Готовый перевод Arturo Pérez-Reverte. El Asedio / Осада: Глава 1

Хосе Мануэлю Санчесу Рону,

amicus usque ad aras

Если вы пытаетесь проникнуть в тайны природы, то очень важно знать закон притяжения и отталкивания небесных тел; возможно, существует какая-то невидимая тонкая материя, отталкивающая тела друг от друга, или они обладают тайной способностью, благодаря которой притягиваются друг к другу.

Леонард Эулер

Письма к немецкой принцессе. 1772 год

Все возможно, если на то воля Божья.

Софокл

Аякс

1

После шестнадцатого удара человек, привязанный к столу, потерял сознание. Его кожа стала желтой, почти прозрачной, а голова бессильно свесилась со столешницы. В свете масляной лампы, висевшей на стене, были видны следы слез на грязных щеках и дорожки крови, стекавшей из носа. Тот, кто избивал его, на миг в недоумении остановился; опустив руку с плеткой и утирая другой рукой пот со лба, уже насквозь пропитавший его рубаху. Затем повернулся к третьему человеку, стоявшему у него за спиной, в полумраке, прислонившись к двери. У человека с плёткой был взгляд собаки-ищейки, чувствующей себя виноватой перед хозяином. Этакий мастиф - огромный, мощный и неуклюжий.

В тяжком молчании сквозь закрытые ставни слышался рокот Атлантики, бившейся о берег. Никто не сказал ни слова с той минуты, когда стихли крики. На лице мужчины, стоявшего в дверях, дважды отразилась вспышка треющей сигары.

- Это сделал не он, - произнес он наконец.

У всех у нас сейчас переломный момент, - подумал он, но. Вслух этого не сказал. Не перед этой бесстрастной аудиторией. Люди всегда ломаются, если знать, как их до этого довести. Все дело в тонкости нюансов. Надо знать, когда остановиться, и как именно. Всего один лишний грамм - и все, равновесие нарушено, и все дело летит ко всем чертям.
И в итоге - вся работа насмарку. Время, силы. Тычутся палкой вслепую, а истинная цель между тем все отдаляется.

- Вот весь тунец и продан.

Тот отупело посмотрел на него, недоумевая, при чем тут тунец. Его звали Кадальсо (строительные леса) - неплохое имя для его ремесла.
Зажавв зубах сигару, человек, стоявший у двери, подошел к столу и равнодушно склонился над лежавшим на нем человеком: недельная щетина, корка грязи на шее, на руках и и страшные шрамы на теле.
Еще три удара, - подсчитал он. Быть может, четыре.
После двенадцатого все стало очевидно. На этот раз никто ни в чем не признается.
Это был обычный нищий с рифа, один из тех отбросов общества, которых война и близость французов пригнала в город, .подобно тому, как море выбрасывает на песок обломки кораблей.

- Это сделал не он.

Человек с плёткой растерянно заморгал, пытаясь это принять. Можно было видеть невооружённым глазом, как медленно, маленькими шажками пробирается информация по извилинами его мозга.

- Если позволите, я бы мог... - начал было он.

- Не будь идиотом. Я же тебе сказал, что это не он.

Он присмотрелся к нему вблизи, очень внимательно. Глаза нищего были полуоткрыты, неподвижны и казались остекленевшими. Но он был жив. Рохелио Тисон повидал на своем веку достаточно трупов, чтобы отличить живого от мертвого. Нищий чуть слышно дышал, и жилка у него на шее едва заметно, но все же билась. Когда комиссар склонился над ним, в нос ему ударил смрад прокисшего перегара, немытого тела и Сочи, растекшейся по столу: под ударами кнуа бедняга попросту обмочился.
Но важнее было другое: пот страха, исходивший от бледной кожи несчастного, был совсем не похож на запах пота стоявшего рядом палача, источавшего дух голодного зверя.
К несчастью, Тисон перед этим курил сигару, и табачный дым притупил его нюх.
Разогнув спину, он направился к выходу.

- Когда прочухается, дай ему пару монет. И предупреди: если вздумает жаловаться, мы с него по-настоящему шкуру спустим. Как с кролика.

Бросив на пол окурок сигары, он раздавил его носком башмака. Затем снял со стула свою круглую шляпу-котелок трость и серый редингот, толкнул дверь и вышел наружу, на залитый слепящим солнцем пляж,
Вдали, позади крепости Пуэрта-де-Тьерра, раскинулся Кадис, белый, как паруса, вздымавшийся над каменной стеной, нависшей над морем.

Жужжали мухи. В этом году они вылетели раньше, привлеченные запахом мертвечины. Тело девушки лежало здесь, на атлантическом берегу рифа, по другую сторону дюны, с гребня которой восточный ветер сметал целые тучи песка. Рядом с телом стояла на коленях женщина, которую Тисон вызвал из города, копаясь между бедер покойницы. Это была известная повитуха, его доверенное лицо. Ее звали тетушка Перехиль, и в иные времена она была шлюхой в Мерседе. Тисон больше доверял ей и собственному чутью, чем врачу, к услугам которого обычно прибегала полиция: вечно пьяному мяснику, некомпетентному и продажному. Так что он всегда приглашал эту женщину, когда ему требовалась помощь в делах вроде этого. Такое случалось дважды за последние три месяца. Или четырежды, если считать убийство трактирщицы ее же собственным мужем из ревности и хозяйку пансиона, погибшую от рук студента. Но это были совсем другие истории: обычные убийства на почве страсти. Рутина, короче говоря. Иное дело - девушки. История, совершенно из ряда вон выходящая. И очень зловещая.

- Ничего, - сказала тётушка Перехиль, когда тень Тисона возвестила о его присутствии. - Нетронута, как в день своего рождения.

Комиссар смотрел на. лицо мёртвой девушки, на ее растрепанные волосы, полные песка. Лет четырнадцати - пятнадцати, худенькая, невысокая. В свете утреннего солнца было видно, что кожа у нее почернела, а черты лица немного оплыли, но это были еще цветочки по сравнению с тем зрелищем, которое представляла ее спина, исссеченная кнутом до костей, белевших сквозь истерзанную плоть и сгустки крови.

- Все как и с той, первой, - добавила повитуха.

Прикрыв юбкой ноги девушки, она выпрямилась, отряхивая с подола песок. Потом взяла токилью мертвой, валявшуюся неподалеку, и накрыла им спину девушки, разогнав стаю мух, круживших над ней. Токилья была из коричневой байки, такая же невзрачная, как и остальная одежда покойной.
Девушка оказалась была служанкой из придорожной лавки на рифе, между Пуэрта-де-Тьеррой и Кортадурой. Еще вчера вечером она вышла из города, отпросившись у хозяев, чтобы навестить больную мать. Когда она уходила, было еще светло.

- Что там с тем нищим, сеньор комиссар?

Тисон пожал плечами, пока тётушка Перехиль сверлила его взглядом. Это была здоровенная крепкая бабища, постаревшая больше от тяжёлой жизни, чем от прожитых лет. Во рту у нее еще осталось несколько зубов. Седые отросшие корни волос виднелись сквозь темную краску, сальные пряди выбивались из-под черного платка. На шее у нее бряцала целая связка ожерелий и монист, а с пояса свисали четки.

- Это тоже не он? - допытывалась она. - Он так верещал, словно его на углях поджаривали.

Комиссар сурово посмотрел на повитуху, и та отвела взгляд.

- Закрой рот, - приказал он. - Не хватало, чтобы еще и ты тут орала.

Тётушка Перехиль подняла тряпку. Она давно знала Тисона - во всяком случае, достаточно давно, чтобы понимать, когда он не в том настроении, чтобы откровенничать. И сегодня он явно был не в духе.

- Простите, дон Рохелио, - сказала она. - Я пошутила...

- Шутить будешь с машиной свиньёй, если встретишь ее в, аду, - Тисон засунул два пальца в жилетный карман и достал из него серебряный дуро, который небрежно швырнул ей. - Пошла вон отсюда!

Когда женщина ушла, комиссар в сотый раз за день огляделся вокруг. Прилив уже смыл ночные следы. В, любом случае, после того, как погонщик мулов нашел тело и сообщил в ближайший полицейский участок, здесь успела потоптаться куча народа, уничтожив все, что еще могло остаться.
Долгое время он стоял неподвижно, стараясь замечать любые признаки, что прежде ускользнули от его внимания, и под конец все же сдался, совершенно обескураженный.
Лишь один длинный след, широкая борозда на склоне дюны, поросшей низеньким кустарником, привлекла его внимание. Он направился туда и присел на корточки, чтобы получше рассмотреть. Внезапно у него возникло чувство, что это уже было с ним раньше. Он уже видел это когда-то, уже переживал эту ситуацию.
Он внимательно изучил следы на песке. Его голова, однако, отказывалась вспоминать, где он это уже видел. Возможно, это был лишь один из тех редких снов, что кажутся реальной жизнью, или какая-то необъяснимая мимолетная уверенность, что это уже случалось с ним раньше.
В конце концов, он выпрямился, так и не сделав никаких выводов ни о своих ощущениях, ни о том, что же это за след: эта борозда могла быть оставлена как телом, которое тащили волоком, так и каким-то животным или просто ветром.

Когда он снова прошел мимо трупа, восточный ветер, круживший у подножия дюны, задрал юбку мёртвой девушки, обнажив ногу до колена.
Тисон никогда не был особо чувствителен. При его работе и особенностях его характера, он уже давно пришел к выводу, что труп - не более чем кусок гниющей плоти, которому все равно, на солнце ему гнить или в тени. Материал для работы, всевозможные хлопоты, расследования, оформление документов, объяснения с начальством. Ничего такого, что могло выбить из колеи Рохелио Тисона Пеньяско, комиссара Барриоса, Вагоса и Трансеунтеса, пятидесяти трех лет от роду, тридцать два из которых он он прослужил полицейской ищейкой.
Но на этот раз закаленный полицейский невольно испытал что-то, похожее на стыд. Подцепив наконечником трости подол юбки, он опустил его на место, закрыв ноги девушки, и немного присыпал песком, чтобы ветер снова его не задрал.
Вдруг он увидел, как на солнце блеснул кусок покореженного металла, полузасыпанный песком, похожий на штопор. Присев на корточки, он поднял его и взвесил на руке. В ту же минуту он понял, что это такое. Это оказался кусок шрапнели, разлетевшейся при взрыве французского ядра. Такие валяются по всему Кадису. Это был, несомненно, кусок того самого ядра, что недавно упало во двор трактира Хромого.

Забрав кусок металла, он направился к беленой стене трактира, возле второй собиралась толпа любопытных, с трудом сдерживаемых двумя солдатами и капралом, присланными к полудню начальником порта Сан-Хосе по просьбе Тисона, уверенного, что люди в мундирах внушают больше уважения.
Здесь были слуги, девушки-приказчицы из ближайших лавок, погонщики мулов, капитаны шлюпов и тартан со своими пассажирами, какой-то рыбак, несколько местных женщин и детей. А впереди всех, по праву владельца пострадавшего трактира и человека, сообщившего властям о найденном трупе, стоял Пако Хромой.

- Говорят, будто это не тот, кто был там, - заметил трактирщик, когда Тисон поравнялся с ним.

- Правильно говорят.

Нищий уже давно крутился рядом, и, едва обнаружилась убитая девушка , соседи тут же указали на него. Сам Хромой нацелил на него свое охотничье ружьё и держал на мушке до прихода полиции, не позволяя соседям его избивать; нищий успел получить лишь пару оплеух и пинков.
Теперь на их лицах читалось откровенное разочарование; особенно у молодых парней, которым больше некого было побивать камнями, которыми они набили свои карманы.

- Вы уверены, сеньор комиссар?

Тисон даже не удосужился ответить. Он задумчиво осматривал стену, разрушенную французским пушечным ядром.

- Когда упало ядро, уважаемый?

Хромой Пако встал рядом с ним, засунув большие пальцы за пояс, почтительный и предупредительный. Он тоже знал комиссара и знал, что пение может стать опасным в устах такого человека, как он.
К слову сказать, Хромой никогда не хромал; хромал его дед. Просто в Кадисе прозвища передаются по наследству гораздо чаще, чем деньги. Как и профессии. У Хромого были белые бакенбарды и прошлое моряка-контрабандиста, чего он и не скрывал, да и сейчас не оставил прежнего ремесла. Тисон знал, что подвал трактира доверху набит товарами из Гибралтара, и что по ночам, при спокойном море и попутном ветре, в потемках, к берегу подплывают силуэты кораблей, и тени матросов снуют туда-сюда, таская тюки. Иногда ему даже удаётся неплохо заработать. Так или иначе, пока Хромой дает взятки таможенникам, воякам и полицейским, в том числе и самому Тисону, за то, чтобы они смотрели в другую сторону, не обращая внимания на ночную суету на пляже, проблем ни у кого не будет. Другое дело, если бы трактирщик посчитал себя самым умным или амбициозным и начал бы обворовывать тех, кому давал взятки или работать на врага, как делал кое-кто из его коллег в городе и за его пределами. Однако, на таком его никто не поймал, так что все, от замка Сан-Себастьян до моста Суасо, при необходимости обращались к старому трактирщику. Даже французы, которые уже давно не атаковали всерьёз, а лишь для порядка постреливали издали.

- Ядро упало вчера утром, около восьми, - объяснил трактирщик, указывая на восток, в сторону залива. - Прилетело оттуда, со стороны Кабесуэлы. Моя жена как раз развешивала белье и увидела, как оно летит. Потом оно упало и разорвалась позади нас.

- Большой ущерб причинило?

- Нет, не очень: кусок стены, голубятня да несколько кур... Но все перепугались, конечно. Моя жена до сих пор ни жива ни мертва. Ударило бы на тридцать шагов ближе - и мы бы с вами сейчас не разговаривали.

Тисон поковырял ногтем в зубах - у него был золотой клык с левой стороны рта - глядя на язык моря шириной в милю, отделявший их риф - своего рода полуострова с городом Кадисом, открытым берегом Атлантики с одной стороны и заливом, портом, и островом Леон - с другой - от материковой части, оккупированной французами. Восточный ветер развеял туман, позволяя разглядеть императорские укрепления, расположенные рядом с мысом Трокадеро: Фуерте-Луис справа, слева - полуразрушенные стены Матагорды, а чуть выше и дальше - батарею укреплений Кабесуэлы. - И часто у вас тут бомбы падают?

Хромой покачал головой. Затем указал в направлении рифа, по обе стороны от трактира.

- Иногда ядра падают на стороне Агуады и очень часто - в Пунталесе: там каждый день идут обстрелы, и люди прячутся, как кроты... А вот здесь - в первый раз.

Тисон рассеянно кивнул. Он по-прежнему смотрел в сторону французов, щурясь от солнца, игравшего бликами на беленых стенах, на воде и дюнах. Он прикинул траекторию полета ядра и сравнил ее с другими. Он никогда ни о чем таком не думал. Он плохо разбирался в военном деле и, в частности, в бомбах, и не был уверен, что это ему нужно. Это была не более чем догадка или смутное ощущение. Какое-то непонятное беспокойство, смутная тревога, смешанная с уверенностью, что, так или иначе, но с ним это уже было раньше. Как игра в шахматы: город - шахматная доска, и партия уже проиграна, а Тисон даже и не заметил. Две пешки, вместе с сегодняшней. Две съеденных фигуры. Две девушки.

Возможно, между ними есть какая-то связь, - заключил он. Он и сам, сидя за столиком в кафе Коррео, видел и более сложные комбинации. Он даже сам осуществлял их после предварительной разработки или сталкивался с ними во время игры, каким-то шестым чувством зная, что намерен сделать противник.
Внезапно на него снизошло озарение. Спокойное расположение фигур, невозмутимая игра; а вскоре какой-нибудь слон или несчастная пешка выскакивали из-за коня, объявляя шах или вовсе мат: труп, найденный уподножия дюны, запорошенный пылью и песком, нанесённым ветром. Что-то не давало ему, покоя - какая-то черная тень, какое-то смутное воспоминание о чем-то увиденном или пережитом, и он сам, задумчиво стоящий на коленях перед следами. Если бы он только мог вспомнить, - думал он, - этого было бы достаточно.
Вскоре он почувствовал, что должен как можно скорее вернуться за городскую стену, чтобы еще кое о чем расспросить. Но прежде, не сказав ни слова, он вернулся к трупу, отыскал в песке покореженный кусок металла и сунул его в карман.

А в это время, в трех четвертях лиги к Востоку от трактира Хромого, Симон Десфоссе, капитан-адьютант при штабе артиллерии 2-й дивизии Первого корпуса императорской армии, сонный и небритый, ругался себе под нос, нумеруя и подшивая очередное письмо, только что полученное с Севильского литейного завода. По словам надзирателя андалузского пушечного завода, полковника Фроншара, три бракованные 9-дюймовые гаубицы, полученные войсками, осаждавшими Кадис - металл растрескался, стоило из них выстрелить - были результатом саботажа, устроенного во время процесса отливки: был умышленно изготовлен неправильный сплав, что в конечном счете и привело к разломам и трещинам, что на артиллерийском жаргоне называется жуками и пещерами.
Двое рабочих и мастер, все трое - испанцы, были расстреляны Фроншаром четыре дня назад, после того, как все выяснилось. Однако, для капитана Десфоссе это было слабым утешением. Он возлагал большие надежды на эти гаубицы, оказавшиеся совершенно бесполезными. А всего хуже было то, что такие же надежды возлагали на них маршал Виктор и другие главнокомандующие, которые теперь требовали от него, чтобы он разобрался с этой проблемой, которую не в его власти было решить.

- Батидор!

- Слушаюсь!

- Сообщите лейтенанту Бертольди. Я поднимусь наверх, на башню.

Отдернув старое одеяло, закрывавшее вход в барак, капитан Десфоссе вышел наружу, поднялся по деревянной лестнице, ведущей на верхнюю площадку наблюдательной вышки и стал смотреть через амбразуру на далекий город. Он стоял с непокрытой головой под палящим солнцем, скрестив руки за спиной, поверх синей шинели цвета индиго с красными петлями.
Это была настоящая обсерватория, оснащенная несколькими телескопами и современнейшим микрометром Рошона с двойной призмой из горного хрусталя, расположенная на небольшой возвышенности между артиллерийским фортом Кабесуэла и мысом Трокадеро.
Место для нее было выбрано отнюдь не случайно. Десфоссе выбрал это место, тщательно изучив окружающий ландшафт. Отсюда можно было наблюдать всю панораму Кадиса и залива да самого острова Леон, а при помощи подзорных труб - еще и мост Суасо и дорогу на Чиклану. Вместе со всеми укреплениями, разумеется. По крайней мере, теоретически: водное и сухопутное пространство находились под властью богов войны и императорским командованием. Область, где маршальская и генеральская власть может иногда склониться перед вашей. Ваше личное поле боя, полное проблем, испытаний и сомнений, а также бессонных ночей, где нет ни окопов, ни тактических ходов, ни перестрелок, ни штыковых атак, а есть лишь бесконечные расчёты на бумаге, параболы, траектории, углы и математические формулы. Один из многих парадоксов
сложной войны в Испании заключается в том, что это - совершенно уникальная война, где процентный состав фунта пороха и скорость горения имеют большее значение, чем все мужество десяти полков, - думал некий безвестный капитан артиллерии в обсерватории на берегу Кадисского залива.

Со стороны суши вражеский бастион был поистине неприступен. Насколько знал Симон Десфоссе, никто бы не решился бы сказать такое в лицо императору; но термин был очень точен. Город связывал с континентом лишь узкий пролив, весь испещренный рифами и песчаными мелями, шириной почти в две лиги. К тому же, защитники города построили укрепления на различных точках этого единственного пути, расставленные с таким умом, что под прицелом оказывался весь перешеек. Ко всему прочему, Кадис охраняли две отлично укрепленные крепости: Пуэрта-де-Тьерра, оснащенная полусотней орудий, с которой, собственно говоря, и начинался город, и Кортадура, возведеннуая посреди рифа и все еще не достроенная.
В довершение всего, на этом перешейке, соединяющем город с материком, находился остров Леон, окружённый лагунами и каналами. К этому следует добавить английские и испанские военные корабли, стоящие на якоре в заливе, и небольшие канонерные лодки, караулящие на берегу и на мысах.
Столь грозные бастионы делали любую атаку с суши форменным самоубийством. Таким образом, соотечественникам Десфоссе оставалось лишь держать под прицелом береговую линию в ожидании лучших времен или изменения ситуации на Полуострове.
А пока, в ожидании этой минуты, было приказано ужесточить осаду, обстреливая военные и гражданские объекты; однако, от этой системы, одобренной французами и правительством короля Жозефа, было мало толку.
Невозможность блокировать порт сделала Кадис главными воротами в мир. Корабли под различными флагами приходили и уходили на глазах у бессил гых императорских артиллеристов, город по-прежнему торговал с мятежными испанскими портами и с половиной света, так что, как ни парадоксально, однако, осажденные, обеспеченные запасами провизии, действительно жили лучше, чем осаждающие.

Для капитана Десфоссе, тем не менее, все это было относительно. Или просто маловажно. Важно то, что в итоге и осада Кадиса, и даже ход войны в Испании, для него значили меньше, чем его работа. Она поглотила все его чувства и весь его талант. Война, в которой он участвовал относительно недавно - а до того был профессором физики в артиллерийской школе Метца - состояла для него в применении на практике научных теорий, которым, так или иначе он продолжал посвящать свою жизнь в звании капитана, как прежде посвящал ее в звании профессора.Его оружие, как он любил говорить - это счетная доска, а его порох - тригонометрия. Город и его окрестности, раскинувшиеся у него перед глазами, для него - не цель завоевания, а лишь техническая задача. Об этом последнем он больше не говорит вслух - это грозило бы ему военным трибуналом - но постоянно об этом думает. Поле деятельности Симона Десфоссе - отнюдь не проблема национального восстания, а проблема баллистики, где враги - вовсе не испанцы, а препятствия на пути снарядов в лице закона гравитации, трения и температуры воздуха, вязкости жидкостей, начальной скорости и траектории тела - в данном случае, бомбы - именно они определяют, достигнет она цели или нет.
С большой неохотой выполняя приказы свыше, Десфоссе пару дней назад попытался объяснить это комиссии испанских и французских гостей, прибывших, чтобы посмотреть, как продвигается осада.

Он зловеще улыбнулся, вспомнив об этом. Комиссары ехали в пассажирских каретах от самого Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, грохоча по дороге, тянувшейся вдоль реки Спн-Педро: четверо испанцев и двое французов - усталые, измученные жаждой, мечтающими, чтобы все поскорее закончилось и охваченные страхом, что враг в любую минуту может обстрелять их из крепости Пунталес. Они выбрались из экипажей, отряхивая от пыли свои сюртуки, куртки и шляпы,

Испанцы были старшими офицерами правительства короля Жозефа; один из французом был секретарём королевского дома, а другой - командующим эскадроном по имени Орсини, первым помощником маршала Виктора, выступавший в роли проводника при гостях.


Что кабальеро понимают, насколько важна артиллерия при осаде, и могут рассказать в Мадриде, что в некоторых делах не стоит спешить, если хочешь добиться успеха.
- Тише едешь - дальше будешь, - добавил он.
Будучи корсаром, адъютант Орсини, ко всему, прочему, оказался еще и балагуром.
- Поспешишь - людей насмешишь. И так далее, и тому подобное.
Как только Десфоссе получил письмо, он взялся, за дело.
Наша проблема, - сказал он профессору, дремавшему, под мундиром, - похожа на то, что случается, когда бросаешь камень. Если бы не было гравитации, то камень бы летел по прямой; однако, она есть. Поэтому снаряды, даже толкаемые изрядной силой пороха, летят непо прямой, а по параболе, в результате движения по горизонтали с постоянной скоростью, которая придается им в момент вылета, и движения, по вертикали при свободном падении. Я понятно объясняю? - спросил он.
Было очевидно, что никому ничего не понятно; однако, увидев, как кивнул один из комиссаров, Десфоссе решил увеличить дозу непонятного.
- Вопрос, кабальеро, в том, чтобы достичь нужной силы, чтобы, камень летел как можно дальше, при том, что мы сводим к минимуму время, которое он находится в воздухе. Потому что главная проблема наших камней, сеньоры, то есть, бомб с фитилями, в том, что у них мало времени, чтобы приземлиться, достигнув или не достигнув цели. Добавьте к этому трение воздуха, сиду ветра и все остальное: вертикальные оси, расстояния, возрастающие пропорционально квадрату целых чисел, согласно закону свободного падения, и так далее. Я понятно объясняю? - осведомился он, с удовлетворением убедившись, что теперь всем вообще ничего не понятно. - Ну, что ж, теперь вы это знаете. Таково положение вещей.

- Так долетают ядра до Кадиса или не долетают? - спросил один из испанцев, выражая общее впечатление.

- Вот мы где, господа, - Десфоссе покосился на адъютанта Орсини, который достал из кармана часы и посмотрел рел на них. - Вот мы где.

Прильнув к глазку микрометра, капитан артиллерии созерцал белоснежный Кпдис, окруженный мощными стенами, раскинувшийся среди сине-зеленых вод залива. Близкий и неприступный - возможно, кто-то другой сравнил бы его с прекрасной женщиной, но Симон Десфоссе был не из таких.
- Честно говоря, французские ядра достигают различных точек вражеской обороны, включая Кадис; но до Кадиса они долетают уже на излете и часто даже не взрываются. Ни теоретические работы капитана, ни прикладные навыки имперских ветеранов-артиллеристов до сих пор не помогли добиться, чтобы бомбы больше 2.250 туазов были эффективными. Они еще могут достигать городских стен, но не дальше. Так что большая, часть этих бомб не взрываются, если фитиль взрывателя гаснет во время, полета: около двадцати пяти секунд в воздухе между выстрелом и падением.
Десфоссе поглаживал достижение техники, пока за окном бушевал ночной шторм, делал расчеты при свете свечи, а остаток дня провел в кошмаре логарифмов, рассчитывая бомбу с задержкой действия в сорок пять секунд, которая после выстрела сможет преодолеть расстояние в 3.000 туазов.
Уставившись на стену своего барака, увешанную картами, диаграммами, таблицами и расчетными листами, капитан изучал карту Кадиса, на которой были отмечены места падения бомб: красными точками - те, что взорвались, и черными - те, что не взорвались. Количество красных точек было неутешительно мало, к тому же, сгруппированы в одном месте, в то время, как черные были разбросаны вдоль всей восточной части города.

- По вашему приказанию, мой капитан.

Лейтенант Бертольди только что поднялся на башню. Десфоссе, по-прежнему, глядя в микрометр, подкрутил медное колесико, рассчитывая высоту и расстояние от башен до церкви Кармен, после чего оторвался от глазка и посмотрел на помощника.

- Скверные новости из Севильи, - сказал он. - Кто-то в литейном цехе снова переборщил с оловом при отливке снарядов.

Бертольди сморщил нос. Это был маленький пузатый итальянец со светлыми бакенбардами и веселым лицом, горец, пять лет прослуживший в императорской артиллерии.
В окрестностях Кадиса осаждающие говорили не только по-французски; среди прочего люда здесь были итальянцы, поляки и немцы. Это не считая испанских вспомогательных войск, присягнувших королю Жозефу.

- Это случайность или саботаж?

- Полковник Фроншар утверждает, что саботаж. Но вы же знаете этого типа... Ему нельзя верить.

Он слегка улыбнулся Бертольди, и улыбка сделала его моложе и симпатичнее. Десфроссо нравился его помощник, несмотря на его неистребимую тягу к хересу и барышням из "Эль-Рпуэрто-де-Санта-Мария". За год они бок о бок прошагали весь полуостров от самых Пиренеев, после катастрофы в Байлене. Порой, когда Бертольди случалось перебрать хереса, Десфоссе заботливо ухаживал за ним и никогда не упрекал его за это.

- Я тоже, мой капитан. Директора литейного завода, испанца полковника Санчеса, даже близко не подпускают к печам... За работой наблюдает непосредственно полковник Фроншар.

- Ответственность снята по ускоренной процедуре. В понедельник расстреляли троих испанских рабочих.

Бертольди улыбнулся, пожав ему руку.

- В таком случае, вопрос решен.

- Надо думать, - едко заметил Десфоссе. - А мы остались без снарядов.

Бертольди протестующе поднял кверху пал.

- Будьте осторожны, - сказал он. - Есть еще Фанфан.

- Есть. Но его одного мало.

Капитан покосился в сторону задней стены укрепления, защищенной земляными валами, где маячил огромный бронзовый цилиндр под уклоном в сорок пять градусов, покрытый парусиной: для друзей - Фанфан. Это орудие - надо сказать, Фанфаном его окрестил Бертольди, облив мансанильей из Эль-Пуэрто - было прототипом гаубицы-миномета "виллатройс-рути" десятидймового калибра, способной метать бомбы 80 фунтов весом, долетавшие до восточных стен Кадиса, но ни пядью дальше. Причем, это еще при попутном ветре. Если ветер дул встречный, снаряды лишь распугивали рыбу в заливе. Согласно бумагам, эти гаубицы, отлитые в Севилье, смогут усовершенствовать после того, как будут проведены испытания Фанфана и сделаны все расчеты. Сейчас, впрочем, не было возможности их проводить - во всяком случае, в ближайшее время.

- Ну, что ж, доверимся ему, - уступил Бертольди.

Десфоссe покачал головой.

- Доверимся, конечно. Но Фанфан не всесилен. Да и я тоже.

Лейтенант смерил его взглядом, и Десфоссе увидел темные круги вокруг его глаз. Даже плохо выбритый подбородок нисколтко не приближал его к вомнственному образу Марса.

- Вам нужно хотя бы немножко поспать, - сказал он.

- А вам, - легкая улыбка немного смягчила суровый тон Десфоссе, - следует заняться вашими делами.

- Для меня это слишком сложно, мой капитан. Если вы заболеете, встречаться с полковником Фроншаром придется мне... А пока это не случилось, я отправлюсь в тыл врага. Вплавь. Вы же знаете, в Кадисе живут лучше, чем мы.

- Я намерен его расстрелять, Бертольди. Лично. А потом сплясать на его могиле.

В глубине души Десфоссе понимал, что подкрепление из Севильи мало что изменит. За время, проведенное под Кадисом, он успел заключить, что в данных условиях осады ни стандартные пушки, ни гаубицы не помогут при обстреле города. Он сам, изучив похожую ситуацию, сложившуюся в Гибралтаре в 1782 году, выступал в пользу использования крупнокалиберных гаубиц; однако, никто из вышестоящего начальства не разделял его идей. Единственным, кого ему ценой огромных усилий удалось убедить, был командующий артиллерией, генерал Александр Юро, барон де Сенармон, но его уже не было здесь, чтобы оказать ему, поддержку. Отличившись под Маренго, Фридлендом и Сососьеррой, генерал слишком возгордился и откровенно запрезирал испанцев-маноло, как он их называл, как и все французы; запрезирал до такой степени, что во время смотра батареи Вильятта, расположенной на острове Леон рядом с Чикланой, потребовал испытания новых орудий в присутствии полковника Дежермона, капитана Пиндонеля, командующего батареей, и самого Симона Десфоссе, примкнувшего к процессии. Генерал потребовал, чтобы семь пушек открыли огонь по испанским позициям, а именно - в направлении батареи Гальиньерас. В ответ на все возражения Пиндонеля, что это навлечет на них вражеский огонь, и весьма мощный, генерал, который считал себя бравым артиллеристом, снял шляпу, положил ее на песок и заявил, что каждый снаряд этих маноло, который до них долетит, он лично достанет из своей шляпы.

- Так что стреляйте сразу и без разговоров, - приказал он.

Пиндонель подчинился и приказал открыть огонь.
Вот только Юро с его шляпой ошибся в расчетах всего на несколько дюймов: первый же вражеский снаряд рухнул между ним, Пиндорелем и полковником Дежермоном, разнеся их всех в клочья. Десфоссе чудом уцелел лишь потому, что как, раз в эту минуту отошёл, чтобы справить нужду, подыскивая укромное местечко среди мешков с песком. Троих погибших похоронили в чикланском скиту Святой Анны, а барона Сенармон похоронил все надежды капитана Десфоссе расстрелять Кадис из гаубиц. Единственным утешением для него стало то, что он лишний раз убедился, что умеет делать расчеты.

- Голубь! - указал в небо лейтенант Бертольди.

Десфоссе уставился в небо в том направлении, куда указывал помощник. Это была правда. Птица летела по прямой линии со стороны Кадиса; она уже почти пересекла залив пролетела над скромной, голубятней, стоявшей возле артиллерийского барака, и теперь направлялась вдоль побережья в сторону Пуэрто-Реаль.

- Это не наш, - заметил Десфоссе.

Офицеры переглянулись, после чего помощник с понимающей, улыбкой отвел взгляд. Бертольди был единственным , с кем Десфоссе делился профессиональными секретами. Один из них заключался в том, что без почтовых голубей было бы, невозможно отмечать на карте Кадиса красные и черные точки.

Стены были увешаны картинами с кораблями, а в стеклянных витринах стояли их модели; казалось, они все плывут в полумраке маленького кабинета, обставленного мебелью красного дерева, окружавшей женщину, сидевшую за прямоугольным письменным столом, освещенным лишь узким солнечным лучом, пробивавшимся сквозь щель меж задернутых штор. Эту женщину звали Лолита Пальма, и было ей тридцать два года: тот самый возраст, когда сколько-нибудь здравомыслящая гадитанка теряет всякую надежду на замужество. В любом случае, с некоторых пор брак перестал быть главной ее заботой; он был доя нее даже не на втором месте. Другие вещи беспокоили ее куда больше: например, час прилива. Или фелуки французских корсаров, рыщущие по заливу между Ротой и бухтой Санлукар. Все это было связано со скорым прибытием корабля, который один из домашних слуг, несущих вахту на террасе, увидел сегодня в бинокль, после чего она сама разглядела его в подзорную трубу, установленную на башню Тавира и направленную на запад. Корабль на всех парусах шел через залив в двух милях к югу от мелей Роты.
Это мог быть "Марко Бруто" - бригантина водоизмещением в 280 тонн и с четырьмя пушками на борту: две недели назад она вернулась из плавания в Веракрус и Гавану с обещанным грузом кофе, какао и кошенили общей стоимостью в 15.300 песо. Его название было занесено в злополучную четвертую колонку, где фиксировались городские торговые корабли, с которыми что-то случилось: опаздывающие, не, подающие о себе известий, пропавшие без вести, погибшие. Иногда их названия перемещались в одну из двух последних колонок с окончательной и безнадежной пометкой: вместе со всей командой.

Лолита Пальма склонилась над листком бумаги, на котором было написано письмо на английском языке, сверяясь с цифрами, указанными на одной из страниц толстой книги торговых мер и весов, лежащей на столе рядом с чернильницей, серебряным стаканчиком, полным заточенных перьев, песочницей и пресс-папье. Она работала, опираясь на кожаную папку, принадлежавшую еще ее отцу, на которой сохранились инициалы его ТП: Томас Пальма.
Письмо, вверху которого красовалось название компании ее семьи, "Пальма и сыновья", оформленной у нотариуса в Кадисе в 1754 году, было адресовано компаньонам в Соединенных Штатах Америки, и в нем перечислялись определенные нарушения относительно груза в 1.210 бушелей муки, который задержался на 45 дней на пути из Балтимора в Кадис в трюмах шхуны "Новая Соледад", прибывшей в порт на прошлой неделе, груз которой был распределен по другим кораблям, идущим к берегам Валенсии и Мурсии, где царствовал голод, и мука ценилась на вес золота.

Что же касается кораблей, украшавших ее кабинет, то у каждого было свое имя, и Лолита Пальма знала их все: о некоторых она только слышала, поскольку они потомули, или пришли в негодность, или были проданы еще до ее рождения. По палубам других она бегала в детстве вместе с братьями, любовалась их парусами, реющими над заливом, когда они уходили или возвращались, слышала их звучные имена, благородные и порой загадочные: "Бирроньо", "Прекрасная Мерседес", "Любовь Божия" - в бесконечных разговорах родных: этот опаздывает, тот попал в шторм на северо-западе, третий охотится за корсарами между Азорами и островами Сан-Висенте. Все это перемешалось упоминаниями о всевозможных портах и грузах: меди из Веракруса, табака из Филадельфии, кож из Монтевидео, хлопка из Ла-Гуайры... Названия далеких мест, звучащих в их доме столь же обыденно, как названия Новой улицы, церкви Сан-Франсиско или Главной площади.
Деловая переписка с партнерами и поставщиками заполняла толстые папки, хранившиеся в кабинете большого дома, в конторе, занимавшей его нижний этаж вместе с примыкавшим к ней складом.
Порты и корабли; эти словабяли связаны для нее с надеждой или неопределенностью с тех пор, как Лолита Пальма себя помнила. Она всегда знала, что от этих кораблей, от их удачных рейсов, от того, как они поведут себя в шторм и в штиль, от бесстрашия моряков и способности команды противостоять всевозможным опасностям на суше и на море вот уже на протяжении трех поколений зависит благополучие и процветание семьи Пальма. Один из них даже носил ее имя: "Юная Долорес". Или она носила его имя - кто теперь скажет? А с другой стороны, это был счастливый корабль. Много лет он честно трудился, перевозя всевозможные грузы - сначала для какого-то английского торговца углем, потом - для семьи Пальма, и теперь, заслужив спокойную старость, вел тихую жизнь отставного моряка, крейсируя от мыса Клика до мыса Канака, уже без имени и флага, так и не став жертвой морских бурь или алчных пиратов, корсаров или вражеских эскадр и не омрачив ничей семейный очаг трауром вдов и сирот.

Английские напольные часы-барометр орехового дерева, стоявшие возле двери в кабинет, пробили три часа. Почти такой же бо был у других часов, в далеком доме в Аргентине.
Лолита Пальма, дописав письмо, присыпала песком чернила на последних строчках, чтобы поскорее высохли.

Под конец, при помощи пресс-папье, она сложила вчетверо лист бумаги - валенсийской, белой и плотной, самого лучшего качества - и, написав адрес на ее изнанке, зажгла спичку и заботливо скрепила письмо печатью. Она действовала неторопливо и тщательно, как делала все в этой жизни. Затем положила письмо на деревянный поднос, инкрустированный китовой костью, и встала, запахнув полы домашнего халата - китайский шелк, привезенный с Филиппин - темный, с изящным рисунк - доходивший ей до кончиков босых ног, обутых в атласные тапочки. Поднявшись, она наступила на упавшую на пол газету - один из номеров "Торгового ежедневника", лежавший на чильканском коврике. Подняв газету, она положила ее поверх других газет, лежавших на журнальном столике. Какой-то позавчерашний номер, за подписью главного редактора, некого иностранца Эль-Консисо, не то англичанина, не то португальца,

Внизу пела юная служанка, поливая во дворе папоротники и герани, расставленные через один вокруг мраморного бортика фонтана. У нее был красивый голос. Она пела коплу - популярный в Кадисе жестокий романс о любви прекрасной маркизы и контрабандиста-патриота. Голос ее зазвучал яснее, когда Лолита Пальма вышла из кабинета, прошла по застеклённой галерее, опоясывающей главное здание, и поднялась по белой мраморной лестнице ещё на два этажа, выбравшись на крышу.
Заходящее солнце слепило глаза после полумрака комнат, золотило беленые стены террасы, нагревало терракотовые плиты пола. А внизу раскинулся город, словно причудливый белоснежный улей, выдающийся далеко в море.
Дверь в углу башни была открыта. Поднявшись по узкой, винтовой лестнице с деревянными ступенями, Лолита Пальма оказалась на вершине башни, какие имеются во многих домах Кадиса, особенно в тех, где живут семьи, чья деятельность напрямую связана с портом и навигацией - владельцы складов, судовладельцы, торговцы. С высоты этих башен можно разглядеть прибывающие корабли, а по мере их приближения - рассмотреть в подзорную трубу сигнальные флажки, развешенные на реях: своего рода шифры, с помощью которых каждый капитан сообщает владельцу судна или его представителям об обстоятельствах плавания и доставленных грузах. В торговом городе вроде Кадиса, где море - главная дорога и основной канал питания как в мирное, так и в военное время, множество состояний делается в один миг, благодаря везению и грамотно использованным возможностям, многое зависит от того, кто успеет на каких-нибудь полчаса опередить конкурентов, узнав, принадлежит прибывающий корабль, и о чем сообщают его флажки.

- Не похоже на "Марко Бруто", - сказал наблюдатель.

Его звали Сантос; это был старый слуга, бывший моряк, который служил еще ее дедушке Энрико и сдевяти лет плавал на, одном из его кораблей в звании юнги. У него была покалечена рука, но он еще сохранил острое зрение моряка, способного узнать капитана по манере убирать паруса, проходя мимо Пуэркаса.
Лолита Пальма взяла у него из рук подзорную трубу - хороший английский "Дикси" с латунным позолоченным раструбом и принялась изучать далекий корабль: две мачты, перекрестье рей, натянутые паруса, ловящие западный ветер, бьющий в правый борт. Присмотревшись, она увидела еще один корабль, который, казалось пытался перекрыть им вход в залив со стороны мыса Рота. У этого судна было два латинских паруса и фок-мачта, гнущаяся под яростным ветром.

- Корсарская фелюга? - спросила она, указывая в том направлении.

Сантос кивнул, отдавая честь рукой, на которой не хватало мизинца и безымянного пальца. На запястье, там, где кончался старый шрам, виднелась полустертая татуировка, выцветшая от солнца и времени.

- Ветер крепчает, паруса надуты, но не думаю, что это надолго. Ветер дует с берега.

- Ветер может перемениться.

- В этот час, с вашего позволения, донье Лолите не хватило бы более трех четвертей. Вполне остаточно, чтобы идти по заливу. Хуже другое:со стороны носа... Я бы сказал, что через полчаса француз останется, позади.

Лолита Пальма смотрела на рифы у входа в Кадис, еще не покрытые приливом. Правее, в, глубине залива, между бастионами Сан-Фелипе и Пуэрта-де-Мар, стояли на якоре английские и испанские корабли со спущенными парусами и низкими мачтами.

- Так ты говоришь, это не наша бригантина?

- Для меня - нет, - Сантос покачал головой, по-прежнему глядя на море.

Лолита Пальма вновь посмотрела в подзорную трубу. Несмотря на хорошую видимость, которую давал западный ветер, она не могла различить сигнальных флажков. Но было ясно, что, несмотря на квадратные паруса и мачты, казавшиеся издали лишенными навершия и крейцкопфа, это судно не было обычной бригантиной, какой был "Марко Бруто".
Она разочарованно отвела взгляд.
Слишком поздно, - подумала она. - Слишком много поставлено на карту. Потеря этого корабля с его грузом нанесет ей непоправимый удар - уже второй за последние три месяца - особенно учитывая, что из-за французской осады частные лица и владельцы торговых кораблей весьма рискуют, и никакая страховка не окупит его потери.

- Все равно оставайся здесь, - сказала она. - Пока не убедимся.

- Как прикажете, донья Лолита.

Сантос называл ее Лолитой, как и остальные слуги в доме. Самые молодые называли ее сеньоритой или доньей Долорес. Но для кадисского общества, видевшего, как она растет, она оставалась Лолитой Пальмой, внучкой старого дона Энрик и дочкой Томаса Пальмы. Именно так называли ее все знакомые, обсуждая ее на своих тертуллиях, сборищах и вечерах, или встречаясь с ней на площади, на улице Анча или на воскресной полуденной мессе или праздничной службе в церкви Сан-Франциско. Кавалеры снимали шляпы, дамы в мантильях слегка кланялись, любопытные нищие тащились за ней хвостом - как же, девушка из высшего общества, благородного происхождения, которой, в силу трагических обстоятельств, пришлось стать главой семьи. Это все современное воспитание, конечно. Так воспитывают почти всех девушек из хороших кадисских семей. Скромность без хвастовства. Ничего общего, уверяю вас, с этими прогнившими знатными бездельницами, которые только и умеют, что заполнять бальные книжки именами кавалеров да наряжаться в пух и прах, чтобы папаша мог их продать вместе с титулом любому, кто предложит лучшую цену. Потому что в этом городе деньги находятся в руках торговцев, а вовсе не знатных пустозвонов. Труженики - единственная здешняя аристократия, достойная уважения, и девушек воспитывают, как заповедал Бог: их учат отвечать за младших братьев и сестер, учат благочестию без суеты, письму и счету и какому-нибудь языку. Ведь никогда не знаешь, когда придётся помогать в семейном деле, вести переписку и заниматься тому подобными вещами; даже незамужним и вдовам приходится вникать в дела, от которых зависит благополучие многих семей и отдельных граждан.
И вот смотрите сами. Мы знаем из надёжных источников, в частности, на примере Лолиты: ее дед был известным в городе попечителем и депутатом Общества; ее отец обучил ее арифметике, международному денежному курсу, иностранной системе мер и валют, ведению торговых счетных книг и двойной бухгалтерии. А кроме того, она говорит, читает и пишет на английском и ведет дискуссии на французском о самых разных вещах, вплоть до ботаники, которую знает с детства: цветы, травы и прочее.
Жаль, что она так и не вышла замуж.

Жаль, что она в конечном счёте осталась незамужней - маленькая месть, злонамеренная лишь в разумных пределах. Кадисское общество равных, приняло ее хозяйственные, торговые и гражданские заслуги Лолиты Пальмы, щчье положение в торговом обществе, как всем известно, никак не сочетается с личным счастьем. Свалившиеся на нее несчастья позволили ей снять траур лишь на краткое время: за два года до того, как ее отца унесла последняя эпидемия жёлтой лихорадки, единственный ее брат, наследник семейного дела, надежда и опора, погиб, сражаясь под Байленом.
Есть еще младшая сестра, которая вышла замуж совсем юной, еще при жизни отца, за торговца из этого же города. И, конечно, мать. Та еще мать!

Лолита Пальма покинула террасу и спустилась на третий этаж. С картины, висевшей на лестничной площадке, над цоколем, выложенным португальскими изразцами, на нее смотрел с дружелюбной, чуть насмешливой улыбкой изящный молодой человек в длинной солапе и широком черном шейном платке. Это был друг ее отца, представитель важного французского торгового дома в Кадисе, утонувший в 1807 году во время кораблекрушения, когда его корабль сел на мель Асейтера, напротив мыса Трафальгар.

Глядя на картину, Лолита Пальма спускалась по лестнице. Перила белого мрамора в тонких прожилках скользили под ее пальцами. Сколько времени прошло, а она прекрасно его помнит. Он был безупречен. Этого молодого человека звали Мигель Манфреди, и он улыбался ей так же, как сейчас на портрете.

Когда она спустилась, служанка - ее звали Мари-Пас, и она исполняла при Лолите обязанности камеристки - как раз закончила поливать цветы. В доме на улице Балюарте, в самом сердце города, царила вечерняя тишина. Это был четырехэтажный дом с толстыми каменными стенами, двустворчатыми воротами, обитыми позолоченной бронзой, с дверными молотками в форме кораблей, которые обычно были открыты, и просторной прохладной прихожей, обитой белым мраморам, ведущей во двор, где располагались склады для хранения особо дорогих товаров и конторы, где трудились несколько служащих. За остальным домом следили семеро слуг: старик Сантос, горничная, чернокожая рабыня, кухарка, юная Мари-Пас, дворецкий и кучер.

- Как ты себя чувствуешь, мама?

- Все так же.

Спальня освещена мягким светом; здесь прохладно летом и тепло зимой. Распятие из слоновой кости над железной кроватью, покрытой белым лаком, балкон с чугунной решёткой с видом на улицу, а на нем - ленты папоротников, базилик и герани в вазонах. Комод с зеркалом, еще одно большое зеркало во весь рост, лунный шкаф (?). Много зеркал, много красного дерева - все по-кадисски; можно даже сказать - классически по-кадисски. На низеньком стеллаже с книгами, также из красного дерева - картина с изображением Пресвятой девы с четками. На стеллаже стоят семнадцать томов - восьмая часть полной коллекции "Дамской почты". То есть, собственно на полке их шестнадцать. Семнадцатый том лежит раскрытый на одеяле, на коленях у женщины, которая, приподнявшись на подушках, подставляет дочери щеку доя поцелуя. От нее пахнет макассаровым маслом, которым она смазывает руки, и франжипановой пудрой.

- Давно ты ко мне не заглядывала, - упрекнула она. - Я никак не могла заснуть.

- У меня была работа, мама.

- У тебя всегда есть работа.

Лолита Пальма пододвинула к себе стул и села рядом с матерью, затем поправила ей, подушки. Терпение, главное - терпение. На миг ей вспомнилось ее детство, когда она мечтала объездить весь мир на каком-нибудь из этих кораблей под белыми парусами, бороздившими залив. Потом она подумала о той бригантине или полакре, или чем она на самом деле была - о неизвестном судне, которое в эту минуту мчалось с запада на всех парусах, с натянутым такелажем, спасаясь от корсаров.

Держась за вантину бизань-мачты, Пепе Лобо зорко наблюдал за маневрами фелюги, пытавшейся отрезать им вход в залив. Наблюдали за ней и все девятнадцать его людей, столпившихся на носу и у подножия мачт, в тени большого паруса. И если бы капитан полакра, вышедшего из Лиссабона пять дней назад с грузом вяленой трески, сыра и сала, не был бы так хорошо знаком со всеми капризами, фокусами и трюками моря, он, видимо, был бы поспокойнее. Французы были еще далеко, и "Мечта" ходко шла под плеск волн подгоняемая свежим ветром ветром, бьющим в правый борт. Если что-то пойдёт не так, она оставит Пуэркас по правому борту и проскользнёт в бухту под защиту крепостных орудий Санта-Каталины и Канделарии.

- Прибываем с запасом, капитан, - сказал старший помощник.

Это был тип с жирной кожей и желтоватым цветом лица, в шерстяном берете и с недельной щетиной. Время от времени он подозрительно поглядывал на двоих рулевых, стоящих у штурвала.

- Прибываем, - бросил он сквозь зубы, словно молился.

Пепе Лобо благоразумно поднял руку.

- Лучше молчите, рулевой. Пока мы не пришли - все в воле Божьей.

Тот злобно плюнул в море.

- Я не суеверен.

- Зато я суеверен. Так что закройте свою вонючую пасть.

Последовала короткая напряжённая пауза. Было слышно, как волны бьют в борт, как ветер гудит в парусах, как скрипят мачты и дрожат ванты в передней части корабля, когда, его подбрасывало на, волнах. Капитан по-прежнему смотрел в сторону корсаров, а старший помощник смотрел на него.

- Вы плохо со мной обращаетесь. Я не намерен терпеть...

- Я велел вам закрыть рот. Или я сам его закрою.

- Вы мне угрожаете, сеньор?

- Разумеется.

С этими словами, не отрывая взгляда от другого корабля, Пепе Лобо принялся расстегивать золотые пуговицы своего синего суконного сюртука. Он знал, сколько членов команды толкают друг друга локтями и навостряют уши, чтобы не упустить ни слова.

- Это невыносимо, - запротестовал помощник. - Я сообщу об этом, когда мы причалим.

Капитан пожал плечами.

- В таком случае, у них будет случай убедиться, что я, вышибу мозги любому, кто посмеет обпаривать мои приказы, когда корсары висят у нас на хвосте, - спокойно произнес он.

Из-за его черного пояса красноречиво поблеспивала рукоять пистолета из дерева и латуни. Пистолет - оружие почти бесполезное против внешнего врага, зато прекрасно помогает держать под контролем собственный корабль. Уже не в первый раз команда теряла голову во время ответственного маневра. Это случалось бы и чаще, если бы, в случае необходимости, он не разрешал бы конфликты силовым порядком. Его старший помощник - парень нервный, раздражительный и болтливый, которого хлебом не корми, а только дай покомандовать. За четыре плавания он зарекомендовал себя, так, что ни один военно-морской трибунал не стал бы сомневаться, вынося приговор, если бы кто-то повел себя таким образом при виде врага. Угроза потерять судно, груз, попасть в плен - не тема для старушечьей болтовни на лавочке.

Вантина, за которую держался Пепе Лобо, сменила ритм вибрации. Теперь она дрожала с перебоями. Было слышно, как гудит ветер в парусах над головой.

- Занимайтесь своим делом, рулевой. Право бизань бурсит!

За все время разговора он ни на минуту не отводил глаз от фелюги: сто тысяч тонн водоизмещения, заостренный корпус, выдерживающий ветер в пять четвертей, одна мачта наклонена к носу, другая - в сторону кормы, два латинских паруса и кливер, натянутый, как, лезвие ножа. Фалы пустые, национального флага нет, как и на "Мечте"- однако, и без того ясно, что это - французы. Ну, конечно, кто же еще полезет с берега со столь очевидными намерениями, кроме этих псов! Эти корсары уже давно околачивается в заливе и обычно подкарауливают свою добычу на Роте, благо пушки и многочисленная команда позволяют им атаковать полакр, если удастся подойти к нему достаточно близко. Полкарр - торговый корабль водоизмещением в 170 тонн, вооруженный лишь двумя четырехдюймовыми пушками, несколькими мушкетами и саблями: что он может противопоставить двум двенадцатидюймовым карронадами шести шестидюймовым пушкам, которые, как говорили, промаха не давали. Все были давно наслышаны об их подвигах. Последней их добычей, незадолго до того, как "Мечта" три недели назад отчалила в Лиссабон, стали испанская шебека с хорошим грузом - около 900 квинталей пороха, и незадачливая американская бригантина, шедшая слишком близко к берегу, и захваченная через тридцать два дня после того, как отчалила с Род-Айленда в Кадис с грузом табака и риса.
По-видимому, никакие протесты кадисских торговцев против такой безнаказанности корсаров оказались не в силах изменить ситуацию. Пепе Либо знал, что лишь несколько английских и испанских военных кораблей защищают изнутри порт и пограничную линию, сопровождают конвои, перевозят почту и войска. Что же касается канонерных лодок и прочих небольших судов, то при встречном ветре и во время приливов они оказывались почти бесполезны. И это еще если они не были заняты охраной пролива Трокадеро, наблюдая по ночам за бухтой или присоединяясь к конвоям, идущим в Уэльву, Айямонте, Тарифу и Альгесирас. Лишь один загадочный испанец под номером 38 крейсировал между Санлукаром и Кадисом, но толку от него тоже было немного. Так что корсарам не составляло никакого труда выследить с утра какой-нибудь корабль, пройти одну лигу от входа в порт или от бухты, где они прятались, захватить судно вместе с добычей, если она того стоила, со всей поспешностью и почти не рискуя укрыться на берегу, благо вся береговая линия работает принадлежала французам. Они были чем-то вроде паука, засевшего в центре своей паутины.

Пепе Лобо посмотрел в сторону носа, в направлении города: бурые стены вдали и бесчисленные башни над крышами белых домов, замок Сан-Себастьян, маяк и какой-то корабль, севший на мель.

До Пуэркаса - примерно четыре мили, и столько же - до Диаманте, - оценил он, прикинув расстояние до города и до мыса Рота. Паршивое место - вход в Кадис, с его опасными рифами, особенно во время слабых приливов; к счастью, ветер попутный, и сейчас как раз прилив, так что полакр, не меняя курса, легко проскользнет между рифов и окажется в заливе возле порта, под защитой артиллерии и английских и испанских военных судов, мачты которых скоро замаячат вдали.

Английские союзники.
Хотя Испания уже четвёртый год воевала с Наполеоном, слово "союзники" в отношении британцев капитан "Мечты" употреблял, неизменно морщась: с одной стороны, он уважал их как отважных моряков, с другой стороны - ненавидел их как нацию. Конечно, будь он сам англичанином, он ничего не имел бы, против них, поскольку сам был бы таким же вороватым снобом, как они все, дрыхнущим без задних ног.Однако, по воле случая ему довелось родиться испанцем, на военно-морской базе в Гаване. Отец его был боцманом-галисийцем, а мать - креолкой, с детства привыкшая видеть море перед глазами и под ногами. Он вышел в море в одиннадцать лет и к тридцати одному году большую часть своей жизни провел на флоте: сперва - юнгой на китобойном судне, затем - матросом, рулевым, пока адским трудом не выслужил капитанский патент, и всегда считал, что из всех пиратов самыми подлыми и безжалостными были именно англичане.
Он никогда не плавал в тех морях, где не было военной угрозы. Он был уверен, что хорошо знает англичан: считал их алчными, высокомерными, циничными, всегда ищущими повод пограбить и нарушить данное слово. Он и сам имел немало случаев в этом убедиться.
И то, что успех в войне и политике сейчас зависел от Англии как от союзницы Испании, воевавшей с Наполеоном, ничего не меняло. Для него, будь то военное или мирное время, англичане всегда оставались врагами. В любом случае, сейчас они были его врагами. Два раза он попадал к ним в плен: один раз на Портсмутском понтоне, а другой - в Гибралтаре. И он этого не забыл.

- Корсар открывается, капитан.

- Я вижу.

Пожалуй, его старший помощник скорее труслив, чем откровенно вредоносен. Покосившись на него, Пепе Лобо заметил, как тот обеспокоенно взглянул на гримболу, указывающую направление ветра, а затем выжидающе посмотрел на него.

- Думаю, нам следует... - начал было его подчиненный.

- Молчите.

Капитан посмотрел на паруса, после чего повернулся к рулевым.

- Еще на две четверти... Так
Прямо руля... Эй, рулевой! Вы слепой или глухой?

Так или иначе, к его дурному настроению не имели отношения ни англичане, ни даже эта самая фелюга, которая, стремясь любой ценой нагнать полакр, слегка отклонилась от курса, явно собираясь напасть на них с юго-востока, надеясь на меткий выстрел, перемену ветра или неудачный маневр "Мечты".
Но не это больше всего беспокоило Пепе Лобо. Он был настолько уверен, что они уйдут от корсаров, что даже не приказал готовить орудия к бою - две маленькие пушки, от которых, впрочем, все равно было мало толку против такого врага, который одним выстрелом мог снести полпалубы.
Страх перед битвой мог вконец обескуражить его команду, которая и так ни на что не годилась: в ней было лишь полдюжины опытных моряков, а остальные - сущий мусор, годный лишь на корм рыбам. Уже не в первый раз Лобо замечал, как они в разгар драки прячутся под палубой. Из-за этой их трусости он уже однажды потерял корабль и понес серьёзные убытки в 1897 году возле Портсмутской переправы.
Так что будет лучше, если никто не будет ни в чем сомневаться, и каждый будет делать свою работу. Что же касается людей под его командованием, то он надеется, что, бросив, якорь в Кадисе, навсегда с ними распрощается.

Потому что это - совсем другое дело. Капитан "Мечты" знал, что это последнее его плавание на этом корабле.
Когда он девятнадцать лет назад впервые вышел в море, он уже тогда был в скверных отношениях с ее хозяином, судовладельцем с улицы Консуладо по имени Игнасио Уссель; и в ближайшее время эти отношения могли стать только хуже, особенно если клиент, у которого он арендует корабль, потребует декларации об оплате.
Неудачное плавание при встречном ветре и сильной качкой в Сан-Висенте, поврежденная корма, из-за которой ему пришлось полтора суток проторчать возле мыса Синес, и кое-какие административными трудностями в Лиссабоне - все это привело к тому, что полакр прибыл с большим опозданием: почти в полтора раза превысив рассчитанный фрахт.
Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения.
Фирма Усселя, правившая бал в Кадисе вместе с еще несколькими французскими торговыми домами - до недавнего времени ни один иностранец не мог напрямую торговать с испанскими портами в Америке - с самого начала войны испытывала немалые трудности. Стараясь беззастенчиво использовать все возможности, которые предоставляла война, сеньор Уссель норовил получить максимальную прибыль при минимальных вложениях счет тех, кто ему служил: платил мало, да еще и под любым предлогом задерживал жалованье.
В последнее время это еще больше обострило отношения между судовладельцем и капитаном "Мечты". И капитан прекрасно знал, что, едва бросив якорь на глубину в четыре - пять саженей, тут же начнет искать другой корабль, чтобы зарабатывать на жизнь. Благо в Кадисе, переполненном из-за французской осады, несмотря на то, что там плавает все, что может плавать, даже самое гнилое дерево, всегда не хватает кораблей и хороших моряков, особенно, капитанов, а в портовых тавернах можно найти лишь всякий сброд, готовый наняться за четверть жалованья.

- Француз поворачивает!.. Он уходит!

Торжествующий рев огласил полакр от носа до кормы. Матросы радостно кричали и хлопали в ладоши. Даже старший помощник снял свой шерстяной берет, чтобы облегченно вытереть пот со лба. Сгрудившись возле левого борта, все наблюдали, как корсары удирают, бросив, охоту. Фок-мачта на миг взлетела над длинным бушпритом, пока судно ложилось на правый борт, снова разворачиваясь в сторону бухты Рота. Солнце осветило его под новым углом, давая возможность разглядеть длинный контур главного паруса и черный стройный корпус фелюги с вместительным трюмом под кормовым бушпритом. Очень быстрой и опасной. Говорят, в прошлом году какой-то португальский купец попал в плен к французам возле мыса Чипиона.

Право руля, - приказал рулевым Пепе Лобо. - Юго-востоко-восток.

Кое-кто из команды улыбнулся капитану, одобрительно кивая.
Да плевать, - думал он, - согласны вы или нет. Не до того сейчас...
Выпустив вантину, он застегнул пуговицы сюртука, скрыв от посторонних глаз пистолет, заткнутый за пояс. Затем повернулся к старшему помощнику, который по-прежнему не сводил с него глаз.

- Поднять флаг и отрегулировать эту тряпку! - приказал он. - Через полчаса чтобы все были готовы отдать швартовы!

Пока матросы убирали паруса, выравнивая ход, а на верхушке бизань-мачты взвился торговый флаг с тремя красными и двумя желтыми полосами, Пепе Лобо наблюдал за берегом, куда направлялась корсарская фелюга, уже показавшая корму. "Мечта" шла ходко, ветер по-прежнему был попутный, и не было нужды извращаться, проходя Пуэркас. Это означало, что они смогут войти в залив, не рискуя сесть на рифы в проливе или угодить под огонь французских батарей другого замка Санта-Каталина, рядом с Пуэрто-де-Санта-Мария, откуда французы обстреливали корабли, имевшие неосторожность подойти слишком близко к берегу. Замок находился примерно в половине к западу, в направлении гался по левому борту полакра; чуть дальше, по другую сторону от бухты Рота и устья реки Сан-Педро, уже можно было различить невооружённым глазом полуостров Трокадеро с его французскими батареями, направленными на Кадис.
Лобо достал из ящика подзорную трубу, настроил ее и принялся изучать береговую линию от севера к югу, пока не остановился на укреплениях: вот заброшенная крепость Матагорда, стоящая внизу, на самом берегу, а дальше и выше - Фуэрте-Луис и Кабесуэла с их пушками, дула которых выглядывают из амбразур.
В этот момент он увидел безмолвную вспышку из одной из них, и французская бомба - крошечная черная точка - полетела по параболе над заливом в направлении города.

Сидя во дворике с колоннами при кофейне "Коррео", вытянув ноги под столом и привалившисьспинойк стене - его любимая, поза в, общественных местах - Рохелио Тисон, комиссар трущоб, нищих и бродяг, изучал стоявшую перед ним шахматную доску. В одной руке он держал чашечку кофе, а другой поглаживал свои бакенбарды, переходящие в усы. Посетители, выбежавшие на улицу Росарио, услышав взрыв, понемногу начали возвращаться, обсуждая случившееся. Игроки в бильярд снова разбирали свои кии и шары из слоновой кости, в читальном зале и со столов во дворике подбирали брошенные газеты. Все занимали свои места под гул разговоров, а официанты с кофейниками в руках возобновили свой обход.

- Она упала за Сан-Агустином, - сказал профессор Барруль, снова садясь. - И не взорвалась, как всегда. Только напугала их.

- Ваш ход, дон Иполито.

Барруль посмотрел на полицейского, неподнимавшего глазот доски, после чего ознакомился с расположением фигур.

- Вы так нервничаете, комиссар, как будто вам язык подпалили. Я просто восхищен вашим хладнокровием.

Тисон допил свой кофе и поставил чашку рядом с доской, рядом со съеденными фигурами: шестью его собственными и шестью - противника. Но равновесие было лишь кажущимся, на самом деле партия оборачивалась не в его пользу.

- Слон и пешка загнали в угол мою ладью... Не хватало еще тратить время на всякие бомбы.

Противник довольно хрюкнул, оценив цинизм замечания.
У него были седеющие волосы, длинное лошадиное лицо, желтые от табака зубы и печальные глаза за очками в стальной оправе. Он любил нюхать охристый табак, носил бриджи, вечно сползающие черные чулки и старомодный сюртук, состоял членом Кадисского Научного Общества и обучал юношей из хороших семей основам латыни и греческого. А еще он был страстным игроком в шахматы, чей спокойный и дружелюбный нрав резко менялся за шахматной доской. Он беспощадно громил противников, доходя в своей непримиримости почти до откровенного хамства. В приступе яростной борьбы он даже мог обругать последними словами своих противников, в том числе и Рохелио Тисона: послать их ко всем чертям, обозвать шелудивыми псами или помойными крысами. А еще он клялся, что поотрывает им руки-ноги еще до захода солнца, сдерет с них живьем шкуру, и тому подобное. Короче говоря, Барруля трудно было назвать образцом хорошего воспитания.
Но комиссар все понимал и не обижался. Они прекрасно знали друг друга, играя в шахматы вот уже десять лет. Они были друзьями - или почти друзьями. По крайней мере, в том смысле, который комиссар вкладывал в слово "дружба".

- Я вижу, вы пошли этой своей грязной клячей.

- Не вижу другого выхода.

- А я вижу, - хихикнул сквозь зубы профессор. - Но вам не скажу.

Тисон подал знак хозяину заведения, Пако Селису, стоявшему возле кухонной двери, и тот подослал слугу, чтобы он долил кофе комиссара и поставил рядом стакан холодной воды. Сосредоточившись на игре, Барруль покачал головой, отсылая слугу.

- Вот вам, - сказал он, неожиданно продвигая вперед пешку.

Комиссар недоверчиво обдумывал следующий ход. Барруль вызывающе барабанил пальцами по столу, глядя на своего противника так, словно намеревался при первой возможности пустить ему пулю в грудь.

- Следующим ходом - шах, - процедил сквозь зубы Тисон.

- А затем - мат.

Он обреченно вздохнул, собирая фигуры. Противник улыбнулся, не мешая ему.
- Vae Victis, - сказал он.
Этот жест комиссара был бы более уместен при общении с врагом.
Он был стариком по натуре. Противник обычно обыгрывал его в трех из пяти партий.

- Вы невыносимы, профессор.

- Вы еще поплачьте, - усмехнулся, он. - Поплачьте, как баба, если не умеете защищаться, как мужчина.

Тисон убрал черные и белые фигуры в коробку; фигуры напоминали ему трупы, сваленные в общую яму в ожидании, когда их завалят негашеной известью.
Теперь доска была пуста - пустынна, как песок на пляже после отлива.
Образ убитой девушки снова занял все его мысли. Сунув два пальца в карман, он нащупал изкореженный кусок свинца, найденный рядом с трупом.

- Профессор...

- Я слушаю.

Он все же немного сомневался. Все же слишком трудно, - думал он, - определить это ощущение, что не дает ему покоя с тех пор, как он вышел из таверны Хромого.
Вот он стоит на коленях перед мертвой девушкой. Шум моря и следы на песке.

- Следы на песке, - повторил он вслух.

С лица Барруля исчезла убийственная улыбка. Теперь он снова смотрел на полицейского с вежливым интересом.

- Простите?

Все еще держа руку в кармане, комиссар нащупал кусочек металла.
Тисон ответил двусмысленным жестом, сознаваясь в своём бессилии.

- Я в самом деле не знаю, как лучше объяснить... Тут речь о шахматисте, который смотрит на пустую доску. И на следы на песке.

- Вы меня дразните, - рассмеялся тот, поправляя очки. - Это прямо-таки загадка... Форменная загадка.

- Вовсе нет, - ответил он. - Доска и следы, как я и сказал.

- А еще что? - спросил он.

- Больше ничего.

- Это что-то научное?

- Не знаю.

Профессор достал из жилетного кармана полированную черепаховую коробочку и наполовину открыл ее.

- О какой доске вы говорите?

- Тоже не знаю. О Кадисе, полагаю. И о мёртвой девушке на пляже.

- Мекачис, друг мой, - тот втянул носом табак. - Сегодня вечером вы особенно загадочны. Значит, Кадис - это шахматная доска?

- Да. Или нет. Скажем так, либо да, либо нет.

- Скажите, какие там были фигуры.

Тимон огляделся. Кофейня напрямую отражала жизнь осажденного города, дворик и залы были полны самой разномастной публики - торговцев, бездельников, нищих, студентов, клериков, служащих, журналистов, военных и придворных депутатов, только что прибывших в Кадис с острова Леон. Мраморные тумбы, столики из дерева и прутьев, решетчатые стулья, пепельницы, медные плевательницы, кувшины с горячим шоколадом и много кофе, как все здесь привыкли. На кухне молились целые арробы кофе; его подавали очень горячим, и воздух был насквозь пропитан его ароматом, заглушавшим даже запах табачного дыма, настолько густого, что все вокруг казалось серым.
Кофейню "Коррео" посещали только мужчины: женщинам сюда не было ходу, за исключением поры Карнавала. Зато мужчины были самого разного происхождения и достатка: ветхие лохмотья и старые заплаканные куртки неимущих эмигрантов соседствовали с дорогими нарядами, сшитыми по последней моде, новые сапоги - с драными подметками, цветные платки местных волонтеров - с заштопанными мундирами офицеров Королевской Армады, вот уже полтора года не получавших жалованья. Все они приветствовали или игнорировали друг друга, болтали за столиками, обсуждали прочитанные газеты, играли в бильярд или в шахматы, убивали время в одиночку или группами, говорили о войне, о политике, о женщинах, о ценах на индиго, табак и хлопок, о последней клевете, опубликованной в местных газетах, благо была свобода печати, которую многие приняли на ура, а другие ругали последними словами - о клавете против Фулано, Менгано, Сутано и вообще всего живого.

- Даже не знаю, какие там фигуры, - сказал Тисон. - Они, я так полагаю. И мы.

- Они - это французы?

- Возможно. Не исключено, что они тоже имеют к этому отношение.

Профессор Барруль по-прежнему казался смущенным.

- К чему именно? - спросил он.

- Даже не знаю, как и сказать. К происходящему.

- Разумеется, они имеют к этому отношение. Ведь они нас осаждают.

- Я не это имею в виду.

Барруль пристально посмотрел на него, склонившись над столиком. Под конец он невозмутимо взял стакан с водой, к которому Тисон даже не притронулся, и медленно выпил до дна. Затем вытер губы платком, который достал из кармана пальто, посмотрел на пустую шахматную доску и снова поднял взгляд. Тисон достаточно его знал, чтобы понимать, когда он начинает говорить серьёзно.

- Следы на песке, - серьёзно заметил Барруль.

- Да.

- Быть может, вам нужно что-то еще? Я мог бы вам помочь...

Тисон неуверенно покачал головой.

- Мне кажется, это имеет какое-то отношение к вам, - сказал он. - К тому, что вы когда-то сказали или сделали.Поэтому я вам и рассказываю.

- Ну, что ж, друг мой...- произнес он. - На самом деле мне это ни о чем не говорит.

Снова рвануло, на этот раз дальше, оборвав все разговоры. Взрыв был смягчен расстоянием, и все здания остались целы, лишь слегка задрожали стекла в окнах кафе.

- Это далеко, - заметил кто-то. - В порту.

- Гребаные свиньи! - выругался другой.

Сейчас все меньше любопытных выходили на улицу. Немногие свидетели говорили, что бомба упала снаружи, у самой городской стены, возле платформы Креста. Ни жертв, ни разрушений нет.

- Постараюсь кое-что вспомнить, - пообещал Барруль, но прозвучало это не слишком убедительно.

Рохелио Тисон распрощался с профессором, взял свою шляпу и трость и вышел на улицу, где солнце уже клонилось к закату, окрашивая алым цветом смотровые башни над крышами домов. На балконах еще стояли люди, глядя в ту сторону, куда упала последняя бомба. Какая-то неопрятная женщина, от которой отчётливо пахло вином, и которую он смутно помнил, шарахнулась от него, пробормотав под нос какое-то ругательство. Очевидно, какие-то старые счеты. Сделав вид, будто ничего не слышал, комиссар направился вверх по улице.

Белые и черные пешки. Это - партия. Кадис - шахматная доска.

Таксидермия - это не только препарирование трупов животных, но и создание видимости жизни.
Мужчина в сером халате и резиновом фартуке, держащий в руке измерительную ленту, прекрасно об этом знал и принимал необходимые меры предосторожности, которые предписывают наука и искусство. Мелким почерком, компактным и аккуратным, он записал в тетради все характеристики: длину от уха до уха и от головы до хвоста. Затем с помощью компаса измерил расстояние от внутреннего до внешнего угла каждого глаза, записал их цвет - темно-карий. Закрыв наконец тетрадь, он огляделся, желая убедиться, что свет, проникающий через через полуоткрытую дверь разноцветного стекла, за которой находится лестница, ведущая на террасу, начинает меркнуть. Он зажег керосиновую лампу, накрыл ее стеклянным колпаком и сделал самое высокое пламя, чтобы оно как можно ярче осветило труп собаки, лежащий на мраморном столе.

Это был деликатный момент - очень деликатный. Плохое начало может испортить все дело. Если жиотное линяет, или в сене, глине или морских водорослях, которыми набивают чучело, имеются какие-нибудь личинки или яйца насекомых, в конечном счете это сведет на нет всю работу. Таковы пределы искусства.
В углах кабинета, куда достигает свет керосиновой лампы, можно видеть его давнишние уродливые поделки: искаженной формы, выгоревшие на свету, пострадавшие от пыли или влаги, полинявшие под действием винного камня и извести или по причине использования некачественного лака. Таковы пределы науки. Эти неудачные работы, грехи его неопытной молодости, по-прежнему здесь - безмолвные свидетели, напоминающие о том, как велика опасность совершить ошибку: сведенные судорогой мускулы, искажающие облик любого животного,
неестественные позы, плохо обработанные пасти и клювы, ошибки в устройстве внутреннего каркаса, неумелое использование иглы...
Все это теперь здесь, в стенах этого кабинета, где из-за войны и общей обстановки в городе с каждым днем становится все труднее работать. С каждым днем все труднее добывать достойный материал для работы, и приходится довольствоваться тем, что есть. Импровизировать, используя имеющиеся материалы и ресурсы.

Таксидермист подошел к черному столу, стоявшему между открытой дверью, лестницей, ведущей на террасу, печью и витриной, из которой неподвижными стеклянными глазами смотрели рысь, сова и мартышка-тити.
Он выбрал среди своих инструментов несколько стальных пинцетов
и скальпель с рукояткой из слоновой кости. Сжимая, их в рук, он вернулся к столу и склонился над лежащим на нем животным. Это была молодая собака средних размеров, с белыми пятнами на лбу и на груди и очень красивыми клыками. Великолепный экземпляр с неповрежденной шкурой, без каких-либо следов яда, которым ее убили.
При свете лампы, очень заботливо и осторожно, таксидермист извлек глаза при помощи пинцета, перерезал скальпелем зрительные нервы и промыл пустые глазницы раствором квасцов, танина и хозяйственного мыла, после чего вложил в пустые отверстия ватные шарики. Наконец, убедившись, что все идет, как надо, он перевернул собаку на спину, заткнул резиновыми пробками все отверстия на не теле, раздвинул ей, лапы
и, сделав разрез от грудины до живота, принялся снимать шкуру.

У входа в кабинет, под вешалкой, приколоченной к стене - чучела фазана, сокола и скопы; в полумраке трудно разглядеть план города, висящий над столом в кабинете: большой, печатный, с масштабной шкалой внизу, во французских туазах и кастильских варах. Над ним - компас, линейки и карты. План весь исчерчен любопытными прямыми линиями, проведёнными карандашом и напоминающими раскрытый веер, лучи которого исходят из точки на востоке; он весь усеян кружками и крестиками, испещрившими его, подобно зловещим оспинам.
Ему вдруг подумалось о паутине, накрывшей город, где каждая точка кажется пойманной и съеденной мухой.

Медленно смеркалось.
Пока таксидермист при свете масляной лампы разрезал шкуру собаки, чтобы потом осторожно отделить мясо от костей, с лестницы, ведущей на террасу, доносилось воркование голубей.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/22611/74389

Переводчики: passiflora