Готовый перевод Eragon. Inheritance. Book 4 / Эрагон. Наследие.: A CRADLE SONG

Тусклый луч света заходящего солнца проникал в палатку Эрагона. Всё вокруг было серым, словно из гранита. Своим эльфийским зрением Эрагон легко различал контуры предметов, но он знал, что у Гертруды с этим могут быть проблему, поэтому специально для неё он произнёс "Найна хвитр бёлльр" и создал мерцающий огонёк, плавающий под самой верхушкой палатки. Мягкая белая сфера не производила тепла, но давала освещение, как большой фонарь. Он подобрал заклинание, в котором не упоминалось слово "брисингр", чтобы ненароком не зажечь собственный меч.

Он услышал, как позади него запнулась Гертруда, и, обернувшись, он увидел её, уставившейся на свет и вцепившейся в сумочку, которую она с собой притащила. Её знакомое лицо напомнило ему о доме и Карвахолле, и он почувствовал неожиданный приступ тоски по дому.

Она медлено опустила взгляд, встретившись с ним глазами. "Ты так изменился" - сказала она. - "Думаю, мальчика, которого я выхаживала от лихорадки, давным-давно нет."

"Это всё ещё я, которого вы знаете," - ответил он.

"Нет, не думаю."

Её утверждение взволновало его, но он не мог позволить себе рефлексировать, поэтому он выбросил это из головы и подошёл к своей койке. Нежно и очень аккуратно, словно она была сделана из стекла, он положил новорождённую на одеяла. Девочка взмахнула кулачком в его сторону. Он улыбнулся и дотронулся до её руки кончиком указательного пальца, и она что-то пробормотала.

"Что ты собираешься делать?" - спросила Гертруда, когда он сел на одинокий табурет у края палатки. - "Как ты собираешься её лечить?"

"Пока не уверен."

Только сейчас Эрагон заметил, что Арья не зашла за ними в палатку. Он позвал её по имени и мгновение спустя услышал её ответ, заглушённый толстой тканью, разделявшей их. "Я здесь" - сказала она. - "И подожду снаружи. Если я понадоблюсь, свяжись со мной мысленно, и я тут же приду."

Эрагон слегка нахмурился. Он расчитывал на то, что она будет рядом на расстоянии вытянутой руки, чтобы помочь ему, если он не справится или поправить, если он ошибётся. Ну, как бы то ни было, я могу в любой момент спросить её о чём угодно. Только так у Гертруды не будет оснований подозревать Арью в том, что она что-то учинила с ребёнком. Он был удивлён предосторожностями, которые предприняла Арья, чтобы отвести от себя любое подозрение и задался вопросом, не приходилось ли ей прежде быть под подозрением в похищении ребёнка.

Рама койки скрипнула, когда он медленно опустился на неё лицом к лицу с младенцем. Его беспокойство усилилось. Он почувствовал, как Сапфира наблюдает через него за девочкой, лежащей на одеялах, теперь посапывающей и утратившей интерес к окружающему миру. Её язык мелькнул в щели, разделяющей ей верхнюю губу.

Что скажешь? - спросил он у Сапфиры.

Не торопись, а то ненароком укусишь свой собственный хвост.

Он согласился с ней, затем, поддавшись игривому настроению, спросил, - А ты когда-нибудь такое делала? Я имею в виду, кусала себя за хвост?

Она сохранила бесстрастное выражение морды, но он поймал короткое воспоминание: серию образов - деревья, трава, солнце, горы Спайна, приторный запах красных орхидей - и вспышку боли, словно хвост прищемили дверью.

Эрагон тихо рассмеялся про себя, затем сосредоточился на составлении заклинаний, которые по его мнению должны были исцелить девочку. Это заняло у него некоторое время, примерно с полчаса. Большую часть этого времени они с Сапфирой тщательно изучали магические фразы снова и снова, исследуя и обсуждая каждое слово - и даже произношение - чтобы убедиться, что заклинания будут работать именно так, как надо.

Посреди их безмолвного совещания Гертруда повернулась на своём сиденье и сказала: - "Ничего не изменилось. Магия не сработала, так ведь? Не скрывай от меня правду, Эрагон; мне приходилось сталкиваться с гораздо худшим в своё время."

Эрагон лишь приподнял брови и негромко ответил: "магия ещё даже не начинала работать."

И Гертруда заткнулась. Из своей сумки она вытащила клубок жёлтой пряжи, недовязанный свитер и пару отполированных берёзовых спиц. Её искусные пальцы задвигались споро и уверенно, как только она начала вяхать. Мерное постукивание спиц успокаивало Эрагона; этот звук он часто слышал в детстве, ассоциируя его с собой, сидящим у очага на кухне холодными осенними вечерами и слушающим, как взрослые рассказывают истории, раскуривая трубки и попивая тёмный эль после сытного обеда.

Наконец, когда их с Сапфирой удовлетворила безопасность заклинания, и Эрагон удостоверился, что его язык не будет заплетаться в самый неподходящий момент, искажая, древний язык, Эрагон объединил магическую силу их обоих и приготовился произнести заклинание.

Затем он заколебался.

Когда эльфы использовали магию для того, чтобы убедить дерево или цветок расти в желаемой форме или модифицировать собственные тела или тела других существ, то они всегда, насколько было ему известно, облекали заклинание в форму песни. Ему показалось, что здесь следует сделать то же самое. Однако он был знаком лишь с несколькими эльфийскими песнями и ни одну из них - в достаточной мере, чтобы воспроизвести красоту сложной и гармоничной мелодии.

Вместо этого он выбрал песню из глубин своей памяти, песню, которую пела ему его тётя Мэриэн, когда он был совсем маленьким, до того, как болезнь унесла её жизнь, песню, которую женщины Карвахолла пели своим детям с незапамятных времён, убаюкивая их на ночь - колыбельную. Мелодия была простой, легко запоминающейся, и он надеялся, что она поможет успокоить ребёнка.

Он начал мягко и низко, позволяя словам свободно срываться с его губ и неторопливо растекаться по комнате, словно тепло от очага. Перед тем, как колдовать, он сказал девочке на древнем языке, что он её друг, что он собирается вылечить её и что ему можно доверять.

Словно в ответ, она повернулась во сне, и её зажатый вид смягчился.

Затем Эрагон произнёс первое из заклинаний: простую конструкцию всего из двух коротких предложений, которые он повторял вновь и вновь, как молитву. И маленькая розовая щёлка, разделяющая верхнюю губу девочки на две части, замерцала и потихоньку поползла, словно живое существо ворочалось под поверхностью.

То, что он пытался сделать, было далеко не так просто. Кости младенца - любого младенца - мягкие и хрящевые, отличные от костей взрослых, а значит, отличные от всех прочих костей, которые Эрагон когда-либо вправлял, пока был с варденами. Он должен был быть осторожен, чтобы не заполнить разрыв в её рту взрослыми костями, плотью и кожей, иначе эти участки её тела не смогли бы нормально вырасти. Также, заполняя щель в её верхнем нёбе и десне, он должен был выпрямить и сделать симметричными зачатки корней её будущих зубов, что он никогда не делал раньше. Усложнял задачу и тот факт, что он никогда прежде не видел девочку без этой деформации и поэтому имел лишь смутное представление о том, как её губа и рот должны выглядеть. Она выглядела, как любой другой ребёнок, виденый им ранее: круглолицая, пухленькая, с размытыми чертами. Он боялся, что лицо, которое ему покажется симпатичным сейчас с годами может вырасти в нечто некрасивое.

Поэтому он продвигался постепенно, делая за раз лишь небольшие изменения и постоянно контролируя результат. Он начал с глубоких слоёв лица девочки - с костей и хрящей - и постепенно переходил ближе к поверхности, непрерывно напевая всё время.

В определённый момент Сапфира начала мурлыкать в такт ему снаружи, её глубокий голос заставлял воздух дрожать. Огонёк света начал моргать в гармонии с её голосом - феномен, который Эрагон нашёл весьма любопытным. Он решил спросить об этом Сапфиру позднее.

Слово за словом, заклинание за заклинанием, час за часом, наступила ночь, но Эрагон не обращал внимания на время. Когда девочка закричала от голода, он накормил её струйкой энергии. Они с Сапфирой избегали контакта с её разумом - поскольку не знали, какое влияние это может оказать на несформировавшееся сознание - но всё же время от времени слегка касались его; её разум для Эрагона был смутным и нечётким, словно волнующееся море чистых эмоций, делавших всё остальное в мире незначительным.

За его спиной спицы Гертруды продолжали перестукиваться, лишь единственный раз сбившись с ритма, когда она сбилась со счёта и была вынуждена распустить несколько узелков, чтобы исправить ошибку.

Медленно, очень медленно десна и нёбо девочки сплавлялись в единое целое, обе части её заячьей губы соединились - её кожа потекла, как жидкость - и её верхняя губа постепенно сформировала розовую дугу без изъянов.

Эрагон ещё немного повозился, окончательно придавая форму её губе, пока наконец Сапфира не сказала, что уже достаточно, и он был вынужден признать, что улучшать больше некуда, разве что ухудшить.

Затем постепенно затихла колыбельная. Во рту у него пересохло, в горле першило. Усилием воли он сполз с койки и остался на ней наполовину, слишком усталый, чтобы распрямиться.

В дополнение к искусственному освещению бледный свет проникал в палатку снаружи, такой же, какой был в самом начале процедуры. Сначала это смутило его - он был уверен, что солнце давным-давно село! - но затем понял, что свет идёт в палатку не с запада, а с востока. "Неудивительно, что я так устал. Я просидел здесь всю ночь!"

"А как же я?" - возмутилась Сапфира. - "Мои кости ноют так же, как у тебя." Её признание удивило его; она очень редко признавалась в том, что ей неудобно, неважно насколько. Видимо, битва истощила её сильнее, чем это выглядело на первый взгляд. Когда он пришёл к такому выводу, Сапфира забеспокоилась, немного отдалилась от него и сказала: "Устала я или нет, но я всё ещё могу сокрушить всех солдат, которых Гальбаторикс рискнёт направить против нас."

"Я знаю."

Положив вязание обратно в сумку, Гертруда встала и проковыляла к койке.
- Никогда не ожидала, что увижу когда-нибудь такое, - сказала она. - А меньше всего - от тебя, Эрагон Бромссон.
Она прищурилась глядя на него: - Бром был твоим отцом, не так ли?

Ерагон кивнул и просипел:
- Да, был.

- Ну, очень похоже на правду.

Эрагон был не в настроении развивать эту тему, поэтому он негромко пробормотал что-то в ответ и потушил свет взглядом. Палатка тут же погрузилась в предрассветный сумрак. Его глаза адаптировались быстрее, чем у Гертруды; она моргала, хмурилась и вертела головой из стороны в сторону, словно она была не уверена, где он сейчас стоит.

Девочка была тёплой и тяжёлой в руках Эрагона, когда он взял её. Он не был уверен, вызвана ли его усталость магией или же его вымотало большое количество времени, потраченное на решение проблемы.

Он взглянул на девочку и, внезапно почувствовав побуждение защитить её, пробормотал:
- Се оно вайсе илиа. - "Будь счастлива". По сути это не было заклинанием, но он надеялся, что это тоже будет иметь какую-то силу и поможет ей избегнуть несчастий в будущем. Ну или хотя бы заставит её улыбнуться.

Так и случилось. Широкая улыбка озарила её крохотное личико и с большим энтузиазмом она сказала "Га!".

Эрагон также улыбнулся, затем развернулся и вышел наружу.

Откинув полог, он увидел небольшую толпу, собравшуюся полукольцом возле палатки. Кто-то стоял, кто-то сидел, остальные бродили. В большинстве из собравшихся Эрагон узнал жителей Карвахолла, но и Арья вместе с другими эльфами тоже были здесь - немного поодаль от остальных - также, как и воины из варденов, чьих имён он не знал. Он заметил Эльву за соседней палаткой, её лицо скрывала чёрная вуаль.

Эрагон осознал, что эта группа ожидала его часами, а он так и не почувствовал их присутствие. Конечно, под присмотром Сапфиры и эльфов он был в полной безопасности, но это не извиняло его вопиющую утрату бдительности.

"Нужно следить за этим получше," - отругал он себя.

Впереди толпы стояли Хорст с сыновьями, их лица отражали беспокойство. Брови Хорста выгнулись, когда он увидел свёрток в руках Эрагона, и он открыл было рот, словно намереваясь что-то сказать, но звука так и не последовало.

Без лишнего пафоса Эрагон подошёл к кузнецу и повернул девочку так, чтобы тот мог видеть её лицо. На мгновение Хорст замер, затем его глаза сверкнули, а лицо его озарило выражение радости и облегчения, столь сильное, что его легко можно было спутать с горем.

Передав девочку Хорсту, Эрагон сказал:
- Мои руки слишком кровавые для такой работы, но я рад, что смог помочь.

Хорст коснулся верхней губы девочки средним пальцем, затем потряс головой.
- Не могу поверить... Не могу поверить, - он посмотрел на Эрагона. - Элейн и я перед тобой в неоплатном долгу. Если...

- Вы мне ничего не должны, - мягко возразил Эрагон. - Любой поступил бы так же, будь у него такая возможность.

- Но это сделал ты, и это тебе я благодарен.

Ерагон поколебался, но затем склонил голову, принимая благодарность Хорста.
- Как вы её назовёте?

Кузнец посмотрел на свою дочь.
- Если Элейн согласится, то думаю, мы могли бы назвать её Хоуп //Надежда//

- Хоуп... Хорошее имя. - "Да, и надежда нам очень пригодится." - А как себя чувствует Элейн?

- Устала, но в порядке.

Затем Альбрих и Бальдор встали рядом с отцом, разглядывая свою новоиспечённую сестрёнку, также как и Гертруда, которая вышла из палатки сразу вслед за Эрагоном, и по мере того, как их смущение проходило, остальные жители деревни также начали подходить к ним. Даже некоторые любопытные воины подошли к Хорсту, вытягивая шеи, чтобы краем глаза посмотреть на девочку.

Через некоторое время эльфы расправили свои длинные конечности и тоже подошли. Видя их, люди отступали назад, освобождая им дорогу к Хорсту. Кузнец напрягся и выпятил челюсть, став похожим на бульдога. Один за другим эльфы склонялись и изучали девочку, иногда шепча ей несколько слов на древнем языке. Казалось, они не замечали подозрительных взглядов, которые бросали на них жители деревни.

Когда в очереди оставалось трое эльфов, Эльва вышла из-за палатки, где она скрывалась всё это время и пристроилась в конец процессии. Ей не пришлось долго ждать своей очереди подойти к Хорсту. С видимой неохотой кузнец опустил руки и согнул колени, но он был настолько выше Эльвы, что ей пришлось встать на цыпочки, чтобы рассмотреть младенца. Эрагон затаил дыхание, пока она разглядывала ребёнка, бывшего с увечьем, неспособный увидеть её реакцию через вуаль.

Через несколько секунд Эльва опустила стопы. Неторопливой походкой она направилась к тропинке, ведущей к палатке Эрагона. Пройдя двадцать ярдов она остановилась и повернулась к нему.

Он наклонил голову и приподнял бровь.

Она кивнула ему, а затем продолжила свой путь.

Пока Эрагон провожал её взглядом, Арья скользнула к нему.
- Ты можешь собой гордиться, - проворковала она. - Ребёнок здоров и хорошо сформирован. Даже наши лучшие специалисты не могли бы сделать лучше. Ты сделал великое дело, подарив девочке лицо и будущее, и уверена, она этого не забудет. Никто из нас не забудет.

Эрагон заметил в её взгляде и взглядах остальных эльфов новый оттенок уважения - но, разумеется, важнее всего для него было одобрение и уважение в глазах Арьи.
- У меня были хорошие учителя, - ответил он столь же тихим голосом. Арья не стала возражать. Вместе они наблюдали как деревенские жители крутились вокруг Хорста и оживлённо разговаривали. Не отрывая от них взгляда Эрагон придвинулся поближе к Арье и прошептал:
- Спасибо, что помогла Элейн.

- Я была бы последней чуркой, если бы не сделала это.

Хорст развернулся и понёс ребёнка в палатку, чтобы Элейн могла увидеть свою новорождённую дочь, но люди не собирались рассасываться. Когда Эрагону надоели бесконечные рукопожатия и расспросы, он попрощался с Арьей и скользнул обратно в свою палатку, плотно запахнув полог.

"Кроме как в случае нападения меня ни для кого нет, даже для Насуады," - сказал он Сапфире, падая на кровать. - "Передай, пожалуйста, Блёдхгарму."

"Разумеется," - ответила она. - "Отдыхай, малыш, и я тоже отдохну."

Эрагон вздохнул и прикрыл глаза рукой, защищаясь от утреннего света. Его дыхание замедлилось, его разум поплыл в мир грёз, окруживший его странными звуками и видами - реальными, но воображаемыми, яркими, но прозрачными, словно его видения были сделаны из цветного стекла - и вскоре он забыл события этого дня и ответственность, которую взял на себя. И через все его грёзы, словно дуновение ветра, фоном звучала полузабытая колыбельная, убаюкивая его и возвращая его домой, в далёкое мирное детство.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/23228/77288

Переводчики: Giulio_Cesare