Готовый перевод THE AGE OF INNOCENCE / Эпоха невинности: Book 1. Chapter 1

Январским вечером в начале семидесятых, Кристина Нильсон пела в Фаусте в Академии музыки в Нью-Йорке.

И хотя уже достаточно было сказано о строительстве, в отдаленных "после сороковых" районах, новый Оперный Театр, не уступал в дороговизне и в роскоши великим европейским столицам. В мире моды по-прежнему было не зазорным собираться каждую зиму на потертых красных с золотым стульях старой доброй Академии. Консерваторы уважали их за то, что они небольшие, не очень-то удобные, и таким образом отталкивали "новых людей", которых в Нью-Йорке начинали бояться и в то же время притягивать. Сентиментальных слушателей приманивали исторические ассоциации, музыкальные любили за превосходную акустику, коготой всегда так не хватает в залах построенных для прослушивания музыки.

Это было первое появление мадам Нильссон за эту зиму. И как писали в прессе "чтобы услышать ее собрались самые сливки общества", которые добирались сквозь скользкие, заснеженные улицы в частных брогамах, просторных семейных ландо или в скромных, но более удобные "Браун купе", Приехать на оперу в купе Браун считалось очень почетным, так как этот способ давал огромное преимущество позволяющее (с игривым намеком на демократические принципы) влезть в первый Браун вместо того чтобы ждать пока из галереи Академии появится красный от джина со льдом нос кучера. Также знаменитой заметкой конюхов было то, что американцы хотели уйти с развлечений порой больше, чем на них попасть.

Когда Ньюленд Арчер открыл дверь служебной части клуба занавес уже был открыт. Но у него не было причин, чтобы приехаать пораньше, потому что он обедал в семь, один на один со своей матерью и сестрой, и теперь не медлил с сигарой в готической библиотеке с застекленными книжные шкафами из черного ореха, на которых лежали стулья. Это была единственная комната в доме, где миссис Арчер разрешала курить. Во-первых, Нью-Йорк был мегаполисом и здесь, как во всех крупных городах, не было принято приходить пораньше на оперу, это коробило Нью-Йорк Ньюленд Арчера как ужасный тотем, правящий судьбы людей тысячи и тысячи лет назад.

Вторая причина его задержки была сугубо личная. И он не торопился с сигарой, да он и не был профессионалом в этом деле, а обдумывание предстоящего наслаждения приносило ему даже больше удовольствия, чем его реализация. Но этот случай был особым - удовольствие было особо тонким, а именно это обычно и приносило ему наибольшее удовольствие, Так и сейчас - момент, которого он с нетерпением ожидает был настолько редким и изысканным в своём роде, - как хорошо, ведь в этот раз он связан с его прибытия в качестве конферансье примадонны, а без этого он и не мог бы находиться в Академии в более существенный момент, чем тот, когда она пела: "он любит меня, - он не любит - ОН ЛЮБИТ МЕНЯ! --" нежно словно падающий лепесток ромашки, а и звуки чисты, как роса.

Она пела, конечно, "М'ама!", а не "он любит меня", так как непреложный и неоспоримый закон музыкального мира требовал, что немецкие тексты французских опер, исполняемых шведскими артистами, должны быть переведены на итальянский, для более четкого понимания англоговорящей публикой. Это казалось таким же естественным для Ньюленде Арчера, как и все остальные правила поведения, из которых была вылеплена его жизнь: таких, как обязанность использовать две серебряные щетки с его монограммой из голубой глазури для расчесывания волос или никогда не появляться в обществе без цветка (предпочтительнее, гардении) в бутоньерке.

"M'ama... non m'ama... ",- пела примадонна - "М'ama", с финальным взрывом ликующей любви она прижала растрепанную ромашку с своим губам и подняла свои большие глаза к изощренному хладнокровию смуглого Фауста-Капуля, который тщетно пытался, в тесном пурпурном вельветовом дублете и шляпе с пером, смотреть также чисто и искренне, как и его простодушная жертва.

Ньюленд Арчер, прислонившись к стене ложи, перевел свой взгляд со сцены и стал рассматривать противоположную сторону. Прямо напротив него была ложа миссис Мэнсон Мингот, чудовищное ожирение которой не позволяло ей посещать оперу, но которую всегда представляли на званых вечерах некоторые из младших членов ее семьи.
Поэтому в ее ложе были ее законная дочь, миссис Ловел Мингтон с дочерью, миссис Уэланд, а также немного позади этих парчовых матрон сидела молодая особа в белом, восторженный взор которой был устремлен на сцену.

В постановке не было ничего лишнего, декорации признавали очень красивыми даже люди хорошо знакомые с оперными театрами Парижа и Вены. Передний план, рампу, украшала изумрудно-зелёная ткань. В середине располагались симметричные холмы из шерстистого зеленого мха и обручей для крокета, которые легли в основу кустарников формы апельсиновых деревьев, но усеянных большими розовыми и красными розами. Гигантские анютины глазки, значительно больше в размере чем розы и напоминающие цветочные перочистки сделанные прихожанками для модных священников, торчали из мха под розовыми деревьями, ветки которых то тут то там были украшены ромашками, пышность которых напоминала невероятные чудеса мистера Лютера Бербанка.

"Мой Бог!", - сказал он, и молча передал свой стакан старому Силлертону Джексону.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/20868/68578

Переводчики: javdeev, tarara, Elemmire, craig