Готовый перевод Red Army. Ralph Peters / Красная Армия. Ральф Питерс: Три

ТРИ

Никто не хотел касаться тела. Солдаты, глядя, стояли вокруг трупа под проливным дождем. Дождь, отражающийся в открытых, закатившихся глазах и искаженный узкий рот под ярким светом фонаря.

Прапорщик Бибулов, руководивший загрузкой транспортно-заряжающих машин, пытался вспомнить имя солдата. Он помнил, что парень был таджиком, но азиатские имена были для него столь чуждыми, что никак не могли удержаться в памяти. Парень попал в армию не говоря по-русски, за исключением минимального набора необходимых для выживания слов. И все благонамеренные попытки коллектива научить его говорить пропали даром. Он делал, что прикажут, когда понимал, делал как все, когда не понимал, а остальное время тихо ждал команды, словно собака. Бибулов думал, что парень просто выключил мозг, чтобы пережить эти необходимые два года в форме с минимальным личностным участием. Он безропотно делал все, что от него требовалось, ожидая, когда сможет вернуться в свой далекий дом.

Теперь он был мертв, а война даже еще не началась.

Бибулов полагал, что война будет на самом деле и что она скоро начнется. Но сейчас было только безумное перемещение грузов среди дождливой ночи. Орудия еще не начали тратить свои боекомплекты. Все же парень был нелепо мертв, будто бы судьба не могла подождать еще несколько часов или до следующего дня. Бибулов покачал головой, пытаясь выбрать правильный ответ или план действий, который приведет к наименьшим проблемам.

Так или иначе, это было в естественном порядке вещей. Если не это, то что-то еще. Преждевременная смерть не противоречила взглядам Бибулова о мире и его места в нем. Чего хорошего можно было ожидать? И чего они ожидали, когда истощенные солдаты были разделены, чтобы перегружать громоздкие ящики с артиллерийскими снарядами и патронами под дождем голыми руками, даже без самых элементарных инструментов? Бибулову казалось, что ничего значительного не изменилось за сто, возможно даже тысячу лет. Да, конечно же были грузовики.

Большие грузовики армейской бригады материально-технического обеспечения везли грузы с передового склада снабжения армии на перевалочный пункт дивизии. Потом ящики вручную вытаскивались из грузовиков и волоклись по грязи на склад дивизии или в меньше грузовики артиллерийского полка. Грузовики были хороши. Но между загруженными и пустыми машинами лежало вневременное пространство, где продолжала господствовать живая сила.

Бибулов беспомощно смотрел в мутном свете свето-маскировочных устройств, как выйдя из равновесия начал скользить ящик. Это началось с фатального сдвига на плечах утомленных парней. Тогда это продолжалось неуклонно, танец силуэтов, как ящик, медленно обрамляемый вперед, ускорение, затем понижаясь очень быстро, поскольку борющиеся парни оставили это один за другим в быстрой цепной реакции. Кульминацией краткой драмы было последнее крошечное очертание таджика, в миг развернувшееся в ужасе и растянувшееся назад под весом, в дополнение упав на грудь. К тому времени, когда они подняли ящик и сбросили в сторону, парень был мертв.

Бибулов попытался разобраться в случившемся в перспективе. Капли дождя стекали по его шее. Насколько большим событием была смерть парня сейчас? Во время учений всё в подразделении было бы остановлено. Но смертельный случай произошел не на учениях. О неизбежности войны он понял вчерашним вечером, когда соответствующие офицеры внезапно перестали требовать подписывать квитанции на поставки материальных запасов. Бибулов никогда и не думал что может такое произойти и это его глубоко потрясло. В то же самое время, темпы поставок за прошлые несколько дней увеличились до совершенно бесчеловечных.

Бибулов решил, что хотя смерть парня была несомненно очень значительным событием, ни кому и ни где не было никакого дела до нее здесь и сейчас. И груз должен быть перемещен.

Он, смутившись, запрятал свою совесть быстро отдав ей последние почести. Труп казался смешной и маленькой плохо наряженной куклой. Плоское азиатское лицо светилось в луче фонаря, будто бы дождь отполировал его воском.

- Уберите его, - приказал Бибулов. - Мы попусту тратим время.

Солдаты ответили простым, перемещением со своего места, семеня чуть поближе, так как каждый ждал другого, чтобы тот начал, Бибулов скомандовал тверже.

- Уберите его, Вы ублюдки. Бегом.

Оно всегда так, утешал себя Бибулов. Большие дяди решают все.

А тебе остается лишь надеяться, что это не тебя вдавит в грязь упавшим ящиком

* * *
Шилко резко проснулся от осторожного прикосновения к плечу.

- Уже началось? - спросил он, с полудрема приходя в себя.

Прежде, чем капитан Ромилинский успел ответить, Шилко проснулся окончательно, чтобы понять, что все еще шло своим чередом. Орудия еще не начали делать свою работу. Единственные звуки издавали барабанящие по крыше его машины капли дождя и не прекращающийся уже многие дни далекий шум транспорта с дороги. Дождь словно окутал местность завесой тишины. Дивизион был готов.

И ждал

- Хорошо выспались, товарищ командир? - Спросил Ромилинский. Шилко нравился начальник штаба его дивизиона. Ромилинский был невероятно усердным офицером превосходной штабной культуры. И он не видел ничего хорошего для себя в назначении в дивизион, командир которого не летел вверх по служебной лестнице, словно ракета. Подполковник Шилко был стареющим командиром дивизиона в артиллерийской бригаде большой мощности, возможно, во всей второй гвардейской танковой армии. Он был старше даже нового командира бригады. Но если Ромилинский и испытывал разочарование от своего места службы, он ничем этого не показывал. Капитан был хорошим офицером и хорошим человеком. Шилко хотелось, чтобы его дочери вышли замуж за таких, как он.

- Спал, Василий Родионович? - сказал Шилко, двигая своим усталым телом на месте и мобилизуя остатки хорошего настроения. - Я спал как крестьянин, пока не видит барин. Который час?

- Два часа ровно

Шилко кивнул.
- Вы как всегда пунктуальный, Василий Родионович. Но не стоит стоять под дождем. Идите внутрь. Я присоединюсь к вам через секунду.

Ромилинский отдал честь и побежал к посту управления огнем. Шилко попытался размяться, испытывая желание быть моложе, или хотя бы иметь молодое тело. Опять болели почки. Он спал несколько часов, но это был вязкий, тяжелый сон, после которого хотелось спать еще больше.

Подготовка к войне вымотала большинство солдат и офицеров

Какой эффект могла произвести на них война? Несмотря на то, что он старше всех, Шилко никогда не был на войне. Вместо этого его сын пошел в Афганистан младшим лейтенантом, вчерашним выпускником училища, и он вернулся только четыре месяца спустя, без ног и без карьеры. Шилко продолжал винить себя, как будто бы он уклонился от своих обязанностей, отправив туда своего сына вместо себя, хотя, конечно же это было не так. Первая встреча с его вернувшимся сыном в военном госпитале с медалью "За боевые заслуги" и Орденом Красной Звезды, приколотыми к его пижаме и нижняя половина кровати - такая же плоская, как заснеженные степи, была самым болезненным опытом в жизни Шилко.

В целом, он считал себя удачливым человеком. У него была хорошая жена, и у них были здоровые совместные дети. У него была работа, против которой он не возражал, и он наслаждался личными отношениями, которые развивались в мелких коллективах , где он провел большую часть своей карьеры. Он никогда и не рассчитывал что станет маршалом Советского Союза, признавая, что даже когда был молодым, его не баловали особыми почестями. Таким образом, он просто пытался делать то, что от него требовалось, настолько честно насколько это возможно, довольствуясь тем, что он находиться в состоянии внутренней умиротворенности. Его дочери в семье всегда были похожи на настоящих бойцов, и ему казалось, как только они выйдут замуж, у них появятся новые противники, на которых они будут испытывать свой характер. Он не мог понять этого. Его жена Агафья была прекрасной крупной счастливой женщиной, хорошо подходящей для него. Но девочки были дикой, жадной парой. Возможно, думал Шилко, пытаясь быть справедливым, Ромилинский был более обеспечен, чем был он.

Паша сильно отличался от сестер. Он был спортивным, но совсем не гордым парнем, в котором не было ничего дерзкого. Он был хорошим парнем, достойным внимания девушек. Он никогда не доставлял Шилко особых проблем, хорошо учился в военной академии.

Шилко гордился, что его сын попал в Афганистан, хотя ему было стыдно за то, что сам он остается. А потом Паша вернулся без ног. Он упорно пытался оставаться прежним, но в отношении к "Афганцам" было мало хорошего. Шилко не понимал, что твориться со страной. Вместо уважения новых ветеранов игнорировали, над ними даже издевались и притесняли. Паше, несмотря на его положение, было отказано в предоставлении жилья на первом этаже, хотя это было в компетенции местного жилищного комитета. И, как однажды с горечью признался Паша, когда он пожаловался врачу на качество протезов, тот ответил "И что я должен сделать? Не я вас отправил в Афганистан". Протезы не сильно изменились со времен Великой Отечественной войны, более сорока лет назад. Но что-то изменилось в душах людей.

Нет, сказал сам себе Шилко, так думать неправильно. И во время Великой Отчечественной были свои примеры унижений и морального уродства. Это было в самой человеческой природе. Но что-то... Что-то...

Что-то было по-другому.

Шилко надел фуражку. Он избегал носить шлем, ценя маленькие удобства. Он понимал, как глупо выглядит со своим широким крестьянским лицом и носом-картошкой в сочетании с железным горшком на голове. У него не было иллюзий относительно своей внешности. Он стал толще, чем хотелось бы, и понимал, что уже не будет героем чьих-либо фантазий. Но все же ему было важно не выглядеть полным дураком.

Он опустил ноги на мокрую землю, крякнул и выбрался из машины. Постоял секунду, унимая боль в почках. И двинулся в сторону палатки поста управления огнем, ища баланс между нежеланием мокнуть под дождем и вялостью собственного тела.

Внутри, за откидными полами палатки, находился небольшой пункт управления – хорошо освещенный, пропахший ароматом табачного дыма. Шилко почувствовал сразу тревогу и уют, которые подтверждались чувствами, приобретенными профессиональным жизненным опытом. Место было оборудовано правильно, от сосновых веток разбросанных на полу, не допуская и удерживая грязь до сосредоточенных, усталых лиц, и железного запаха командно-штабных машин, из которых сформировались рабочие отсеки на краю палатки.

Личный состав вытянулся. Шилко нравилась эта небольшая дань уважения, хотя она всю жизнь его несколько смущала.

- Садитесь, товарищи, садитесь.

Сержант налил кружку чая из потертого самовара. Шилко понял, что это для него. Они были хорошими ребятами и хорошей командой.

- Ваш чай, товарищ подполковник.

Шилко взял горячую кружку обеими крупными руками. Ему нравились эти маленькие радости жизни. Горячий чай дождливой ночью во время учений. Армия не может действовать без чая.

Он опомнился. На этот раз это были не учения. Он вошел в машину управления артиллерийским огнем и склонился над постом управления, у которого капитан с длинной волной ниспадающих на глаза волос, копался в новой автоматизированной системе управления огнем.

- Как успехи, Владимир Семенович?

Капитан поднял глаза. Его лицо было дружественным, а взгляд доверительным. Шилко хотел, чтобы каждый из его офицеров так смотрел на подошедшего командира.
- Все в порядке, товарищ командир.

Просто несколько сбоев в работе линий связи. Транспорт продолжает рвать кабели. Но КП каждой батареи работают нормально.

Шилко положил руку ему на плечо:
- Я на вас расчитываю. Вряд ли такой старый медведь, как я сможет разобраться во всей этой новой технике.

Хотя это было сказано с немалой долей шутки в голосе, Шилко был серьезен. Он понимал концепцию и теоретические принципы новых технических средств. И всегда был готов помочь в той же степени, что и принять помощь. Но от мысли, что ему придется самому сесть за один из этих маленьких пультов и внедрять новейшие технологии в жизнь, ему становилось не по себе. Он подозревал, что только смутиться. Поэтому с готовностью уступал дорогу молодым, а когда они добивались успеха, обретал уверенность и уже мог помочь им справиться с действительно сложной проблемой.

Он подошел к начальнику штаба. Ромилинский вместе с лейтенантом сидели за походным столом, склонившись над инструкциями, диаграмами и прочими бумагами.

Лейтенант работал на маленьком карманном калькуляторе восточногерманского производства, который всегда казался самым ценным элементом оборудования в батальоне.

Ромилинский искал. Шилько знал такое выражение у человека достаточно хорошо и знал, что штабная дисциплина упала, а Ромилинский был расстроен.

- Товарищ подполковник, - сказал Ромилинский, - независимо от того, как мы делаем это, количество не будет соответствовать реальному. Взгляните сюда. Если мы начнем выполнение каждой определенной задачи согласно планам огневого поражения, так же как планируемое количество соответствующих задач в течение первого дня, мы не только потратим больше боекомплектов, чем мы получили на себя при распределении на три дня, но у нас даже не будет времени, чтобы физически сделать это. Ожидания дивизии нереалистичны. Они не привыкли к работе с нашим типом орудий, и они думают, что мы можем достать солнце и луну.

- Ну, Василий Родионович, мы приложим все усилия.

- Если мы будет полность придерживаться нормативов, включая заданное число снарядов на гектар, чтобы обеспечить заданную вероятность подавления или поражения целей в каждой из поставленных нам задач, мы не сможем выполнить их. Расчеты не сходятся.

- Каждый хочет тяжелой артиллерии, - сказал Шилко. Затем спросил более серьезным тоном: - Но мы сможем выполнить все фазы плана артиллерийской подготовки?

Ромилинский кивнул.
- Так точно, мы сможем выполнить все запланированные задачи

- А остальное, - сказал Шилко. - Лишь вероятность.

- Мы рассматриваем минимальное планируемое количество.

- Не волнуйтесь. Мы справимся. Если мы снизим расход боеприпасов, то с учетом вчерашнего завоза их накопиться столько, что у нас не хватит транспорта для их перевозки, когда нужно будет менять позиции

- Но что делать с тем, что мы физически не сможем выполнить поставленные огневые задачи в установленные сроки?

Шилко ценил нервный энтузиазм Ромилинского. Ему нравилось, что его начальник штаба так обо всем беспокоился.
- Я на вас расчитываю, - сказал Шилко. - Вы заставите это все работать, Василий Родионович. Теперь скажите, Давыдов, наконец-то, вытащил свою батарею из грязи?

Ромилинский улыбнулся. Между ним и Давыдовым существовало некоторое соперничество, и Шилко знал, что начштаба был доволен его трудностями. Он был рад помочь командиру батареи вытащить застрявшие орудия. Желательно так, чтобы это видело как можно больше людей.

- Так точно. Они на позиции. Но Давыдов не в духе. Я его немного попугал -

"Вы знаете, когда в грязи увязает одно орудие, это может быть несчастным случаем. Но когда застревает целая батарея, это уже больше похоже на саботаж". А он до сих пор не может отойти.

Улыбка моментально исчезла с лица Шилко. Ему искренне не нравилась их позиция. Местность представляла собой немецкую версию белорусских болот. Всегда требовалась повышенная аккуратность, а были и места, где вовсе нельзя было съехать с дорог. Редкие островки твердого грунта были поистине бесценны. Орудия стояли вплотную друг к другу, а батареи могли разделять километры. И все равно они были неодни. Батальон химической защиты, который, к облегчению Шилко представлялся совершенно бесполезным в надвигающейся войне и понтонно-мостовой батальон также занимали эти низины.

Под покровом ночи здесь собралось столько металла, что Шилко казалось, что окрестные леса и луга проседают под его тяжестью. Ему не давало покоя то, что когда придет время менять позицию, все это безнадежно перемешается. Что было еще более серьезно, так это то, что такое положение было вызвано как транспотрными проблемами, так и отсутсвием альтернативных мест, что создавало опасную скученность. Накануне вечером, они с Ромилинским провели разведку в поисках запасных огневых позиций, но не смогли найти ни одного свободного участка земли. Сейчас он ожидал прибытия группы из дивизии, к которой был придан его дивизион, чтобы назначить запасные позиции для его орудий. В то же время, он утешал себя мыслью о том, что они был расположены далеко от линии фронта, благодаря дальнобойности своих орудий и самый тажелый контрбатареный огонь противника будет направлен на орудия, оказывающие непосредственную огневую поддержку. Но он с трудом сохранял самообладание, представляя, как его дивизион завязнет в промокших дебрях и болотах ГДР и окажеться неспособен даже пересечь границу. Он понимал, что свободное пространство на дорогах будет поистине бесценно.

С другой стороны, план артиллерийской подготовки, с которой должно было начаться наступление, был ему очень даже по душе. Несмотря на озабоченность Ромилинского, Шилко остался рад, просмотрев перечень огневых задач, как он его называл "список подарков" для врага. Офицеры штаба, составлявшие его под руководством командира дивизии и его начальника ракетных войск и артиллерии, были явными профессионалами. Шилко гордился сохранением традиционного профессионализма российской и советской артиллерии. В плане все было правильно, и огромная концентрация смертоносного огня на ключевых точках, а также известных и предпологаемых расположениях резервов противника, и даже, как предполагал Шилко, отвлекающие артиллерийские удары. Концепция артиллерийского сопровождения наступления была ему по душе. Оставалось лишь выполнить этот замечательный план.

- Что-нибудь еще, прежде, чем начнется война? - Спросил Шилко. Хотя он произнес это своим обычным расслабленным тоном, слово "война" с ним никак невязалось. В то время, когда их жизни могли радикально измениться, он воспринимал все слишком близко к сердцу.

- Мы получили еще одну партию специальных дымовых снарядов, -

сказал Ромилинский. - И я до сих пор не могу понять, зачем возле них столько охраны. Это пустая трата сил, которых у нас и так не много.

Он говорил о новейших дымовых снарядах, предназначенных для подвления вражеских средств наблюдения и целеуказания. Об их существовании и назначении было давно известно, однако соответсвующие органы настаивали на том, чтобы они охранялись, словно важнейшая государственная тайна.

- Будьте тепреливы, - ответил Шилко. - Завтра мы их расстреляем и их больше не придеться охранять. - Он давно отучился спорить по подобным вопросам. - Всех солдат накормили?

Ромилинский кивнул. У него была привычка размашисто кивать, словно лошадь, стремящаяся угодять хозяину.
- Конечно. Не самой лучшей едой за всю их службу, но горячей.

Шилко был рад этому. Он старался кормить своих солдат как собственных детей, хотя это и доставляло определенные трудности, и ему не хотелось, чтобы они пошли в бой на голодный желудок. Еда в советской армии была легендарно низкого качества, но подсобное хозяйство в его дивизионе было одним из лучших. В прошлом году удалось развести столько кур, что они не только повысили нормы мяса на каждого солдата, но и смогли заработать на их продаже в другие части почти пять тысяч рублей. Питание в его дивизионе было лучше, чем в любом другом, известном Шилко, хотя на хозяйстве было занято всего шесть солдат, впрочем, тщательно подобранных и имеющих опыт сельскохозяйственных работ. В бригаде достижения "огородников" Шикло были хорошо известны, о них даже как-то писали в военной газете, приводя их всех как пример для подражания. Это был звездный час Шилко как офицера и коммуниста

Шилко погрузился в свои старые крестьянские взгляды. Партия. У него вошло в привычку временами немного работать вместе с солдатами на гарнизонном огороде и в птичнике. Он слишком поздно понял, как сильно любил землю, животных и зеленые ростки и думал, что действительно родился для того, чтобы стать земледельцем, как и его предки. Но пока он был молод, жизнь в колхозе казалась ему серой и беспросветной. Теперь же его увлечение заставляло замполита нервничать. На публике, Шилко хвалили за жизнь в духе народного единства и энергичное следование основным принципам программы партии. На деле же, он знал, что ребят, посвятивших все свое время Партии, вид подполковника с лопатой и граблями очень нервировал. Наверное, они опасались, что им самим придется проявить немного "духа народного единства". Шилко опасался, что его обвинят в Маоизме. Хотя он был членом Партии двадцать лет, он никогда не воспринимал это членство всерьез. Для него это было все равно, что носить форму. Теории для него были слишком сложны. Ему больше нравилось то, что можно было делать своими руками.

Его сын был из другого теста. Паша имел лучший ум, чем его отец, более острый и быстрый. Хотя он был восторженным пионером и правильным комсомольцем, Паша никогда не утруждал себя теоретическими аспектами марксизма-ленининзма. Он просто принял Партию как норму жизни и как цель для молодого человека со здоровыми амбициями. Когда он вернулся из Афганистана без ног, он обюнаружил себя на задворках. Никакого почета для безногого. И Шилко видел, как его сын превращается из открытого и хорошего парня в фанатичного партийца. Партия встретила его инвалидом, ищущим помощи, пытаясь использовать его, якобы искренне стремясь помочь. Но Паша обратил весь свои талант и весь свой гнев на то, чтобы использовать Партию. По своему опыту Шилко знал, что именно такие люди добивались в ней успеха. Сначала, когда его сын только вернулся, Шилко беспокоился о материальных аспектах его благополучия. Но потом увидел, как безногий парень превращается в человека с длинными руками.

Паша очень хорошо разбирался в партийных течениях. У него, казалось, появился вкус к манипуляциям, и Шилко не сомневался, что однажды его сын станет большим человеком. И его будут носить на руках, что вполне компенсирует отсутствие ног. Шилко не долго пришлось волноваться о его материальном благополучии.

Паша был в состоянии получить квартиру на первом этаже или в доме с работающим лифтом. Но, как просто любящий отец, Шилко начал беспокоиться о других аспектах его благополучия.

И через несколько минут начнеться война. Шилко это все еще казалось нереальным, хотя он понимал, что думать так не разумно. Все говорило само за себя и уровень подготовки, и ее интенсивности. Это было неизбежно. Шилко подумал, что решение начать эту войну было принято людьми, на которых стремился походить его сын. Такими, которые считали, что знают, что лучше для любого другого живого существа.

Что же, подумал Шилко, это не имело значения. Он и его ребята будут сражаться и будут сражаться хорошо, кто бы не принимал решения. События были беспонечно большими, чем все люди, оказавшиеся в них втянутыми.

Обстановка на командном посту начала меняться. Отдельные движения затихли. Офицеры начали занимать свои места. Все поглядывали на часы, висящие над аппаратурой связи.

Это не продлиться долго. Шилко глянул на часы, хотя только что смотрел на них. Он подошелк самовару и налил себе еще одну кружку чая. Затем занял место у тактической карты, в последний раз проверяя список огневых задач.

Радио молчало. Ромилинский сел рядом, нервно похлопывая рукой по полевому телефону, ведущему непосредственно к орудийным батареям. Вскоре придет время сказать одно слово, которое выпустит на волю бурю.

Шилко гордился вверенными ему орудиями так же, как и своими солдатами. Когда он только поступил на службу, его часть была оснащена орудиями, разработанными еще до Великой Отечественной войны, буксируемыми оставшимися с войны "Студебеккерами". По сравнению с огромными самоходными установками его дивизиона, те маленькие буксируемые пушки казались игрушечными. За свою жизнь, Шилко увидел огромный прогресс.

- Товарищ командир, - сказал Ромилинский. - Вы выглядите очень спокойным.

- Хорошо выспался, - ответил Шилко, желая просто посидеть и подумать в эти последние минуты.

Но начальник штаба хотел поговорить.
- Я считаю, что мы готовы настолько, насколько это вообще возможно.

Шилко привык ставить интересы других людей выше собственных. Если начальник штаба хотел поговорить в последние мирные минуты, Шилко был готов услужить ему.

- Я считаю, что мы готовы, Василий Родионович. Это хороший дивизион. Я полностью в это верю.

- Но я не могу избавиться от мысли, что мы что-то упустили, возможно, подготовка должна была быть напряженнее...

Шилко махнул рукой.
- Невозможно подготовиться ко всему. Вы же знаете диалектику. Постоянное течение.

- Пять минут! - Объявил кто-то.

Шилко посмотрел на часы. Затем откинулся на спинку стула.
- Вы знаете, - начал он наиболее представительным тоном. - Когда я был младшим лейтенантом, я пришел в ужас от того, что увидел, прибыв в свою первую часть. Ничто там не было так, как нас учили в академии. Ничто не было достаточно точным, строгим, даже просто чистым. Я был очень сильно этим обеспокоен, потому что вопринимал это как предательство высокого звания советского военного. Нет конечно, я не был слишком честолюбивым. И не считал, что могу изменить мир. Но эта часть, как мне казалось, был неспособна воевать даже против девочек из балетной школы. Половина оборудования не работала. Для молодого лейтенанта, которого учили, что нужно быть готовым в любой момент пойти в бой против империалистических аргессоров, ситуация была просто невыносимой. Но мой тогдашний командир был мудрым ветераном. Он смотрел на мои попытки навести порядок, как мне казалось, с некоторым весельем. Затем, как-то раз он вызвал меня в свой кабинет. Я, конечно, разволновался. Тогда командир дивизиона не часто мог вызвать к себе лейтенанта. И обычно, этого не происходило, когда лейтенанту было чем гордиться. И вот, я захожу в его кабинет в подвешенном состоянии. Не могу понять, что я сделал неправильно. Но этого я так и не узнал. Он спросил меня, как мне приходиться в армии и нравиться ли мне наша часть. Он меня провоцировал, но я тогда этого не понял. И высказал все, что думал.

Он просто улыбнулся и сказал мне подойти ближе. Совсем близко к его столу.

Он сказл, что откроет мне одну правду войны, и если я ее запомню, это принесет большую пользу в моей дальнейшей службе.

Шилко огляделся по сторонам. Несмотря на несомненное напряжение, все слушали его.

На часах оставалось две минуты.

Шилко усмехнулся.
- И знаете, что он сказал? Он наклонился над столом, оказавшись ко мне так близко, что я мог увидеть старые шрамы на его щеке и сказал почти шепотом: "Шилко, войну не выигрывает самая подготовленная армия. Ее выигрывает самая неподготовленная.

Слушатели мягко рассмеялись. Но скрытое волнение набрало такую силу, что никто не мог совладать с ним. Оно ощущалось кожей, словно нарастающая волна, готовая смыть их всех.

Ромилинский в готовности поднял трубку телефона.

Оставалась минута

Вдалеке, орудийный залп разорвал тишину. Кто-то открыл огонь раньше, то ли из-за неисправных часов, то ли просто из-за нервов.

Шилко в последний раз взглянул на часы. Другие батареи и другие дивизионы были готовы поддержвать первый залп целым оркестром калибров. Шилко повернулся к Ромилинскому и сказал абсолютно серьезно:

- Передайте приказ открыть огонь.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/26864/89824

Переводчики: Zarevich, Anatol_y