не надеялся всем ее сердцем, что генетики были неправы?
Робин Фокс, антрополог, который назвал эту дилемму спором между первородным грехом и совершенствованием человека, так описал догму о решающей роли окружающей среды:

У этой руссоистской традиции есть замечательно сильная власть над постренессанским западным воображением. Боюсь, что без нее мы станем добычей реакционных убеждений различных злодеев, от социальных дарвинистов до евгеницистов, фашистов и новых правых консерваторов. Чтобы предотвратить это злодейство, продолжается в аргументации, мы должны утверждать, что человек или от рождения нейтрален (tabula rasa) или от рождения хорош, и что плохие обстоятельства заставляют его вести себя порочно.
Хотя понятие чистой доски восходит к Джону Локку, именно в нынешнем столетии оно достигло зенита своей интеллектуальной гегемонии. Реагируя на идиотизм социальных дарвинистов и евгеницистов, ряд мыслителей сначала в социологии, затем в антропологии, и наконец в психологии решительно переложили бремя доказывания с воспитания на природу.

Пока не доказано обратное, человека нужно считать творением его культуры, а не культуру продуктом человеческой натуры.

Эмиль Дюркгейм, основатель социологии, изложил в 1895 году свое утверждение, что социология должна исходить из предположения, что люди являются чистыми досками, на которых пишет культура.

С тех пор, пожалуй, эта идея застыла в виде трех железобетонных предположений. Во-первых, все различия между культурами должны быть основаны на культуре, а не приобретены биологически; во-вторых, все, что развивается, а не появляется полностью сформированным при рождении, должно также быть усвоено в процессе обучения; в-третьих, все, что обусловлено генетически, должно быть неизменяемым.

Неудивительно, что социология беззаветно предана понятию, что ничто в человеческом поведении не является "врожденным", поскольку нечто действительно различается между культурами, действительно развивается после рождения, и явно неизменяемо.

Поэтому механизмы человеческого разума не могут быть врожденными.

Все должно быть обусловлено культурой.

Причина, по которой мужчины считают молодых женщин более сексуально привлекательными, чем старых, должна состоять в том, что их культура неуловимо учит их оказывать пристрастие молодым, а не потому, что их предки оставляли больше потомков, если они врожденно отдавали предпочтение молодым.
Следующей была очередь антропологии.

С публикацией Маргарет Мид "Совершенноление на Самоа" в 1928 году дисциплина была преобразована.

Мид утверждала, что сексуальное и культурное разнообразие, по сути, безгранично и поэтому было продуктом воспитания. Она мало что сделала, чтобы доказать преобладание воспитания - ведь эмпирическими доказательствами, которые Мид действительно предоставила, было в значительной степени, как теперь кажется, принятие желаемого за действительное - но она переложила бремя доказывания. Господствующая антропология по сей день остается преданной точке зрения, что есть только чистая человеческая натура.

Преобразование психологии было более постепенным.

Фрейд верил в универсальные ментальные свойства человека - такие как эдипов комплекс. Но его последователи стали одержимы попытками объяснить все согласно влиянию на индивида раннего детства, и фрейдизм стал возлагать вину за натуру человека на его воспитание. Скоро психологи уверовали, что даже разум взрослого был многоцелевым изучающим устройством.

Этот подход достиг своего апогея в бихевиоризме Б. Ф. Скиннера.

Он утверждал, что мозг - просто устройство для того, чтобы связать любую причину с любым результатом.

К 1950-ым, оглядываясь назад на то, что нацизм сделал от имени природы, некоторые из биологов почувствовали склонность бросить вызов тому, что заявляли их коллеги-гуманитарии. Однако неудобные факты уже появлялись.

Антропологи были не в состоянии найти разнообразие, в котором уверяла Мид.

Фрейдисты объяснили очень немногое и изменили еще меньше своей концепцией раннего воздействия.

Бихевиоризм не мог объяснить врожденные предпочтения различных видов животных в изучении различных вещей. Крысы чувствуют себя лучше в сплошных лабиринтах, чем голуби.

Неспособность социологии объяснить или выявить причины преступлений была позором.

В 1970-ых некоторые смелые социологи начали интересоваться, почему, если у других животных эволюционировали врожденные качества, люди были исключением.

Их поливали грязью влиятельные круги в сфере общественных наук и призывали возвратиться к наблюдению муравьев. Однако же вопрос, который они задали, не исчез.

Главная причина враждебности к социобиологии заключалась в том, что она, казалось, обосновывала предубеждения.

Но все же это было просто недоразумение.

Генетические теории расизма, или классизма, или любого рода -изма, не имеют ничего общего с понятием, что существует универсальная, инстинктивная человеческая натура.

Действительно, они в основном противостоят друг другу, потому что одна верит в универсальные, другая в расовые или классовые особенности.

Генетические различия принимались во внимание только потому, что дело касалось генов.

Почему такое должно происходить? Разве не возможно, чтобы гены двух индивидов были идентичны? Эмблемы, нарисованные на хвостах двух Боингов 747, зависят от авиалиний, которым принадлежат самолеты, но хвосты под ними в сущности одинаковы. Они были сделаны на одном и том же заводе из одного и того же металла. Вы же не допускаете, что, поскольку они принадлежат различным авиалиниям, они были сделаны на различных заводах.

Почему тогда мы должны допускать, что, поскольку есть различия между речью французов и англичан, у них должен быть мозг, на который гены вообще не оказывают влияния? Их мозг является продуктом генов - не различных генов, а одних и тех же.

Есть универсальный человеческий аппарат овладения языком, так же, как есть универсальная человеческая почка и универсальная структура хвоста Боинга 747.

Подумайте также о тотальных последствиях чистого энвайронментализма [теория о решающей роли окружающей среды в формировании личности - прим. пер.] Стивен Джей Гулд однажды так высмеял представления генетических детерминистов: "Если мы запрограммированы быть теми, кто мы есть, тогда наши характерные черты неизбежны. Мы можем, в лучшем случае их направлять, но не можем их изменить." Он подразумевал генетическое программирование, но та же логика применима в еще большем смысле к энвайронментальному программированию.

Несколько лет спустя Гулд написал: "Культурный детерминизм может быть не менее жесток в приписывании серьезных врожденных болезней - аутизма, например - заумным разговорам о чрезмерной родительской любви, или о недостаточной."
Если действительно мы являемся продуктом нашего воспитания (и кто может отрицать, что многое в детстве оказывает неотвратимое воздействие - доказательством служит акцент?), тогда мы были запрограммированы нашим различным воспитаниями, чтобы быть теми, кто мы есть, и мы не можем изменить это - богатый, бедный, нищий, вор [слова из детской считалочки - прим. пер].

Энвайронментальный детерминизм подобного рода, поддерживаемый большинством социологов, является столь же жестоким и ужасающим принципом, как биологический детерминизм, который они критикуют.

Правда, к счастью, в том, что мы представляем собой сложную и пластичную комбинацию их обоих. Если мы - продукт генов, все и всегда будет развиваться и сверяться по опыту с генами, как глаз учится находить границы или разум изучает свою лексику.

Если мы - продукты окружающей среды, то наш спроектированный мозг предпочитает учиться у окружающей среды.

Мы не реагируем на "маточное молочко", которым рабочая пчела кормит определенных личинок, чтобы превратить их цариц. При этом пчела не узнает, что улыбка матери является причиной для счастья.

ПСИХИЧЕСКАЯ ПРОГРАММА
Когда в 1980-ых исследователи искусственного интеллекта присоединились к разряду тех, кто исследует механизм разума, они также начали с бихевиористских предположений: что человеческий мозг, подобно компьютеру, был ассоциативным устройством.

Они быстро обнаружили, что компьютер был способен лишь на то, на что способны его программы.

Вы не мечтали бы попытаться использовать компьютер как текстовой процессор, если у вас не было программы для обработки текстов.

Таким же образом, чтобы компьютер был способен распознавать объекты, или понимать жесты, или ставить медицинский диагноз, или играть в шахматы, вы должны запрограммировать его "знаниями". Даже приверженцы "нейронных сетей" конца 1980-ых быстро признали, что их притязание создать универсальное устройство обучения-по-ассоциации было необоснованным. Нейронные сети существенно зависят от того, что им сообщили, от ответа, который был достигнут, или от закономерности, которая была обнаружена, или от того, что они были разработаны для конкретных задач, или получают непосредственные примеры, чтобы на них учиться. "Коннективисты", возлагавшие такие большие надежды на нейронные сети, угодили прямо в ловушки, в которые попали бихевиористы поколением ранее. Необученные сети коннективистов оказались неспособными даже изучить прошедшее время в английском языке.

Альтернативой коннективизму, а до него и бихевиоризму, был "когнитивный" подход, который намеревался открыть внутренние механизмы разума.

Впервые он расцвел с утверждением Ноама Хомски в "Синтаксических структурах", книге, изданной в 1957 году, что универсальные устройства обучения по ассоциации просто не могли решить проблему выведения правил грамматики из речи. Они нуждалось в механизме, оснащенном знанием о том, что искать. Лингвисты постепенно подошли к признанию аргументов Хомски. Те, что изучают человеческое зрение, тем временем, посчитали плодотворным применение "вычислительного" метода, отстаиваемого Дэвидом Марром, молодым британским ученым из Массачуссетского технологического института. Марр и Томасо Поджо систематически раскрывали математические уловки, которые мозг использовал, чтобы узнать сплошной объект в изображении, сформированном в глазу.

Например, сетчатка глаза вшита таким образом, чтобы быть особенно чувствительной к краям между контрастирующими темными и светлыми частями изображения; зрительные иллюзии доказывают, что люди используют такие края, чтобы очертить границы объектов. Эти и другие механизмы в мозге являются "врожденными" и весьма характерными для их задач, но они, вероятно, совершенствовались знакомством с примерами. Здесь нет никакого универсального индуктивного мышления.
Почти каждый ученый, изучающий язык или восприятие, теперь признает, что мозг оснащен механизмами, которые не "усваиваются" из культуры, а развиваются при знакомстве с миром; эти механизмы специализируются в интерпретации ощущаемых сигналов. Туби и Космидес утверждают, что "высшие" психические механизмы аналогичны.

В психике есть специализированные механизмы, "разработанные" эволюцией, чтобы узнавать лица, читать эмоции, быть щедрыми к некоторым детям, бояться змей, быть неравнодушными к определенным представителям противоположного пола, догадываться о настроении, догадываться о семантическом значении, овладевать грамматикой, интерпретировать социальные ситуации, ощущать подходящий дизайн инструмента для определенной работы, рассчитывать социальные обязательства, и так далее. Каждый из этих "модулей" оснащен некоторыми знаниями о мире, необходимыми, чтобы выполнять такие задачи, так же как человеческая почка разработана, чтобы фильтровать кровь.

У нас есть модули, чтобы учиться интерпретировать выражение лица - части нашего мозга учатся этому и больше ничему.

В десять недель мы предполагаем, что объекты неполы, и поэтому два объекта не могут занимать одно пространство в одно и то же время - предположение, что рисованные мультфильмы не подвергают нас никакому риску, позже будет отброшено.

Младенцы выражают удивление, когда им показывают фокусы, в которых два объекта могут занять одно и то же место.

В восемнадцать месяцев дети предполагают, что нет такой вещи как действие на расстоянии - что объект A не может быть перемещен объектом B, если они не касаются.

В том же возрасте мы проявляем больше интереса к сортировке орудий согласно их функции, а не согласно их цвету.

И эксперименты показывают, что, подобно кошкам, мы предполагаем, что любой объект, способный к самостоятельному движению, является животным - то, от чего мы только частично отучились в нашем кишащим машинами мире.

Последнее служит примером того, как много инстинктов в наших головах развилось на предположении, что мир переживает период Плейстоцена, до изобретения автомобилей. Новорожденные нью-йоркцы намного легче приобретают страх перед змеями, чем перед автомобилями, несмотря на намного большую опасность, создаваемую последними.

Их мозг просто предрасположен бояться змей.
Боязнь змей и предположение, что самостоятельное движение - признак животного, являются инстинктами, которые, вероятно, так же хорошо развиты у обезьян, как у людей. И при этом нежелание взрослых заниматься сексом с людьми, с которыми они жили детьми - инстинкт избегания инцеста - присущ исключительно человеку.

Люси не нужен был для этого больший мозг, чем собаке.

Одним из того, в чем не нуждалась Люси, была необходимость начинать с нуля и изучать мир заново в каждом поколении.

Культура не могла научить ее обнаруживать края в поле зрения; она не учила ее правилам грамматики. Она, возможно, учила ее бояться змей, но зачем об этом беспокоиться? Почему не позволить ей родиться со страхом перед змеями? Для некоторых с эволюционной точки зрения вовсе не очевидно, почему мы должны считать обучение столь важным.

Если бы обучение действительно заменяло инстинкты, а не увеличивало и тренировало их, тогда мы тратили бы половину наших жизней, заново изучая вещи, которые обезьяны знают автоматически, такие как факт, что неверные партнеры могут наставить вам рога. Зачем беспокоиться о том, чтобы их изучать? Почему бы не позволить эффекту Болдуина превратить их в инстинкты и татить немного меньше времени, занимаясь этим утомительным делом в юности? Если бы летучая мышь должна была учиться использовать свой навигационный сонар у своих родителей, вместо того, чтобы просто вырастая развивать эту способность, или кукушка должна была бы изучить дорогу в Африку зимой, вместо того, чтобы "знать" ее перед отправлением, то было бы намного больше мертвых летучих мышей и заблудившихся кукушек в каждом поколении.

Природа предпочла снабдить летучих мышей эхолокационным инстинктом, а кукушек миграционным инстинктом, потому что это более эффективно, чем заставлять их учиться.

Правда, мы учимся намного больше, чем летучие мыши и кукушки.

Мы изучаем и математику, и лексику из десятков тысяч слов, и на что похожи человеческие буквы. Но причина в том, что у нас есть инстинкты это изучать (возможно, за исключением математики), не потому, что у нас меньше инстинктов, чем у летучих мышей или кукушек.

МИФ ОБ ИЗГОТОВИТЕЛЕ ОРУДИЙ
До середины 1970-ых вопрос, почему люди нуждаются в большом мозге, тогда как другие животные нет, лишь был по-настоящему сформулирован антропологами и археологами, изучавшими кости и орудия древних людей.

Их ответ, убедительно изложенный Кеннетом Окли в 1949 году в книге под названием "Человек изготовитель орудий", состоял в том, что человек был пользователем орудий и в особенности их изготовителем, и что он развил большой мозг с этой целью. Учитывая увеличивающуюся сложность человеческих орудий на протяжении его истории, и внезапные скачки технического мастерства, которые, казалось, сопровождали каждое изменение в размерах черепа - от habilis до erectus, от erectus до sapiens, от неандертальца до современного - это имело некоторый смысл. Но здесь было две проблемы.

Во-первых, в течение 1960-ых годов были обнаружены способности животных, особенно шимпанзе, создавать и использовать орудия, что сделало довольно неприглядным основной набор орудий Homo habilis.

Во-вторых, было подозрительное предубеждение в этом вопросе.

Археологи изучают каменные орудия, потому что именно их они находят сохранившимися.

Археолог будущего через миллион лет назвал бы возраст нашего бетона, довольно обоснованно, но мог бы совсем ничего не знать о книгах, газетах, телевидении, индустрии одежды, нефтяном бизнесе, даже об автомобильной промышленности - следы которых не сохранятся.

Он мог бы предположить, что для нашей цивилизации были характерны рукопашные бои голых людей в бетонных крепостях.

Возможно, подобным же образом, эпоха неолита отличается от эпохи палеолита не набором орудий, а изобретением языка, или брака, или кумовства, или каким-то подобным нефоссилизируемым признаком. Дерево, вероятно, играло большую роль, чем камень, в человеческой жизни, однако деревянные инструменты не сохраняются.

Кроме того, сведения об орудиях вовсе не предполагают беспрерывной человеческой изобретательности и говорят о монументальном и затяжном консерватизме.

Первые каменные орудия, Олдувайская техника Homo habilis, появившаяся приблизительно 2.5 миллиона лет назад в Эфиопии, была действительно очень проста: грубо обтесанные камни.

Они едва улучшились за весь следующий миллион лет, и далекие от экспериментирования, они постепенно становились более стандартизированными. Затем они были заменены ашельской технологией Homo erectus, которая состояла из ручных топоров и каплевидных каменных инструментов.

Снова же, ничего не случалось в течение миллиона лет и более, до приблизительно 200 000 лет назад, когда произошло внезапное и неожиданное увеличение разнообразия и виртуозности орудий, примерно в то время, когда появился Homo sapiens. После этого орудия не стояли на месте. Они становились все более разнообразными и совершенными до изобретения металла. Но он был изобретен слишком поздно, чтобы объяснить большие головы; головы увеличивались начиная уже с 3 миллионов лет назад.

Инструменты, используемые erectus, было не очень трудно создать.

По-видимому, их мог сделать каждый, вот почему их делали по всей Африке.

Не было никакой изобретательности или творчества. В течение миллиона лет эти люди создавали одни и те же унылые ручные топоры, хотя их мозг были уже чрезвычайно большими по стандартам обезьяны. Очевидно, что инстинкты мануальной ловкости, восприятие формы, и воспроизведение изделия, начиная от функции и кончая формой, были полезны для этих людей, но очень неправдоподобно объяснять расширение мозга как полностью управляемое развитием этих инстинктов.
Первым конкурентом теории создателя орудий был "мужчина-охотник".

В 1960-ых, начиная с работы Раймонда Дарта, большой интерес вызывало представление, что человек был единственной обезьяной, предпочитавшей мясную диету и сделавшей охоту образом жизни. Охота, следуя этой логике, требует предусмотрительности, хитрости, координации и способности изучать навыки, например, где найти дичь и как ее добыть.

Все верно, все крайне банально. Любой, кто когда-либо видел фильм о львах, охотящихся на зебр в Серенгети, знает, насколько искусны львы в каждой из упомянутых выше задач. Они преследуют, заманивают в засаду, сотрудничают и обманывают свою добычу так старательно, как какая-нибудь группа людей.

Львам не нужен огромный мозг, так зачем он нужен нам? Мода на мужчину-охотника уступила женщине-собирательнице, но и здесь применимы подобные аргументы.

Абсолютно излишне владеть философией и языком, чтобы быть способной откапывать клубни из земли.

Бабуины делают это точно так же, как женщины.

Тем не менее, одним из наиболее потрясающих фактов, вскывшихся при крупном исследовани бушменов пустыни Намиб в 1960-ых, была огромная масса местных знаний, которыми обладают охотники-собиратели - когда и где охотиться на каждый из видов животных, как читать следы, где найти каждый из видов употребляемых в пищу растений, какого рода пища доступна после дождя, что является ядовитым, а что лекарственным.

Мелвин Коннер писал о бушменах: "Их знания дикорастущих растений и животных глубоки и достаточно полны, чтобы удивить и информировать профессиональных ботаников и зоологов". Без этих накопленных знаний для человечества было бы невозможно развить настолько богатую и разнообразную диету, поскольку результаты экспериментов методом проб и ошибок не могли быть кумулятивными, а должны были бы повторно изучаться в каждом поколении.

Мы были бы ограничены фруктами и мясом антилопы, не смея пробовать клубни, грибы, и т.п.

Удивительные симбиотические отношения между африканской птицей-медоуказчиком и людьми, когда птица приводит человека к пчелинному гнезду и затем съедает остатки меда, когда он уходит, зависят от факта, что люди по рассказам знают, что медоуказчики приведут их к меду.

Накопление и передача этого запаса знаний потребовали большой памяти и больших способностей к языку.

Следовательно, необходим был большой мозг.

Аргумент достаточно впечатляет, но снова же, он применим в равной степени к каждому всеядному существу на африканских равнинах.

Бабуины должны знать, где добыть корм, в какое время и есть ли многоножек и змей.

Шимпанзе даже ищут особое растение, листья которого могут вылечить их от заражения червями, и у них есть культурные традиции относительно того, как колоть орехи. Любое животное, чьи поколения накладываются и которое живет группами, может накопить запас знаний естественной истории, которые передавались бы простой имитацией. Эти объяснения не прошли тест примененимости только к людям.

ДЕТЕНЫШ ОБЕЗЬЯНЫ
Гуманист мог бы чувствовать себя немного расстроенным этой аргументацией.

В конце концов, у нас больший мозг, и мы его используем. Факт, что у львов и бабуинов он маленький, и они им обходятся, не означает, что нам наш мозг не помогает.

Мы обходимся им, пожалуй, лучше, чем львы и бабуины.

Мы построили города, а они нет. Мы изобрели сельское хозяйство, а они нет.

Мы колонизировали Европу во время ледникового периода, и они нет.

Мы можем жить в пустыне и сельве; они застряли на саванне.

Все же аргумент звучит еще довольно убедительно, потому что большой мозг не достается бесплатно.

У людей 18 процентов энергии, расходуемой ежедневно, тратится на управление мозгом.

Это слишком дорогое украшение, чтобы помещать его на вершине тела на случай, если оно вдруг поможет вам изобрести сельское хозяйство, так же, как половое размножение было бы слишком дорогостоящей привычкой, чтобы позволить ее себе просто на случай, если она приведет к новшеству (глава 2).

Человеческий мозг является почти столь же дорогостоящим изобретением, как половое размножение, что означает, что его преимущество должно быть столь же незамедлительным и столь же большим, как преимущество полового размножения.

По этой же причине легко отвергнуть так называемую нейтральную теорию эволюции интеллекта, которая была популяризирована в последние годы главным образом Стивеном Джей Гоулдом. Ключом к его аргументации служит понятие "неотении" - сохранение особенностей юности во взрослой жизни. Избитой истиной человеческой эволюции является то, что переход от австралопитека к Homo и от Homo habilis к Homo erectus, а от него и к Homo sapiens, предусматривал продление и замедление развития тела так, чтобы в зрелом возрасте оно все еще было похоже на ребенка.

Относительно большой череп и маленькая челюсть, стройные конечности, голая кожа, неповорачиваемый большой палец ноги, тонкие кости, даже наружные женские половые органы - мы похожи на детенышей обезьяны.

Череп детеныша шимпанзе намного больше похож на череп взрослого человека, чем череп взрослого шимпанзе или чем череп человеческого ребенка.

Превращение обезьяночеловека в человека было простым вопросом изменения генов, которые затрагивают скорость развития взрослых особенностей, поэтому к тому времени, когда мы прекращаем расти и начинаем размножаться, мы все еще довольно похожи на ребенка. "Человек рождается и остается более незрелым, и в течение более долгого периода, чем любое другое животное",- писал Эшли Монтегю в 1961 году.

Свидетельства неотении многочисленны.

Человеческие зубы прорезаются через челюсть в определенном порядке: первые моляры в возрасте шести лет, по сравнению с тремя для шимпанзе.

Данная картина является хорошим индикатором всевозможных других вещей, потому что зубы должны прорезаться в только в определенный момент относительно роста челюсти.

Холли Смит, антрополог из Мичиганского университета, нашла у двадцати одного вида приматов тесную корреляцию между возрастом, в котором прорезался первый моляр, и весом тела, продолжительностью беременности, возрастом отнимания от груди, интервалами между рождениями, половой зрелостью, продолжительностью жизни и особенно размером мозга. Поскольку она знала размер мозга ископаемых гоминид, она могла предсказать, что у Люси первый моляр прорезался в три года, и жила она до сорока, подобно шимпанзе, тогда как у типичного Homo erectus первый коренной зуб прорезался почти в пять, и жил он до пятидесяти двух.
Неотения не ограничивается человеком.

Она также является характерной особенностью некоторых видов домашних животных, особенно собак. Некоторые собаки достигают половой зрелости, все еще оставаясь на ранних фазах развития волка. У них короткие морды, висящие уши и такое поведение, которое демонстрируют волчата - подносят дичь, например. Другие, такие как овчарки, застревают в другой фазе: более длинные морды, полунастороженные уши и преследование. Третьи, такие как немецкие овчарки, страстные охотники и обладают агрессивным поведением, длинными мордами и настороженными ушами.
Но тогда как собаки действительно неотеничны, будучи похожими на волчат и размножаясь в молодом возрасте, люди своеобразны. Они, правда, похожи на детенышей обезьяны, но размножаются в преклонном возрасте.

Комбинация медленного изменения формы головы и длительного периода молодости означает, что во взрослом возрасте у них, как для обезьяны, удивительно большой мозг. Действительно, механизм, благодаря которому обезьяночеловек превратился в человека, был явно генетическим выключателем, который просто замедлил часы, связанные с развитием. Стивен Джей Гулд утверждает, что вместо того, чтобы искать адаптивное объяснение признаков, таких как язык, возможно, мы должны просто рассматривать их как "случайные", хотя и полезные, побочные эффекты неотении в достижении большого размера мозга. Если что-то столь же выдающееся как язык может быть просто продуктом большого мозга плюс культуры, тогда не нужно никаких особых объяснений, почему требуется большой мозг, потому что его преимущества очевидны!
Аргумент основан на ложной предпосылке.

Как убедительно продемонстрировали Хомски и другие, язык - одна из наиболее хорошо разработанных способностей, какую можно вообразить, и вовсе не является побочным эффектом большого мозга, это механизм с очень специфичной структурой, который развивается у детей без инструктирования. У него также есть очевидные эволюционные преимущества, как покажут недолгие размышления. Например, без такого приема как рекурсия (подчиненные фразы) становится невозможно рассказать даже самую простую историю.

По словам Стива Пинкера и Пола Блума: "Есть большая разница, можно ли попасть в отдаленную местность по тропинке, которая идет перед большим деревом, или по тропинке, перед которой стоит большое дерево. Существует большая разница, есть ли в этой местности животные, которых вы можете съесть, или животные, которые могут съесть вас". Рекурсия вполне могла бы помочь плейстоценовому человеку выжить или размножиться. Язык, приходят к выводу Пинкер и Блум, "является проектом, составленным на нейронных схемах в ответ на эволюционное давление". Это не тараторящий побочный продукт механизма мышления.
Аргументация неотении действительно имеет одно преимущество. Она показывает возможную причину того, почему человекообразные обезьяны и бабуины не следовали за человеком по пути ко все большему мозгу. Возможно, неотеническая мутация просто никогда не возникала у наших родственников приматов. Или, более заманчиво, как я объясню позже, мутация могла возникнуть, но у нее вовсе не было причин распространяться.

ВЛИЯНИЕ СПЛЕТЕН
Люди, далекие от антропологии, никогда не выражали большого почтения к созданию человеком орудий или любому другому объяснению интеллекта.

Для большинства людей преимущества интеллекта были очевидны. Он привел к увеличению обучения и уменьшению инстинктов, что означало, что поведение могло быть более адаптивным и было вознаграждено эволюцией. Мы уже видели, сколько пробоин в этом аргументе.

Обучение - тяжкий груз для индивида, в отличие от универсальных инстинктов, и в любом случае, они не являются противоположностями.

Люди - не обучающиеся обезьяны, они - умные обезьяны с множеством инстинктов и открытые для познания.

Не замечая этот логический изъян, дисциплины, рассматривающие такие предметы, особенно философия, всегда демонстрировали странное отсутствие любопытства к вопросу интеллекта в целом. Философы предполагают, что интеллект и сознание имеют очевидные преимущества, и ведут серьезные дебаты о том, что такое сознание. До 1970-ых было очень немного свидетельств, что кто-либо из них хотя бы задал очевидный эволюционный вопрос: Почему интеллект - это хорошо?
Таким образом, этот вопрос, внезапно поставленный в 1975 году двумя зоологами, работающими независимо, оказал огромное влияние.

Ричард Александр из Мичиганского университета был одним из них. В традициях Красной Королевы он выразил скептицизм относительно того, было ли то, что Чарльз Дарвин назвал "враждебными силами природы", достаточно стимулирующим противником для развитого ума.

Дело в том, что задачи, представляемые каменными инструментами или клубнями, по большей части предсказуемы.

Поколение за поколением, вырубывание орудий из каменных глыб или знание, где искать клубни, каждый раз требует одного и того же уровня мастерства. С опытом каждый раз становится легче.

Это скорее похоже на обучение езде на велосипеде; как только вы узнаете, как это делается, оно происходит естественно. Оно действительно становится "бессознательным", как будто сознательные усилия каждый раз просто не нужны.

Таким же образом, Homo erectus не нуждался в сознании, чтобы понять, что зебр все время нужно преследовать против ветра, чтобы они его не учуяли, или что клубни растут под определенными деревьями. Это далось ему так же естественно, как нам поездка на велосипеде.

Представьте себе игру в шахматы против компьютера, у которого есть только один начальный гамбит.

Это мог бы быть хороший начальный гамбит, но как только вы узнаете, как ему противостоять, вы сами можете играть один и тот же ответ, из игры в игру.

Конечно, весь смысл шахмат в том, что ваш противник может выбрать один из многих различных способов ответить на каждый шаг, который вы делаете.

Подобная логика склонила Александера предложить, что основной особенностью социального окружения, поощряющей интеллект, было присутствие других людей. Поколение за поколением, если ваша родословная линия становится умнее, их также.

Как бы быстро вы не бежали, вы остаетесь на одном и том же месте относительно них.

Люди стали экологически доминирующими в силу своих технических навыков, и это сделало людей единственными врагами людей (кроме паразитов).

"Только сами люди могли обеспечить необходимый вызов, которым объясняется их собственная эволюция,"- писал Александер: "Это верно, но шотландские мошки и африканские слоны являются "экологически доминирующими" в смысле, что они превосходят численностью или крупнее всех потенциальных врагов, однако ни те ни другие не посчитали необходимым развить способность понять теорию относительности. В любом случае, где доказательства, что Люси была экологически доминирующей? Судя по всему, ее вид был ничтожной частью фауны сухой, лесистой саванны, где она жила.

Николас Хамфри, молодой кембриджский зоолог, независимо пришел к выводу, подобному выводу Александера.

Хамфри начал очерк на эту тему с истории, как Генри Форд однажды попросил своих заместителей узнать, какие части модели "Форд Т" никогда не ломались.

Те возвратились с ответом, что никогда не ломался шкворень; поэтому Форд приказал, чтобы его делали с более низкими техническими характеристиками, чтобы экономить деньги.

"Несомненно, природа, - писал Хамфри, - как минимум столь же тщательный экономист, как Генри Форд".
Поэтому у интеллекта должно быть назначение; он не может быть дорогой роскошью.

Определив интеллект как способность "изменять поведение на основании верного вывода из фактов", Хэмфри утверждает, что использование интеллекта для практических изобретений было легко опровергаемой сомнительной идеей. "Как это ни парадоксально, технология средств существования, вместо того, чтобы требовать интеллекта, может фактически стать для него заменой". Горилла, отмечает Хэмфри, разумна по сравнению с другими животными, однако она ведет наиболее технически нетребовательную жизнь из всех возможных.

Она ест листья, которые растут в изобилии вокруг нее.

Но в жизни гориллы преобладают социальные проблемы. Подавляющее большинство ее интеллектуальных усилий растрачивается на доминирование, покорение, чтение настроения и влияние на жизни других горилл.
Подобным образом, жизнь Робинзона Крузо на необитаемом острове была технически довольно простой, говорит Хэмфри.

Появление на сцене Пятницы действительно осложнило жизнь для Крузо.

Хэмфри предположил, что человечество использует свой интеллект главным образом в социальных ситуациях.

В игру социальных интриг и противоинтриг нельзя играть, просто основываясь на накопленных знаниях, опять же как в шахматы.

Человек должен рассчитывать последствия своего собственного поведения и рассчитывать возможное поведение других. Для этого ему нужно по крайней мере некоторое представление о собственных мотивах, чтобы предположить, что приходит в голову другим в подобных ситуациях, и именно эта потребность в самопознании стимулировала увеличение сознательной осведомленности.

Как отмечал Хорас Барлоу из Кембриджского университета, вещи, которые мы осознаем, являются главным образом ментальными событиями, касающимися социальных действий. Остается бессознательным то, как мы видим, ходим, ударяем по теннисному мячу или пишем слово. Подобно воинской иерархии, сознание воздействует на "необходимость ознакомления" с политикой. "Я не могу представить исключение к правилу, что каждый осознает, о чем можно сообщить другим, и не осознает, чего сообщать нельзя".

Джон Крук, психолог, особо интересующийся восточной философией, отметил почти то же самое: "Таким образом, внимание перемещает знание в область сознания, где оно становится предметом устного формулирования и сообщается другим".

То, что описали Хэмфри и Александер, было по существу шахматной игрой Красной Королевы. Чем быстрее бежали люди - чем умнее они становились - тем больше они оставались на одном и том же месте, потому что люди, над которыми они пытались добиться психологического господства, были их собственными родственниками, потомками более умных людей из предыдущих поколений. Как выразились Пинкер и Блум: "Взаимодействие с организмом приблизительно равных умственных способностей, чьи мотивы порой явно недоброжелательны, предъявляет огромные и постоянно возрастающие требования к познавательным способностям". Если Туби и Космидес правы отонсительно ментальных модулей, то среди модулей, которые были отобраны этим умственным шахматным турниром, чтобы увеличиться в размере, был модуль психического состояния человека, позволяющий нам сформировать мнение о мыслях друг друга, вместе со средствами выражать наши собственные мысли через языковые модули.

Есть много достоверных доказательств этой идеи, если взглянуть вокруг. Сплетни - одна из самых универсальных человеческих привычек.

Никакая беседа между людьми, хорошо знающими друг друга - коллегами по работе, членами семьи, старыми друзьями - никогда надолго не задерживается на какой-либо другой теме, кроме поведения, амбиций, мотивов, слабостей и любовных романов другого отсутствующего - или присутствующего - члена группы. В этом причина, почему мыльные оперы по сути являются эффективным способом развлечения людей. "И при этом это не Западная привычка, - писал Коннер о своем опыте с представителями племени бушменов, - После двух лет с бушменами я начал думать об эпохе Плейстоцена в истории человечества (этих 3 миллионах лет, в течение которых мы эволюционировали) как об одном бесконечном марафоне сталкивающихся групп. Когда мы спали в соломенной хижине в одной из их деревень, было много ночей, когда ее тонкие стены пропускали напряженную беседу людей вокруг костра, искренние выражения чувств и споры, начинавшиеся, когда зажигались вечерние костры и продолжающиеся до рассвета". Фактически все романы и игры крутятся вокруг одних и тех же тем, даже когда маскируются под историю или приключения.

Если вы хотите понять человеческие мотивы, прочитайте Пруста, или Троллопа, или Тома Вулфа, а не Фрейда, или Пиаже, или Скиннера.

Мы одержимы разумом друг друга. "Наша интуитивная здравомыслящая психология намного превосходит любую научную психологию в масштабах и точности", - писал Дон Симонс.

Хорас Барлоу указывает, что великие литературные умы почти по определению являются умами, великими в чтении мыслей. Шекспир был намного лучшим психологом, чем Фрейд, а Джейн Остин намного лучший социолог, чем Дюркгейм. Мы умны, потому что мы - и в тех случаях, когда мы - естественные психологи.
Действительно, сами романисты поняли это первыми.

В романе Джордж Элиот "Феликс Холт, радикал", она подводит краткие итоги теории Александера-Хэмфри.
Вообразите, какой была бы игра в шахматы, если бы у всех шахматных фигур были страсти и интеллект, более или менее низкие и коварные; если бы вы были не только не уверены в пешках своего противника, но не очень уверены в своих собственных.

Вы, весьма вероятно, были бы разбиты, если бы самонадеянно полагались на ваше математическое воображение и относились бы к своим подверженным страстям пешкам с презрением. И все же эти воображаемые шахматы просты по сравнению с игрой, в которую человек должен играть против своих собратьев с другими собратьями в качестве инструментов.
Теория Александера-Хэмфри, широко известная как маккиавелианская гипотеза, кажется довольно очевидной, но она никак не могла быть выдвинута в 1960-ых, до "эгоистичной" революции в исследовании поведения или пока никто не погрузился в социологические методы, для этого потребовалось циничное представление о коммуникации животных.

До середины 1970-ых зоологи думали о коммуникации в терминах передачи информации. В интересах и отправителя, и получателя - чтобы сообщение было ясными, правдивым, и информативными.

Но, как выразился лорд Маколей: "целью ораторского искусства как такового является не правда, а убеждение". В 1978 году Ричард Докинз и Джон Кребс подчеркивали, что животные используют коммуникацию, главным образом чтобы манипулировать друг другом, а не передавать информацию. Самец птицы поет долго и убедительно, чтобы склонить самку к спариванию с ним или чтобы конкурент освободил его территорию. Если бы он просто передавал информацию, то ему не нужно было бы делать песню столь замысловатой. Коммуникация животных, утверждали Докинз и Кребс, больше похожа на человеческую рекламу, чем на расписание полетов авиалинии. Даже наиболее взаимовыгодная коммуникация, такая как между матерью и ребенком, является чистой манипуляцией, о чем знает любая мать, которая была разбужена ночью отчаянно орущим младенцем, которому просто нужна компания. Как только ученые начали думать таким образом, они увидели социальную жизнь животных в совершенно новом свете.

Одно из самых поразительных доказательств роли обмана в коммуникации получено из экспериментов, проведенных Ледою Космидес в Стэнфордском университете и Гердом Гигеренцером с коллегами в Зальцбургском университете. Есть простая логическая задача, названная тестом Вейсона, с которым люди с трудом справляются. Он состоит из четырех карт, помещенных в столе. На каждой карте есть буква с одной стороны и цифра с другой.

В настоящее время карты показывают следующее: D, F, 3, 7.

Ваша задача состоит в том, чтобы перевернуть только те карты, которые вам нужны, чтобы доказать, истинно или ложно следующее правило: если взять карту с D на одной стороне, то на другой стороне у нее будет 3.

При проведении этого теста менее четверти стэнфордских студентов угадали правильно, средний показатель.

(Правильный ответ, между прочим, D и 7).

Но было известно в течение многих лет, что люди намного лучше справляются с тестом Вейсона, если он представлен по-другому.

Например, задача может быть поставлена следующим образом: "Вы - вышибала в бостонском баре, и вы потеряете свою работу, если не обеспечите выполнение следующего закона. Если человек пьет пиво, то ему должно быть больше двадцати лет". Карты теперь гласят: "пьет пиво, пьет кока-колу, двадцать пять лет, шестнадцать лет". Теперь три четверти студентов получают правильный ответ. Переверните карты, обозначенные "пьет пиво" и "шестнадцать лет".

Но задача логически аналогична первой. Возможно, более знакомая обстановка бостонского бара помогает людям добиться большего успеха, но другие столь же знакомые примеры выявляют плохие результаты. Тайна, почему некоторые тесты Весона легче, чем другие, оказалось, была одной из трудных загадок психологии.

Космидес и Гигеренцер решили эту загадку.

Если закон, выполнение которого вы обеспечиваете, не является общественным договором, проблема является трудной - хотя ее логика проста; но если это - общественный договор, как в примере с пьющими пиво, тогда она легка.

В одном из экспериментов Гигеренцера люди хорошо обеспечивали соблюдение правила: "Если вы получаете пенсию, то вы должны были проработать здесь десять лет", желая выяснить, что было на обратной стороне карт "работал здесь восемь лет" и "получает пенсию" - пока им говорили, что они были работодателем.

Но если им говорили, что они были служащими и все еще устанавливали то же самое правило, они переворачивали карты, "работал здесь в течение двенадцати лет" и "не получает пенсию", как будто ища обманывающих работодателей - даже при том, что логика явно подразумевает, что обманывающие работодатели не нарушают правило.

Проведя длинную серию экспериментов, Космидес и Гигеренцер доказали, что люди просто не рассматривают эти задачи как предметы логики вообще. Они их рассматривают как общественный договор и ищут обман. Человеческий разум, возможно, не очень приспособлен для логики вообще, заключили они, но хорошо приспособлен для оценки справедливости общественных договоров и искренности социальных предложений. Это недоверчивый макиавеллианский мир.
Ричард Бирн и Эндрю Уайтен из Сент-Андрусского университета изучали бабуинов в Восточной Африке и засвидетельствовали инцидент, в котором Пол, молодой бабуин, видел, как взрослая самка, Мел, нашла большой корень. Он оглянулся и затем издал пронзительный крик.

Крик привлек мать бабуина, которая "предположила", что Мел только что украла пищу у ее детеныша или угрожала ему каким-то образом, и прогнала Мел. Пол съел корень. Эта часть социальной манипуляции молодого бабуина потребовала некоторого интеллекта: знания, что на его крик придет мать, догадки, что она может в этом случае "предположить" и предсказания, что это приведет к тому, что Пол получит пищу. Он также использовал интеллект для обмана.

Затем Бирн и Уайтен предположили, что привычка к рассчитанному обману распространена у людей, иногда встречается у шимпанзе, редка у бабуинов и фактически неизвестна у других животных.

Обман и обнаружение обмана тогда были бы первоначальной причиной интеллекта.

Они предположили, что большие человекообразные обезьяны приобретали уникальную способность воображать альтернативные возможные миры в качестве средства обмана.

Роберт Триверс утверждал, что чтобы хорошо обманывать, животное должно обмануть себя, и эта особенность заниматься самообманом является искаженной системой перенесения сознательной психической деятельности в бессознательную. Поэтому обман служит причиной изобретения подсознания.

Однако описание Бирном и Уайтеном случая с бабуином подходит к самой сути вопроса, что не в порядке с макиавеллианской теорией. Это относится к любому социальному виду. Например, когда вы читаете какие-нибудь истории из жизни отряда шимпанзе, "интриги" печально предсказуемы для человеческих ушей.

В отчете Джейн Гудолл о карьере успешного самца Гоблина, мы наблюдаем раннее и уверенное восхождение Гоблина по иерархии, как он бросает вызов и побеждает сначала каждую из самок в отряде, а затем одного за другим самцов: Хэмфри, Джомео, Шерри, Сатана и Эвереда.
Только Фиган [альфа-самец] был исключением. Более того, именно его отношения с Фиганом позволили ему бросить вызов этим старшим и более опытным самцам. Он почти никогда не делал этого, если рядом не было Фигана.

[Человеческому читателю поразительно ясно, что затем последовало.]
Некоторое время мы ожидали, что Гоблин нападет на Фигана. Действительно, я все еще озадачен, почему Фиган, столь социально искушенный во всех других отношениях, не мог предсказать неизбежные последствия своей поддержки Гоблина.
У этого сюжета есть несколько неожиданных поворотов, но мы не удивились; Фиган в скором времени был повержен. Макиавелли, по крайней мере, предостерегал своего принца. Брут и Кассий были очень осторожны, чтобы скрыть их заговор от Юлия Цезаря; они никогда, возможно, не осуществили бы убийство, если бы их открытое стремление было настолько очевидным. Даже не самый ослепленный властью человеческий диктатор был бы захвачен врасплох, как Фиган. Конечно это только доказывает, что люди умнее, чем шимпанзе, что не слишком удивительно, но решительно встает вопрос, почему? Если бы у Фигана был больший мозг, то он, возможно, видел, к чему все шло. Поэтому эволюционное давление, которое рассматривал Ник Хэмфри - чтобы становиться все лучше и лучше при решении социальных задач, читая мысли и
предскаывая реакции - было также направлено у шимпанзе и бабуинов на то, чтобы оставаться всегда начеку.

Как выразился Джеффри Миллер, психолог из Стэнфордского университета: "Все обезьяны демонстрируют сложное поведение, изобилующее общением, манипуляциями, обманом, и долгосрочными взаимоотношениями; отбор на макиавеллианский интеллект, основанный на такой социальной сложности, должен, снова же, предсказывать намного больший мозг у других обезьян, чем тот, что мы наблюдаем".
Было несколько ответов на эту загадку, ни один из которых не является вполене убедительным.

Первым был собственный ответ Хэмфри, что человеческое общество более сложно, чем общество обезьян, потому что оно нуждается в "политехнической школе", где молодые люди могут изучать практические навыки своего вида.

Это кажется мне просто отступлением к теории изготовителя орудий. Вторым - предложение, что создание союза среди неродственных людей было ключом к успеху у человека, и что эти трудности значительно увеличивает выигрыш от интеллекта. На это есть ответ. А как же дельфины? Возрастают свидетельства, что социум дельфинов основан на непостоянных союзах самцов и самок, так Ричард Коннор, например, наблюдал пару самцов, которые нападали на небольшую группу других самцов, похитивших способную к зачатию самку из ее группы.

Вместо того, чтобы бороться с ними за самку, пара ушла и нашла нескольких союзников, вернулась, и обладая численным превосходством, украла самку у первой группы. Даже у шимпанзе рост положения самца до разряда альфа и срок его пребывания там определен его способностью располагать лояльностью союзников.

Таким образом, теория союза снова кажется слишком расплывчатой, чтобы объяснить внезапное увеличение человеческого интеллекта.

Кроме того, как и большинство этих теорий, она объясняет язык, тактическое мышление, социальный обмен, и т.п., но она не объясняет некоторые вещи, которым люди посвящают большую часть своей умственной энергии: музыку и юмор, например.
ОСТРОУМИЕ И СЕКСУАЛЬНОСТЬ
По крайней мере, теория Макиавелли предполагает соперника для человеческого мозга, который равен ему, каким бы умным он ни становился. Немногим из моих читателей нужно напоминать о жестокости, которую могут продемонстрировать люди, когда преследуют личные интересы. Нет такого понятия как достаточно умный, так же как нет такого понятия как достаточно хорошо играющий в шахматы.

Или вы побеждаете, или нет. Если победа настраивает против вас все лучшего противника, что и происходит в эволюционном турнире поколение за поколением, то давление, чтобы становиться все лучше и лучше, никогда не ослабевает.

Путь, которым мозг людей становился все больше ускоряющимся темпом, предполагает, что некоторые из таких внутривидовых гонок вооружений работают.
Так утверждает Джеффри Миллер. После обнаружения несостоятельности общепринятых теорий об интеллекте, он повернул в неожиданном направлении.

Я полагаю, что кора головного мозга не является устройством, в основном или исключительно предназначенным для создания орудий, ходьбы на двух ногах, использования огня, войны, охоты, собирательства, или избегания хищников саванны. Ни одна из этих постулируемых функций не может объяснить его взрывное развитие в нашей родословной, а не у других близкородственных видов...

Кора головного мозга в основнм представляет собой устройство ухаживания, чтобы привлекать и удерживать сексуальных партнеров. Ее особая эволюционная функция - стимулировать и поддерживать других людей, и оценивать попытки стимулирования других.

Единственный путь, полагает он, который мог бы внезапно и своенравно поспособствовать достаточному эволюционному давлению у одного вида, чтобы увеличить орган далеко за пределы его нормального размера - это половой отбор.

Так же, как пава довольствуется ничем иным, как блистательной на вид демонстрацией оперения павлина, я постулирую, что самцы и самки гоминид стали довольствоваться ничем иным, как психологически блистательными, очаровательными, красноречивыми, интересными компаньонами.

Использование павлина Миллера является преднамеренным. Везде, где еще в животном мире мы находим очень подчеркнутые и увеличенные украшения, мы способны объяснить их неудержимым эффектом "красивых сыновей" Фишера - интенсивным половым отбором (или столь же сильным эффектом "хороших генов", как описано в главе 5).Половой отбор, как мы видели, очень отличается от естественного отбора по своему воздействию, поскольку он не решает проблему выживания, он ее усугубляет. Выбор самок заставляет хвосты павлинов становиться более длинными, пока они не становятся бременем - затем требует, чтобы они становились еще более длинными. Миллер использовал неправильное слово. Павы никогда не довольствуются. Итак, найдя силу, вызывающую экспоненциальное изменение украшений, кажется неправильным не рассмотреть ее, пытаясь объяснить экспоненциальное увеличение мозга.
Миллер представляет некоторые косвенные доказательства своей точки зрения. Исследования неизменно помещают интеллект, чувство юмора, творческий потенциал и интересные личные свойства выше даже таких вещей как богатство и красота в списках желательных особенностей обоих полов.

Однако эти особенности не могут полностью предсказывать молодость, статус, плодовитость или родительские способности, поэтому эволюционисты склонны их игнорировать - но они там, прямо на вершине списка. Так же, как хвост павлина не является показателем его отцовских способностей, но деспотичная мода наказывает тех, кто прекращает ее уважать, так же, полагает Миллер, мужчины и женщины не осмелились сойти с беговой дорожки отбора самой остроумной, самой творческой и красноречивой особы, годной для спаривания.

(Заметьте, что обычный "интеллект", измеряемый при исследрваниях - не то, о чем он говорит).

Аналогично, манера, в которой половой отбор своенравно цепляется за существующие ранее перцепционные пристрастия, согласуется с фактом, что обезьяны являются по своей природе "любопытными, игривыми, очень надоедливыми и тонко чувствуют притворство".

Миллер полагает, что, чтобы сохранить мужа в течение времени, достаточного, чтобы помочь вырастить ребенка, женщины должны были быть настолько разнообразными и творческими в своем поведении, насколько это возможно, что он назвал эффектом Шехерезады в честь аравийской рассказчицы, которая очаровала султана 1 001 рассказом так, чтобы он не покинул (и не казнил) ее ради другой куртизанки.

То же самое относится к мужчинам, которые хотели привлечь женщин, что Миллер называет эффектом Диониса в честь греческого бога танцев, музыки, опьянения, и обольщения. Он мог также назвать его эффектом Мика Джаггера; однажды он признался мне, что не мог понять, что сделало напыщенную рок-звезду средних лет настолько привлекательным для женщин.

По этому поводу Дон Симонс отметил, что вожди племен являлись и одаренными ораторами, и очень многобрачными мужчинами.

Миллер отмечает, что чем больше становился мозг, тем более необходимыми были долговременные брачные узы.

Человеческий младенец рождается беспомощным и недозрелым.

Если бы он был столь же развитым при рождении, как обезьяна, то он был бы в матке двадцать один месяц.

Но человеческий таз просто неспособен произвести на свет ребенка с большой головой, поэтому он рождается в девять месяцев и считается беспомощным, внешним зародышем в течение следующего года, даже не начинающим ходить, пока не достигнет возраста, когда ожидался бы его приход в мир.

Эта беспомощность также увеличивает давление на женщин, чтобы те держали рядом мужчин, способных помочь накормить их при вынашивании ребенка - эффект Шехерезады.

Миллер считает, что обычно высказываемое возражение на эффект Шехерезады состоит в том, что большинство людей не остроумны и не изобретательны, а скучны и предсказуемы.

Довольно правильно, но по сравнению с кем? Наши стандарты того, что принимать во внимание, если Миллер прав, эволюционировали с такой скоростью, как и наше остроумие. "Я думаю, что читателям мужского пола трудно представить, что некоторые самки гоминид четырех фута высотой, полуволосатые, с плоской грудью, более сексуальны, чем схожие с ними гоминиды", - писал Миллер в письме ко мне (имея в виду "Люси") .

Мы избалованы, потому что половой отбор уже вел нас до настоящего времени, поэтому трудно оценить, как любую пройденную нами точку можно считать усовершенствованием. На нас решительно наводят скуку черты, которые полмиллиона лет назад считалсь бы непреодолимо сексуальными.

Теория Миллера обращает внимание на некоторые факты, которые остались необъясненными в других теориях, а именно, что танцы, музыка, юмор и сексуальная прелюдия являются особенностями, уникальными для людей. Согласно логике Туби-Космидес, мы не можем утверждать, что это - всего лишь культурные привычки, навязанные нам обществом.

Явное желание слушать ритмичные мелодии или способность осторумия вызывать у нас смех развивается врожденно. По мнению Миллера, мы отмечаем, что они характеризуются манией новизны и виртуозности, и очень практикуются молодёжью. От Битломании до Мадонны (и обратно к Орфею), сексуальное обаяние молодежи с музыкальным творческим потенциалом было очевидно.

Это общечеловеческое свойство.

Крайне важно для теории Миллера, что люди особо избирательны в выборе супруга. Действительно, среди обезьян люди уникальны в том, что оба пола чрезвычайно разборчивы. Самка гориллы рада спариться с любым, кому бы ни "принадлежал" ее гарем. Самец гориллы спарится с любой эстральной самкой , которую может найти. Самка шимпанзе стремится спариться со многими различными самцами в отряде.

Самец шимпанзе спарится с любой самкой в период течки. Но женщины очень разборчивы относительно мужчин, с которыми они сочетаются браком. Точно так же и мужчины. Правда, их легко склонить лечь в постель с красивой молодой женщиной - но именно в этом и дело. Большинство женщин не молоды и не красивы, и при этом они не пытаются обольстить незнакомых мужчин. Трудно переоценить, как необычны люди в этом отношении. Самцы некоторых моногамных видов птиц, таких как различные голуби, действительно заботятся о том, чтобы тщательно выбрать самку, но у многих других птиц самцы рады завести короткий роман с любой случайной самкой, как демонстрируют доказательства теории соревнования спермы (глава 7).

Хотя он может предпочитать разнообразие больше, чем самки, мужчина - крайне сексуально разборчив среди самцов.
Избирательность одного или другого пола является предпосылкой полового отбора.

И, как я утверждал в предыдущих главах, дело не только в этом.

Это почти неизменный предсказатель полового отбора. Неконтролируемого процесса "красивых сыновей" Фишера и эффекта "хороших генов" Захави-Гамильтона просто нельзя избежать, как только тот или иной пол будет разборчивым.

Поэтому фактически мы должны ожидать некоторое преувеличение той или иной особенности у мужчин как простое следствие полового отбора.

Кстати, доводы Миллера обращают внимание на мало оцененный аспект полового отбора. Он может затронуть и отобираемый пол, и отбирающий. Например, среди американских черных дроздов те виды, у которых самка крупная, также являются видами, у которых самец намного больше.

То же самое верно для многих млекопитающих и птиц. Среди шотландских куропаток, фазанов, тюленей и оленей большее соотношение между размером самцов и самок встречается у крупных видов. При недавнем анализе этого эффекта был сделан вывод, что это вызвано половым отбором. Чем более полигамны виды, тем больше награда за большой размер самцов; чем больше самцов отобрано за большой размер, тем больше генов для крупного размера они неизбежно оставляют своим дочерям, как и сыновьям.

Гены могут быть "связаны с полом", но обычно неполностью или когда дочерям очень невыгодно наследование этого эффекта, как в случае самок птиц и слишком яркой расцветки.

Таким образом, половой отбор самцами самок на большой мозг привел бы к большому мозгу у обоих полов.

ОДЕРЖИМЫЕ МОЛОДОСТЬЮ
Я полагаю, что рассказ Миллера заслуживает особого отступления от теории неотении (хотя он в этом не уверен).

Теория неотении хорошо укоренилась среди антропологов.

И понятие человеческого моногамного воспитания детей прочно укоренилось среди социобиологов. Никто еще не соединил эти два понятия вместе. Если бы мужчины начали выбирать супруг, казавшихся юными, то любой ген, который замедляет скорость развития взрослых особенностей в женщине, сделал бы ее более привлекательной в данном возрасте, чем конкурирующий. Следовательно, она оставила бы больше потомков, которые унаследуют тот же ген.

Любой ген неотении придал бы молодой внешний вид.

Неотения, другими словами, может быть последствием полового отбора, а поскольку неотении приписывают увеличение нашего интеллекта (увеличение размеров мозга у взрослых), именно с половым отбором мы должны связывать свой большой интеллект.

Идею поначалу трудно осознать, поэтому может помочь мысленный эксперимент. Вообразите двух первобытных женщин. Одна развивается с нормальной скоростью, а у другой есть дополнительный ген неотении, такой, чтобы у нее было голое тело, большой мозг, маленькая челюсть, позднее созревание и большая продолжительность жизни. В возрасте двадцати пяти лет обе овдовевшие; у каждой по одному ребенку от первого мужа. Мужчины в племени предпочитают молодых женщин, а двадцать пять лет - не молодость, поэтому ни у одной нет больших шансов обзавестись вторым мужем.

Но есть один мужчина, который не может найти жену. Учитывая альтернативы, он выбирает женщину, выглядящую моложе.

Она рождает еще трех детей, в то время как ее конкурентке удается вырастить только того, что у нее уже был.
Подробности истории не имеют значения.

Дело в том, что, раз мужчины предпочитают молодых, ген, задерживающий признаки старения, в основном процветал бы за счет нормального гена, а ген неотении делает именно это.

Вероятно, этот ген сделал бы сыновей женщины неотенизированными на вид, как и ее дочерей, поскольку нет причин, почему он должен быть характерным для женского пола в своих проявлениях.

Целые виды были бы загнаны в неотению.

Кристофер Бэдкок, социолог из Лондонской школы экономики, в котором необычно сочетается интерес к эволюции и интерес к Фрейду, предложил похожую идею.

Он предположил, что неотеническим (или, как он их называет, "педоморфным") чертам благоприятствовал женский отбор, а не мужской.

Младшие мужчины, полагает он, считались более совместно действующими охотниками, и поэтому женщины, которые хотели мяса, выбрали моложе выглядящих мужчин.

Принцип тот же. Развитие неотении является следствием предпочтения ее одним из полов.

Это не отрицает, что сам большой мозг принес преимущество в макиавеллианском интеллекте, или языке, или соблазнении.

Действительно, как только эти преимущества становились очевидными, мужчины, особо разборчивые в выборе молодо выглядящих женщин, имели наибольший успех, потому что они иногда выбирали неотенических, с большим мозгом женщин, и поэтому у них были более умные дети.

Но на самом деле это предлагает уход от вопроса, почему этого не случилось с бабуинами?
Вместе с тем, идея полового отбора Миллера страдает от похожего пагубного недостатка.

Вспомните, что она предполагает половую разборчивость одного или другого пола.

Но что вызвало эту разборчивость? По-видимому, причиной был факт, что мужчины стали принимать участие в родительской заботе, что дало женщинам стимул ограничить вероятное отцовство одним мужчиной, а мужчинам дало стимул вступать в долговременные отношения, пока не убедятся в отцовстве.

Почему тогда мужчины принимали участие в родительской заботе? Потому что, занимаясь этим, они могли увеличить возможность вырастить ребенка больше, чем пытаясь найти новых партнерш.

Причиной этого было то, что детям, необычным для детенышей обезьяны, требовалось много времени, чтобы вполне развиться, и мужчины могли помочь своим женам при выращивании детей, добывая для них охотой мясо.

Почему им требовалось много времени, чтобы развиться? Потому что у них были умные головы! Аргумент является круговым.

Это, возможно, не фатально для него.

Некоторые из лучших аргументов, такие как теория Фишера безудержного полового отбора, являются круговыми.

Отношение между курицей и яйцом круговое.

На самом деле, Миллер слегка гордится, тем, что его теория круговая, потому что он считает, что мы узнали при компьютерном моделировании, что эволюция - процесс, который сам себя подхлестывает. Нет одной причины и следствия, потому что последствия могут усиливать причины. Если птица способна хорошо раскалывать семена, то она специализируется в раскалывании семян, что оказывает дальнейшее давление на эволюцию ее способности раскалывать семена.

Эволюция является круговой.
НАСКУЧИВШИЙ СУПРУГ
Есть тревожная мысль, что наши головы содержат неврологическую версию павлиньего хвоста - украшение, разработанное для сексуального демонстрационного поведения, виртуозность которого, во всем, от вычислений до скульптуры, возможно, представляет собой лишь побочный эффект способности обольщения.

Тревожная, но все же не вполне убедительная.

Половой отбор человеческого разума является самой спекулятивной и хрупкой из многих эволюционных теорий, обсужденных в этой книге, но она во многом такая же, как и другие. Я начал эту книгу с вопроса, почему все люди настолько схожи, и все же настолько различны, предлагая, что ответ лежит в уникальной алхимии секса. Человек уникален из-за генетического разнообразия, которое половое размножение порождает на своем бесконечном шахматном турнире с болезнями.

Человек является членом гомогенного вида из-за непрерывного смешивания этого разнообразия в человеческом генотипе.

И я заканчиваю одним из самых странных последствий секса: что разборчивость людей в выборе партнера привела человеческий разум к бурному расширению исключительно по той причине, что остроумие, виртуозность, изобретательность и индивидуальность затрагивала других людей.

Это немного менее возвышающая точка зрения на цели человечества, чем религиозная, но она также довольно свободная.

Будьте разными.

:)

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/19422/63802

Переводчики: cosinus, qlg, kostya91