Готовый перевод No Safe Harbor: Essays about Pirate Politics / Опасная гавань: очерки о пиратской политике: Приватизация жизни

Приватизация жизни

Кембрью МакЛеод

Из-за поворотного дела Верховного Суда США и законов Конгресса 1980 год для генетических исследований был поворотным. В решении по делу «Даймонд против Чакрбарти» большинство (5 — за, 4 — против) решило, что живые, генетически измененные микроорганизмы в рамках законодательства США можно патентовать. До этого решения правилом Бюро регистрации патентов и торговых марок США было то, что живые организмы — в иске «Даймонд против Чакрбарти» это была бактерия, помогающая очищать нефтяные пятна — патентовать нельзя. Но Верховный Суд решил иначе, утверждая, что «в этом мире всё, сделанное рукой человека, патентноспособно». В тот же год Конгресс принял Закон Бай-Доула для поощрения коммерциализации изобретений, сделанных университетами и другими получателями федерального финансирования.

Этот рост числа субсидий предоставил законное оправдания для эксплуатации человеческих генов исследователями. И когда я говорю «эксплуатация», я это говорю не в идеологическом смысле, а просто пользуюсь терминологией патентных поверенных. Во время интервью с репортером Нью-Йорк Таймс Тодд Дикинсон, бывший член Бюро регистрации патентов и торговых марок США, сделал исключение из мысли, что патенты делают разрешают «монополию, спонсируемую государством» — он нашел эту фразу неточной. Вместо этого член Бюро Дикинсон исправил репортера, сказав искренне и без иронии: «Мы любим говорить "право на эксплуатацию". Сегодня частные фармацевтические компании (у многих из них есть университеты-партнеры), заняты маниакальной гонкой за патентованием каждого вообразимого человеческого гена, белка и клеточной линии, которые могут принести выгоду».

Гены BRCA-1 и -2 связаны с раком груди и принадлежат Myriad Genetics, чья литература сообщает: «У женщин с BRCA-мутацией есть 33-50% риск развития рака к 50 годам, и 56-87% риск развития рака к 70 годам». Myriad имеет монопольное право на использование генов в диагностических тестах и лечении, что означает, что каждый раз, когда женщина проходит проверку на предмет этих мутагенов, она должна выплатить Myriad обильные отчисления. Также если исследователь откроет способ терапии, предотвращающей раковые мутации этих генов, по закону он обязан обеспечить лицензию от Myriad, и компания пользуется своим патентом для блокировки исследований генов. Это один из способов внесения генными патентами вклада во взлет цен на лекарства и медицинскую помощь в США и во всем мире.

Елена Чейе, подобно многим людям из научного и лекарственного бизнеса, с которыми я говорил, чувствует себя неудобно по поводу этих ситуаций. Как директор по развитию бизнеса биотехнологической корпорации «MediGene» она охраняет и продает патентные свидетельства компании. Чейе находится в непростой позиции. Она — доктор молекулярной генетики и имеет диплом в области права и ей хорошо знакомы обе области. «С перспективы частной компании» — так она сказала мне — «вы хотите, чтобы защищено было всё. Вам нужна возможность блокировки других людей и монополизации определенного сектора или продукта и вы хотите заблокировать возможность входа других, хотя, возможно, разрабатываете это всё фактически не вы». Для многих коммерческих организаций помещение чего-либо в общественное достояние просто не имеет делового смысла.

Чейе говорит «Лично я в это не верю». «Судя по тому, как я зарабатываю деньги, с философской точки зрения то, что мне приходится патентовать практически всё — это борьба». Она продолжает: «Если бы генетическое секвенирование было общедоступно для диагностирования, вам, например, не приходилось бы проходить через "Myriad" и платить 4000 долларов за тест на рак молочной железы. Если бы это было доступно другим лицам, то кто-то другой мог бы это разработать с гораздо более низкими затратами, и это стало бы доступно всем». Она делает паузу. «Я имею в виду, обратная сторона этого дела выражается в их словах: "Ну, мы не собираемся разрабатывать что-либо настолько дорогое, пока не будет какого-нибудь рода монополия, которая защищала бы нас в будущем." Но, по-моему, есть разумный уровень, выше которого одно нужно охранять, а другое — оставлять в общественном достоянии».

Моя любимая патентная заявка была подана британской официанткой и поэтессой, протестовавшей против поглощения генетического фонда путем подачи заявки GB0000180.0. Она хотела запатентовать себя.

«У меня ушло 30 лет каторжных работ на то, чтобы открыть и изобрести себя» — сухо писала в своем заявлении Донна МакЛин — «и теперь я хочу защитить свое изобретение от несанкционированного использования генетическим или иным образом. Я новая. Я провела 30 лет частного существования и я не опубликовала изобретение самой себя». МакЛин добавила: «Я не очевидна». Поэтесса-провокатор не получила патента, но доказала положение.

Патенты как камни преткновения

Тогда как многие по-прежнему счастливо едут на победившей колеснице заработка денег, есть растущее число ученых, медицинских исследоватедей, и даже компаний, которые считают, что определенные генные патенты могут препятствовать исследованиям. Главный научный сотрудник Bristol-Myers Squibb Питер Рингроуз — вряд ли он радикальный антикапиталистический луддит (рабочие, разрушавшие станки в знак протеста против деспотической фабричной дисциплины — прим. пер.) — сказал, что существует «более чем 50 белков, возможно, связанных с раком, над которыми компания не работала, потому что патентодержатели не рахрешали такую работу или требовали необоснованных отчислений». Доктор Гарет Эванс, консультант по медицинской генетике, также считает, что экономическое значение генетических патентов делает исследования более скрытными и ограниченными, и таким образом снижает шансы оученых на нахождение излечений.

Накопление патентов такого рода угрожает созданием трагедии «антиобщественного достояния», как это называет Ребекка Айзенберг, профессор права из университета Мичигана при Национальном институте здоровья. Фраза «трагедия антиобщественного достояния» была придумана Гарретом Хардином в его одноименном классическом очерке, и основной аргумент выглядит примерно так: «Если каждый может пользоваться общей собственностью — например, пастбищем, где могут свободно пастись животные — то она может подвергнуться злоупотреблению и порче».

Тогда как такое может случиться с физическими ресурсами, запатентованный ген избежит подобной судьбы, но, как сказала Айзенберг, переменив смысл фразы, от огораживания генетического фонда действительно случаются трагедии. Да, это правда, что патентная охрана предоставляет компаниям финансовый стимул для вложения капитала в исследования и развитие, что, в свою очередь, порождает много полезных лекарств и изобретений. Патенты не являются плохими по своей сути, но Айзенберг утверждает, что определенные патенты могут быть проблематичными, когда защищаемые материалы представляют собой не изобретение, а открытие.

Этот вид владения патентами создает бюрократические камни преткновения и экономические препятствия, которые могут отговорить лаборатории от ведения дел с определенными генами. Так обстояло дело с гемохроматозом, наследственным заболеванием, способным вызвать печеночную или сердечнуб недостаточность (ген, отвечающий за это расстройство, носит каждый 10-й). В 1999 году 2 компании сражались за права собственности на патентованный ген, связанный с гемохроматозом. Это создало путаницу относительно того, кому принадлежал патент, и кому медицинские лаборатории должны были платить лицензионные сборы. Эта путаница способствовала прекращению исследований по ДНК-тестам, проверяющим наличие гемохроматоза. 5 лабораторий прекратили тестирование на гемохроматоз, и 21 другая решила не предлагать такого тестирования вообще. [1]

Профессор Айзенберг считает, что существование генофонда повышает эффективность медицинских ислледований, потому что оно избавляет от необходимости отслеживать многочисленных владельцев патентов и вести с ними переговоры. Этот аргумент был выдвинут на первый план в 1999 году, когда десять крупнейших фармацевтических компаний мира вступили в союз с пятью ведущими генными лабораториями. Союз вложил средства в двухлетний план открытия и обнародования 300 тысяч общих генетических изменений с целью не дать билогическим фирмам-выскочкам запатентовать и запереть важные генетические данные. Компании (включая «Байер АГ» и «Бристоль-Майерс Сквибб») хотели, чтобы данные были переведены в общественное достояние с тем, чтобы можно было свободно читать и пользоваться ими для исследований. Эта задача подрывала утверждение, что генетическое общественное достояние неизбежно ведет к коммерческому самоубийству и концу стимулов для исследований. [2]

Что беспокоит больше всего о тысячах последовательностей ДНК, принадлежащим горстке компаний, так это то, что гены глубоко взаимосвязаны. К примеру, нет ни единого гена, вызывающего болезнь Альцгеймера, которая вместо этого происходит в результате различных экологических факторов и взаимодействия с другими генами. Ученые составили карту большей части генома человека, выяснив, что существует примерно 100 000 кусков генетических паззлов. Но для того, чтобы эффективно бороться с болезнями с помощью генетических технологий, исследователи должны узнать, как ген, находящийся в частной собственности, соединяется и вступает в реакцию с генами вокруг него. Представьте себе, что вы пытаетесь собрать паззл, если вы купили случайный набор кусков паззла у десятков компаний. Вы можете разочароваться, или даже сдаться. Когда нужно купить множество лицензий у нескольких компаний просто для начала исследования, ученым даже труднее эффективно и дорогу выполнять работу.

«Если вы должны подписать много соглашений, это действительно большая проблема», — сказала Айзенберг изданию «New Scientist». «На обсуждение условий лицензий и соглашений с другими компаниями о передаче материалов уходит больше времени, так что это может занять несколько недель или месяцев». Подобным образом, Джеффри Кан, директор Центра биожтики университета Миннесоты, предостерег, что высокие лицензионные сборы могут взять медицинский прогресс в заложники. «Если вы — молодое предприятие, вам нужно сборать эти лицензии», — сказала мне Хелена Чейе из компании «MediGene». «Вам нужно иметь их в заднем кармане для того, чтобы добыть деньги или побудить инвесторов вкладывать больше денег, потому что у вас есть новые лицензированные технологии». Отстуствие этих лицензий, говорит Чейе, «определенно может попрепятствовать вашим действиям». А если вы считаете, что многие из этих компаний охраняют свои гены не агрессивно, просто послушайте гендиректора «Human Genome Sciences» Уильяма А. Хезелтина, который открыто заявил: «У любой компании, которая хочет заниматься бизнесом по использованию генов, белков или антител в качестве лекарств, есть высокий риск нарушить наши патенты. С коммерческой точки зрения, они очень сурово стеснены — и стеснены гораздо сильнее, чем они думают».

Генетик Джон Салстон утверждает в своей книге «The Common Thread», что маловероятно, что «патентное законодательство в совокупности с нерегулируемыми рыночными силами может привести к решению соответствующему наилучшим интересам дальнейших исследований, или здоровья и благополучия человека». Сторонники приватизации говорят, что наличие общего достояния, которым может свободно пользоваться любой, означает конец креативности и инноваций, но противоположное часто правдиво. Тот способ, по которому патентное право применяется к генетике, может ограничить выбор исследователей, что означает рутинизацию и душение научного воображения. Для дальновидных идей и случайных открытий, превращающихся в настоящие прорывы, мало места. Аргумент за общее достояние — генетики или народных песен — аргумент за бОльший творческий простор. [3] Но из-за нашей слепой веры в приватизацию свобода самовыражения® ограничена артистически, общественно и научно.

Семена = Информация

Я живу в штате Айова, и я окружен кукурузой, свининой, пикапами и, судя по услышанному, meth labs. За последние несколько лет меня осыпали множеством странных и удивительных рассказов о сельском хозяйстве и сельской жизни. Однако один из самых тревожащих, похожих на научную фантастику сценариев, который я когда-либо встречал — «Система защиты технологии», или «технология Терминатора», как ее называют в печати. Эта технология позволяет семенным компаниям генетически изменять свои патентованные семена так, что после одной посадки злаки становятся стерильными, прекращая свою жизнь, как выключатель. Таким способом компании не дают фермерам собирать семена урожая предыдущего года и сажать их вновь.

Сохранение и пересадка семян — это что-то, что мы, люди, делаем с тех пор, как перестали быть кочевниками, но в отношении патентованных семян эта практика незаконна. Семена-терминаторы были разработаны компанией «Delta and Pine», которая была основана в США. Президент компании трубил: «Мы (читай: я и мои приближенные — прим. перев.) ожидаем, что семена-терминаторы будут сбываться в первую очередь в развивающихся странах, с целью помешать фермерам сохранять, торговать и/или пересаживать семена, продаваемые корпорациями США. Интересно, что семенная промышленность испытала много аспектов процесса Napster'а несколькими годами до начала самого процесса.

Хотя есть очевидные различия, есть и поразительное сходство. MP3-файлы циркулируют в интернете потому, что кто-то купил компакт-диск, вставил его в компьютер и «срипил» цифровые файлы. Затем эти файлы можно скопировать и сделать копии этих копий, и так далее. Это также верно для семян, находящихся в частной собственности, хотя земля (а не компьютер) «рипит» эту информацию без разрешения. Потом эти копированные семена можно передать другим фермерам через неофициальные торговые системы, передавая их от человека к человеку (своего рода сельская одноранговая файлообменная сеть). Даже если семена запатентованы, так же, как музыка защищена авторским правом, это не помешает кому-либо создать точную копию чей-либо интеллекутальной собственности. Вот зачем была изобретена технология Терминатора.

Стерильные семена могут быть неудобством для американских фермеров, кто, по различным причинам — включая погрязание в долгах — хочет продолжить сохранение семян. Но эти семена могут оказаться разрушительными для их бедных коллег в странах Третьего мира, которые основаны на натуральном хозяйстве. Пресс-секретарь Министерства сельского хозяйства США (МСХ США) Уильярд Фелпс заявил, что цель терминаторской технологии — «увеличить ценность проприетарных семян, принадлежащих семенным компаниям США, и открыть новые рынки в странах Второго и Третьего мира. Главный автор семян-терминаторов Мелвин Дж. Оливер объяснил цель своего изобретения изданию «New Scientist»: «Наша система — способ самоконтроля над несанкционированным использованием американской технологии»,— утверждал он, сравнивая своб технологию с технологиями защиты от копирования, не допускающими копирования музыки. И мы удивляемся, почему такая большАя часть мира ненавидит нас.

В середине 1998 года Монсанто попыталась купить семена-терминаторы, патент на которые принадлежал компании Delta and Pine Land. Однако эта технология была встречена горячими протестами по всему миру, которые были нацелены на Монсанто, как на следующего «Большого Сатану», и в начале 199 года компания отступила, «признав, что нам нужен некоторый уровень общественного признания для осуществления нашего бизнеса». Хотя Монсанто отказалась от слияния, Delta and Pine Land, которой по прежнему принадлежит патент на семена-терминаторы с Министерством сельского хозяйства США, продолжила использование технологии. Так же, как и в кино, Терминатор продолжал жить. В январе 200 года сотрудник компании Delta and Pine Land Гарри Коллинз сказал: «Мы продлжили работу над Системой защиты технологии. Мы никогда на самом деле не замедлялись. Мы у цели, и движемся к ее коммерциализации. Мы никогда не отступали». С тех пор были выданы еще патенты на «терминаторскую» технологию.

4/5 из 16000 патентов, выданных на генетически измененные культуры, принадлежат всего 13 компаниям, и некоторые из наиболее значительных патентов принадлежат компании Монсанто. Команда, базирующаяся в Сент-Луисе, была основана в 1901 году как химическая компания, и приобрела дурную славу в 1970, потому что была ответственна за создание Агента Оранж. Это химическое соединение использовали военные для очистки джунглей во Вьетнаме, от чего повяилось много раненых и убитых, и Монсанто также была замешана в нескольких случаях заражения сотрудников и местных жителей. Производственная база Монсанто так сильно заразила город таймс Бич в штате Миссури, что в 1982 году его пришлось эвакуировать, а в 2002 году компания проиграла дело адвокатам, представляющим небольшой городок штата Алабама, который также был отравлен. [4]

К середине 1990-х Монсанто переместила большинство своих химических операций в биотехнологию, и сейчас является мировым лидером в области трансгенных культур. Договор на соевые бобы Монсанто «Roundup Ready» разрешает компании обыскивать земельный участок клиента на предмет сохраненных семян, и для поимки нарушителей компания может следить за историей покупок и проверять торговцев семенами. Среди прочего, компания наняла детективов агентства Пинкертона — ту самую частную полицию, нанятую Рокфеллерами в 1920-х для убийственных налетов на профсоюзы — для расследования советов по сохранению семян. Кроме того, компания создала и рекламировала горячие линии для сообщения соседей о фермерах, созраняющих семена. «Наберите 1–800–ROUNDUP» — гласило объявление Монсанто. «Скажите представителю компании, что вы хотите сообщить о некоторых потенциальных нарушениях законов о семенах или другую информацию. Важно использовать наземные линии связи , а не мобильные телефоны, так как есть ряд людей, сканирующих разговоры по сотовому». [5]

Компания Монсанто также разработала инструмент, определяющий, было ли растение получено из патентованных семян, пользуясь принципом, похожим на тест на беременность, но применительно к листьям. Скотт Гуд был одним из многих фермеров, имевших дело с гневом Монсанто, когда он сохранил свои семена и пересадил интеллектуальную собственность компании. «Они появились у моей двери в 6 утра. Они показали свой значок», — сказал Скотт о сотрудниках Монсанто. «Они действовали, как ФБР. Я был напуган». Фермеры, нарушающие патенты Монсанто, были оштрафованы на сотни тысяч $, и некоторым грозит банкротство. Как и другие крупные семенные компании, Монсанто предлагает распространителям семян стимул продавать ее патентованные семена, а не семена в общественном достоянии.

Выбор фермера в пользу посадки семян, находящихся в общественном достоянии, становится всё более трудным или невозможным, когда в пределах сельскохозяйственной промышленности существуют почти что монополии. Ведение сельского хозяйства промышленными методами затопило рынок (США—прим. перев.) недорогими пищевыми культурами, что заставляет фермеров покупать патентованные, высокоурожайные семена, или обанкротиться. Семенной генетик из университета Индианы Марта Крауч высказала свое мнение журналу «Science»: «Свободный выбор — хорошая идея, но в реальном мире она, кажется, не работает». Хотя критики размазали по стенке существование так называемой «Еды Франкенштейна», нам следует помнить, что фермеры на протяжении всей истории манипулировали генетическим составом пищевых культур, выбирая определенные удобные для себя особенности. Кроме того, эти генетически модифицированные культуры часто растут в более высоких количествах, требуют меньшего труда, и иногда нуждаются в меньшем числе пестицидов и гербицидов. Иными словами, есть причины, почему североамериканские фермеры сажают эти семена.

Один из компромиссов, однако, таков, что эти патентованные культуры также однородны по своему генетическому составу. Это — проблема, потому что, когда мы полагаемся на меньшее число сортов пищи, мы повышаем риск подвергнуть себя крупным нехваткам продовольствия. Например, корни биологической причины картофельного голода в Ирландии в середине 1800-х лежали в опоре на два основных сорта картофеля. Грибок Phytophthorainfestans ускорил разрушение основного пищевого продукта Ирландии на 5 лет, распространившись до гор Шотландии и других регионов. Хотя та же болезнь растений затронула Анды, действие грибка было минимальным, потому что южноамериканские фермеры сохранили сотни сортов картофеля. На самом деле,

Распространение однородных, патентованных семян ускорило потерю тысяч сортов сельскохозяйственных культур. Сегодня 97% сортов овощей, продаваемых в магазинах семян в США в начале века, вымерли, и 86% сортов фруктов потеряны. Эти числа на самом деле довольно занижены, потому что несомненно было намного больше сортов, не собираемых в 19 веке. В течение 20 века число сортов капусты снизилось с 544 до 20; моркови — с 287 до 21; цветной капусты — с 158 до 9; яблок — с 7089 до 878. Этот список можно продолжить. В общем, примерно 75% генетического разнообразия 20 самых значимых пищевых культур мира потеряны навсегда. Поскольку биологическое разнообразие — ключевой фактор способности приспособления растений к менящимся условиям, и человеческая способность к тому же, сниженное биоразнообразие серьезно угрожает экологическим системам поддержки. [7]

Несмотря на скептицизм со стороны Европы, посадка видоизмененной (и патентованной) сои, кукурузы, картофеля и рапса в США и Канаде взорвалась, и ожидается рост рынка этих культур до целых 500 000 000 долларов в следующие несколько десятилетий. За резким ростом выращивания патентованных культур в Северной Америке, скорее всего, последует такой же рост в других странах по всему миру — так или иначе. Это биологический факт, что как только пыльца генетически измененных культур разлетится по воздуху, она может опылить не ГМО-культуры. Это агрессивное опыление случалось у многих органических фермеров, таких как Лаура Кроузе, основывающейся в Айове. Из-за наличия гена Bt в кукурузе Кроузе она больше не может считаться органической, и Кроузе потеряла половину бизнеса в процессе.

Почему эти фермеры не могут предотвратить такое заражение? Ответ, мой друг, витает в воздухе. «Я не знаю, есть ли еще место для моего бизнеса»,— сказал Кроузе. «Биологически, не кажется, что это будет возможным из-за этого моря genetically engineered пыльцы, в котором ч живу, и над которой контроля у меня нет». [8] В 1998 году компания Монсанто засудила канадского фермера Перси Шмайсера после того, как обнаружила, что на его участке растет ее патентованный рапс. 73-летний Шмайсер утверждал, что он не был обязан платить Монсанто лицензионное вознаграждение, потому что пыльца прилетела на его участок с соседних ферм. Хотя в Монсанто сказали, что могло быть и так — фактически компания признала, что Шмайсер никогда не заказывал ее сорт рапса «Roundup Ready» — он по-прежнему нарушал их патент.

Решением с незначительным перевесом (5 против 4) Верховный Суд Канады в 2004 году вынес решение в пользу Монсанто, заявив, что «удар» по распространению патентованных растений не под его юрисдикцией. Суд просто определил, что фермер «активно культивировал» собственность Монсанто. Эти патентованные семена также ездили на юг, потому что Североамериканское соглашение по свободной торговле (НАФТА) разрешает продать в Мексике 5 миллионов тонн кукурузы. Многие жители страны и само правительство Мексики готовы к борьбе за то, что они считают нежелательным вторжением в их сельскохозяйственные угодья. Но доктор Майкл Филипс, исполнительный директор Организации биотехнологической промышленности (BIO) не очень сочувствует этим намерениям. «Если вы — правительство Мексики, то я надеюсь, что вы извлекли из этого случая урок» — именно это он прямо сказал NOW с Биллом Мойерсом. Урок? «Очень трудно не давать новой технологии, знаете ли, войти в ваши границы — особенно в биологической системе».

Глобализация и недовольство ею

Большая часть развивающихся стран — прежде всего, тропические страны — перегружена тем, что некоторые охотники за генами именуют «зеленым золотом». Это — название медицински полезных растительных материалов, которые могут принести огромную прибыль. Однако обнаружение ценную последовательность ДНК — весьма сложная задача, как бы нахождение иголки в громадном биологическом стогу сена. Ученые, работающие в западных компаниях, обходят эту проблему, полагаясь на то, что племенные шаманы и знахари укажут им медицински полезные растения. Использование знаний, разработанных коренными народами развивающихся стран, повышает в 400 раз возможность ученых найти растения, имеющие конкретное медицинское применение. По другим подсчетам, консультируясь с местными сообществами, биоразведчики могут увеличить вероятность нахождения активных ингредиентов, годных к медицинскому использованию, с 1/10000 до 1/2.

Например, основанная в США компания MGI Pharma разработала средство лечения симптомов ксеростомии, или «синдрома сухого рта», используя при этом активный ингредиент, добываемый в северовосточной Бразилии из местного растения. Разработка лекарства капитализировалась на местных знаниях о свойствах растения джаборанди, название которого буквально означает — и мне оно очень нравится — «растение "слюни в рот"». Знания о свойствах растения передавались из поколения в поколение, но компания никоим образом не вознаградила коренных бразильцев. Также она не была обязана это делать, даже несмотря на то, что в первую очередь американских исследователей привели к их открытию именно местные знания. [9]

На протяжении веков малоимущие сообщества вносили значительный вклад в разнообразие и возделывание наших самых основных и важных зерновых культур. Причина того, почему мы можем купить в магазинах плоские чипсы из голубой кукурузы — забота, которуб мексиканские селяне вложили в возделывание сортов голубой кукурузы (а также желтой, белой, красной, пестрой и сотни других сортов). Это возделывание — вид труда; то, что эта кукуруза по-прежнему существует — не просто совпадение. Однако только знания, добытые в научных лабораториях, защищ, ены как запатентованная «собственность», тогда как традиционные системы открыты для разграбления, потому что они поддерживаются обществом. Это иллюстрирует обоюдоострую природу «общего достояния»; это — довод в пользу того, что эту идею не нужно слепо хвалить во всех ситуациях.

Согласно глобальной патентной системе, интеллектуальная собственность может быть произведена только людьми в белых халатах, работающими в компаниях, которые имеют в своем распоряжении огромные объемы капитала. Время, труд и коллективные достижения коренных фермеров считаются ничего не стоящими, и обесценены до просто «природных». Эти виды биоразведочных патентов — или, как их называет критик глобализации Вандана Шива, патенты на биопиратство — построены на вымысле индивидуалистических научных инноваций. Эта ложная предпосылка игнорирует природу знания и отрицает общественную патентную охрану. [10]

Это как если бы кто-то пришел и защитил копирайтом Библию. Повествования Ветхого Завета передавались из поколения в поколение через устную традицию, сохраненную сотнями и тысячами лет активного пересказа. У тех, кто пустил Повествования в печать, определенно была сильная редакторская рука, выработавшая предложения и расставившая повествования по порядку уникальным способом. Но сильное эхо этой устной традиции существует по-прежнему: использования повторения, мнемоники, формулировок, и других приемов, знакомых устным народным рассказам. Письменная версия Ветхого Завета просто не могла существовать без усилий обществ, передававших повествования их поколения в поколение. Это верно и в отношении полезных растений в странах Третьего мира.

Западные ученые никогда бы не «открыли» эти растения, если бы не культивационный труд туземных обществ на протяжении сотен и тысяч лет. К сожалению, это не является аргументом, имеющим смысл в наиболее авторитетных теориях экономики — так что, перефразируя слова Вуди Гатри, бедняки опять продувают. В 1999 году в Докладе о развитии человека ООН было отмечено, что более половины самых часто назначаемых лекарств по всему миру было произведено из растений, растительных генов, или растительных экстрактов из развивающихся стран.

Эти лекарства — стандартная часть лечения рака лимфы, глаукомы, лейкемии и различных сердечных заболеваний, и они составляют миллиарды ежегодных продаж. По данным исследования Проекта развития ООН, развивающиеся страны ежегодно теряют 5 миллиардов долларов в виде невыплаченных отчислений по лекарствам из лекарственных растений. США думают иначе. По их подсчетам, развивающиеся страны должны фармацевтическим компаниям США 2,5 миллиарда долларов за нарушение их медицинских патентов. [11]

Дело патента на желтую мексиканскую фасоль символизирует то, как патенты узаконивают экономический колониализм, где ресурсы развивающихся стран опустошаются. В начале 1990-х биоразведчик Лэрри Проктор купил в Мексико пакет сухих бобов и начал удалять желтые сорта, позволяя им опыляться.

После того, как у него появилась «равномерная и стабильная популяция» желтых бобов, его компания, «POD—NERS», применила свое юридическое право на монополию, засудив 2 компании, ввозившие желтые мексиканские бобы. Председатель компании «Tutuli Produce» Ребекка Гиллиленд, заявила: «В начале я подумала, что это шутка. Как [Проктор] мог запатентовать то, что мы выращивали веками?» «POD—NERS» потребовала отчисления в размере 6 центов за фунт ввоза этих желтых бобов, что побудило таможенников США проверять на границе поставки и брать пробы мексиканских бобов за дополнительную плату компании Гиллиленд.

Ее компания, как и другие компании, потеряла клиентов, что значило, что 22 тысячи мексиканских фермеров потеряли 90% своего дохода. Правительство Мексики пыталось оспорить американский патент на этот набор бобов, но процесс был бы долгим и дорогим (юридические услуги стоили бы не менее 200 000 долларов). Тем временем Проктор продолжил вызывающееся поведение, подавая иски против 16 малых бобово-семенных компаний и фермеров из Колорадо, и сменив исходный патент на 43 новых заявки.

У бедных стран обычно нет средству для борьбы с этими типами патентов, особенно когда у них есть более насущные внутренние проблемы типа малодоступности чистой воды и несчастные случаи. [12] Этот недостаток средств для споров с биоразведчиками — реальная проблема стран, находящихся под прицелом транснациональных корпораций, счастливых от патентов. Это — проблема потому, что экономики некоторых африканских стран зависят лишь от одной статьи экспорта, а другие — лишь от четырех-пяти.

Эти статьи экспорта — по существу, сырые биологические материалы, и они составляют приблизительно 40 процентов мировых переработки и производства продуктов. Но раз корпоративная биотехнология разделяет найденные в развивающихся странах активные ингредиенты на их молекулярные компоненты, товар можно изготовить, а не вырастить. Западные транснациональные корпорации владеют огромным количеством патентов на естественные биологические материалы, находимые в Южном полушарии. Этим компаниям принадлежит 79 процентов всех патентов на изобретение растений; 14 процентов находится под управлением северных университетов и научно-исследовательских учреждений; а у юридических лиц из стран третьего мира таких патентов почти нет. Например, в 1996 году в Мексике только 389 заявок на патенты исходило от жителей Мексики, тогда как более 30 тысяч пришло от жителей зарубежья. Таким образом, законы об интеллектуальной собственности способствуют усилению неравенства между богатыми и бедными странами в распределении богатств. [13]

Хотя в патентном праве есть западный уклон, это не значит, что для развивающихся стран будущее мрачно и предрешено. В последние годы эти страны и их союзники из неправительственных организаций сильно лоббировали лучшую защиту стран, богатых традиционными знаниями и биоразнообразием. Например, Всемирная организация интеллектуальной собственности (ВОИС) собрала «Межгосударственный комитет по интеллектуальной собственности, генетическим ресурсам, традиционным знаниям и фольклору», который с 200 по 2004 год созывался семь раз. Цель комитета — многообразие, но в отношении генетических ресурсов его цель — поощрение «полезных соглашений по совместному пользованию» между компаниями и странами, богатыми ценным биологическим материалом.

Пример этого — сделка между фармацевтической компанией «Merck» и коста-риканской некоммерческой организацией Instituto Nacional de Biodiversidad (Национальный институт биоразнообразия, INBio, НИБ). Это соглашение содержало возможность Коста-Рики зарабатывать более 100 миллионов долларов в год — деньги, полученные с 10 000 проб биологического материала, собранных НИБ. Хотя НИБ подписал более 10 таких договоров с другими компаниями, нужно отметить, что такие соглашения полностью добровольны и по-прежнему редки.

На самом деле компания Merck разорвала свои связи с INBio в 1999 году, и в 2004 году никаких отчислений не выплачивалось. Лорена Гевара, начальник биоразведки INBio, рассказала мне, что переговоры с компаниями по поводу условий совместног использования довольно трудны. Тем не менее, Гевара сохраняет оптимизм, даже перед лицом сил, гораздо более мощных, чем некоммерческая организация, на которую она работает — или, если на то пошло, сама Коста-Рика. Страны Северной Америки и Европы, особенно Соединенные Штаты, вели безжалостный бой по принуждению развивающихся стран принять ввести приемлемые (для США) системы интеллектуальной собственности.

Документ «Околоторговые аспекты прав интеллектуальной собственности» (TRIPS) служил средством для принуждения членов Всемирной торговой организации (ВТО) к принятию стандартизованных законов об интеллектуальной собственности. Общественность первого и третьего мира не имела голоса в написании TRIPS. Старший по ведению торговых переговоров США заметил, что «вероятно, менее чем 50 человек отвечало за TRIPS» [15]. TRIPS заставляет развивающиеся страны принимать законы об интеллектуальной собственности, часто идущие против их национальных интересов, и если они не подчинятся, то им будет грозить экономический шантаж в форме торговых отношений.

Усиленные законы об интеллектуальной собственности в развивающихся странах снижают возможность местных обществ получать доступ к технологической информации (посредством обратной разработки и других подражательных методов). Это делает преодоление технологического отставания еще более трудным. В этом смелом приватизированном мире единственный способ иметь рыночную силу — вводить инновации. Но единственный способ вводить инновации — иметь, в первую очередь, много капитала для вложений, и на развивающиеся страны приходится лишь 6 процентов мировых расходов на исследование и развитие. По мере того как бедные страны усиливают свои законы об интеллектуальной собственности, их рынки все сильнее заполняются импортными товарами, потому что местная промышленность не может конкурировать.

ВТО выступает в качестве полицейского механизма, позволяющего некоторым странам предъявлять обвинения в «недобросовестной конкуренции» и других действиях против стран-истцов. Например, Администрация Буша, когда он был на втором сроке, находилась под давлением биотехнологической промышленности, которая требовала предъявить обвинение Европейскому Союзу за его запрет на генетически модифицированную еду. В письме Джорджу Бушу, которое было подписано практически каждой агропромышленной и биотехнологической фирмой, заявлялось, что запрет стигматизировал биотехнологию и «мог отрицательно влиять на отношения и действия других стран». Как будто другие страны не смеют формировать свои собственные мнения и правила.

В течение многих лет Соединенные Штаты препятствовали в судах ВТО отмену патентов с странах, пораженных СПИДом и другими смертельными болезнями, запрещая этим странам по закону ввозить непатентованные версии лекарств на долю стоимости. Экономические исследования Тайваня, КНР и Индии показали, что когда патентные законы усиливаются, то цены на лекарства растут, потому что эти страны больше не могут ввозить непатентованные лекарства.

Эта схема повторялась бессчетное число раз в более бедных странах, где завышения цен могут быть разрушительны. В 1990-ые годы правительство Бразилии активно боролось со СПИДом, разрешая местным фармацевтическим производителям производить недорогие непатентованные средства от ВИЧ. Оно написало патентные законы так, чтобы разрешить то, что называется обязательным лицензированием, что заставляет по закону владельцев лицензировать свои патенты на уровне, регулируемом правительством.

Этот подход позволил бразильским производителям выпустить Невирапин, помогающий предотвратить передачу ВИЧ от матери к ребенку, и имеющми доступную цену. День лечения одного пациента стоил 59 центов США (по курсу ЦБ России на 23 июня 2012 — 19,78 р.), благодаря чему уровень смертности от СПИДа с 1996 по 1999 годы снизился на 50%. «В награду» за это достижение Соединенные Штаты привели Бразилию на арбитраж ВТО, чтобы заставить страну отменить либеральные патентные законы. [16]

«Власть богатых стран и транснациональных корпораций», — утверждал Джон Салстон, «использовалась в запугивающей и пристрастной манере для дсотижения целей, приносящих пользу тем и другим, а не человечеству в целом». После нескольких лет всемирного давления Соединенные Штаты пошли на уступки в ВТО, которые были в значительной степени бессмысленными, например, условие, разрешающее другим странам производить жизненно важные лекарства безнаказанно. Однако у большинства стран Африки не было фармацевтической производственной базы, что делало законное проибретение ими наркотиков невозможным.

Тянулись годы, миллионы и миллионы людей умирали, пока в 2001 году Соединенные Штаты согласились на предложение о разрешении (развивающимся — прим. пер.) странам ввоза непатентованных лекарств. Но под давлением фармацевтической промышленности администрация Буша 2.0 по-тихому поменяла свою позицию и послала своего торгового представителя в ВТО с целью уничтожить предложение. Большая часть мира бурно отреагировала на этот сдвиг, и в конце концов в 2003 году Штаты подписали соглашение, которое технически разрешало странам, не имеющим производственной базы, ввозить дешевые жизненно необходимые лекарства.

Я использую слово «технически» потому, что соглашение содержит столько бюрократизма, что оно сильно ограничивает объем ввозимых партий товаров. «Сегодняшняя сделка направлена на поддержку фармацевтической индустрии США и всего Запада», — сказала Эллен Хоэн из группы медицинской помощи «Врачи без границ». Она сказала Associated Press: «К несчастью, это соглашение мало поддерживает бедных пациентов. Глобальные патентные правила продолжат завышение цен на лекарства».

Я только надеюсь, что она ошибается, хотя, если взять список успехов ВТО и фармацевтической промышленности по этому направлению, веры у меня мало. Ограничения, налагаемые законами об интеллектуальной собственности на культуру, могут вредить музыке и творчеству, но в случае с патентами на лекарства это — буквально вопрос жизни и смерти. Патентная политика — проблема морали, так же, как и экономики, твердое доказательство, что права собственности бьют козырным тузом по правам человека. Да, я понимаю, что эти фармацевтические компании вкладывают миллионы долларов в исследования и развитие, но есть времена, когда нами должны руководить не одни доходы, а нужно, чтобы перевешивали сочувствие и жалость. Однако мы живем в то время, когда во всё большем числе случаев единственное, что имеет значение — это деньги.

Я не утверждаю, что все патенты плохи, потому что очевидно, что они могут стимулировать инвестиции в развитие продуктов. Тем не менее, я утверждаю две вещи. Первое — в осуществлении патентных защит должна быть некоторая гибкость, особенно в случаях наподобие мирового кризиса СПИДа. Просто у ВТО принятие половинчатых правил о ввозе непатентованных лекарств не должно было занять 10 лет, и я считаю, что у тех, кто препятствовал введению этих правил, руки в крови. Второе, имеется слишком много случаев выдачи чересчур широких патентов, которые могут вызвать замедление потока информации и остановку роста исследований и инноваций.

Последняя ирония

Самая позорная подробность всего этого такова, что у развивающихся стран — будь то США и Швейцария в 19 веке или Бразилия и Таиланд в 20 — законы об авторских и патентых правах были очень слабыми. Исторически, страны за пределами цикла технологического развития придавали особое значение праву своих граждан на свободный доступ к иностранным изобретениям и культуре. В США, в частности, законы об интеллектуальной собственности были крайне слабыми, что позволило им свободно построить свои культурные и научные ресурсы. Также селскохозяйственная экономика Соединенных Штатов зависела от ввоза пищевых культур, появившихся в других странах, поскольку единственной основной культурой, появившейся в Северной Америке, был подсолнечник.

Даже музыка государственного гимна США «Звездное знамя» была содрана с популярной английской песни 18 века «Анакреон в раю». Эта старая застольная песня была написана группой английских франтов из клуба Анакреона, посвященного греческому барду, который любил оргии и жил в 500 годах до нашей эры. (Очень немногие люди, патриотически поющие гимн на спортивных состязаниях, знают, что мелодия первоначально восхваляла дионисийские вспышки секса и пьянства). В 1812 году лирик Френсис Скотт Ки заимствовал мелодию, а гимном она стала в 1931 году. [18] Затем в 1969 году в Вудстоке Джими Хендрикс лихо переработал гимн и пропитал его багровой дымкой перекличек с яростной и противоречивой эрой Вьетнамской войны. Мы — государство пиратов.

Теперь Соединенные Штаты и другие богатые страны хотят строгого исполнения законов об интеллектуальной собственности, гарантирующих то, что развивающиеся страны останутся неконкурентоспособными перед глобализованной экономикой. Опять мы удивляемся, почему мир нас ненавидит. Защитники неразмерных патентов на гены, семена-терминаторы и глобальные договоры об интеллектуальной собственности утверждают, что без технологии и законной защиты, охраняющих их капиталовложения, не было бы побуждения к разработке новых, инновационных продуктов.

Такие компании, как Монсанто (чей утешающий девиз таков: «Еда — здоровье — надежда»), настаивают на том, что их мотивы ведения дел основаны на желании предотвратить мировой голод. Создавая более эффективные продукты, биотехнологические, агропромышленные и фармацевтические компании могут, как они говорят, внести вклад в улучшение человечества. Однако, если вы купите это самоотреченное рассуждение, то у меня есть генетически измененный мальчик-обезьяна, которого я хочу вам продать (все продажи окончательны).

[Этот очерк был впервые опубликован в книге автора «Свобода самовыражения».]

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/25510/88162

Переводчики: Nickol9