Готовый перевод Hana By Lauren Oliver / Ханна (Лорен Оливер): Глава 4

Листовки - это только начало. На улицах больше регуляторов, чем обычно, ходят слухи, - не подтвержденные, но и не опровергнутые миссис Харгроув, которая зашла к нам, чтобы отдать шарф, оставленный моей мамой, - что скоро будет рейд. Мэр Харгроув настаивает, - как на телевидение, так и в тот раз, когда мы опять ужинали с их семьей, а также на этот раз в их гольф-клубе, - что заболевание не вернется и нет причин для беспокойства. Но регуляторы, предложения наград и слухи о возможном рейде говорят об обратном.

В течение нескольких дней, нет даже намека на новое подпольное собрание. Каждое утро я втираю маскирующее средство на засос на моей шее до тех пор, пока он, наконец, не исчезнет, оставив мне одновременно и облегчение, и печаль. Я нигде не видела Стива Хилта, - ни на пляже, ни на Бэк Коув, ни около Старого Порта; Анжелика была вдалеке от меня и под присмотром, но, несмотря на это, ей удавалось передать мне записку, объясняющую, что ее родители стали пристальнее за ней наблюдать с тех пор как узнали, что Сара Стерлинг заболела Делирией.

Фред берет меня на гольф. Я не играю, поэтому вместо этого тащусь позади его, в то время как он ведет почти идеальную игру. Он обаятелен и вежлив, и довольно правдиво притворяется, будто ему интересно то, что я говорю. Когда мы проходим мимо людей, они оборачиваются, чтобы взглянуть на нас. Все знают Фреда. Люди искренне его приветствуют, спрашивают, как поживает отец, поздравляют с обретением пары, и никто даже не заикается о его первой жене.

Мне повезло.

Я задыхаюсь.

Регуляторы заполняют улицу.

Лена всё ещё не позвонила.

Позже, в один жаркий вечер в конце июля, она появляется: проносится мимо меня по улице, ее глаза умышленно направлены на тротуар, и мне приходится три раза позвать ее, прежде чем она обернется. Она останавливается на горке, на ее лице пустота, оно недоступно, Лина не делает никаких усилий, чтобы подойти ко мне. Мне приходится пробежаться в горку навстречу к ней.

- И что? – говорю я, подходя ближе, немного задыхаясь. – Теперь ты будешь просто проходить мимо? – я хотела обратить вопрос с шутку, но вместо этого он прозвучал как обвинение.

Она нахмурилась, - Я не видела тебя, - сказала она.

Мне хочется ей верить. Я смотрю вдаль, кусая губу. Я чувствую, что могу расплакаться, - прямо здесь в мерцающей, послеполуденной жаре, город расстилается как мираж за Минжоу Хилл. Я хочу спросить ее, где она была, сказать, что я скучаю, сказать, что мне нужна ее помощь.

- Почему ты не перезвонила мне? – вырывается вместо этого.

- Я получила список партнеров, - выпаливает она одновременно.

На мгновение я опешила. Не могу поверить, что после стольких дней внезапного и необъяснимого молчания, это первое, что она мне говорит. Я проглатываю все, что собиралась ей сказать, мой тон становится любезным и равнодушным.

- Ты еще не выбрала? – говорю я.

- Ты звонила? – спрашивает она. Опять мы говорим одновременно.

Кажется, она искренне удивлена. С другой стороны, Лину всегда трудно понять. Большинство ее мыслей, большинство ее истинных чувств, похоронены глубоко внутри.

- Я оставила тебе где-то три сообщения, - говорю я, пристально наблюдая за ее лицом.

- Я не получала никаких сообщений, - быстро говорит Лина. Я не знаю, говорит ли она правду. В конце концов, Лина всегда настаивала, что после исцеления мы не будет друзьями – наши жизни будут слишком разными, наши социальные круги слишком удаленными. Возможно, она решила, что уже сейчас разница между нами слишком большая.

Я вспоминаю, как она смотрела на меня на вечеринке в Roaring Brook Farms – как она отпрянула, когда я пыталась дотянуться до нее, скривив губы в улыбке. Неожиданно, я чувствую, будто мне все просто снится. Мне снится красочный, очень яркий день, в то время как образы бесшумно проходят передо мной – Лина шевелит ртом, двое мужчин загружают ведра в грузовик, маленькая девочка в купальнике больше ее размера сердито смотрит на нас с порога – а я говорю, отвечаю, даже улыбаюсь, пока мои слова впитываются в тишину, в яркий белый свет залитого солнцем сна. Потом мы идем. Я иду с ней к ее дому, если только я не дрейфую, плыву и скольжу над мостовой.

Лина говорит; я отвечаю. Слова тоже дрейфуют – это язык бреда, сонная болтовня.

Сегодня я пойду на еще одну вечеринку в Deering Highlands с Анжеликой. Стив будет там. Горизонт опять прояснился. Лина смотрит на меня, с неприязнью и страхом, когда я рассказываю ей об этом.

Это не важно. Больше ничего из этого не имеет значения. Мы опять движемся к цели – к чистоте, к покрову тишины.

Но я буду продолжать двигаться. Я буду подниматься выше и выше, и вырвусь – вверх, вверх, вверх в громовой шум и ветер, как птица, засасываемая небом.

Мы останавливаемся в начале ее квартала, где я стояла буквально на днях, наблюдая, как она весело и беззастенчиво шла по тротуару с Грейс. Улица по-прежнему была завалена листовками, несмотря на то, что сегодня безветренно. Они идеально развешены, углы выровнены, украшенная эмблемами печать правительства, словно типографская ошибка, напечатана сотни раз по обе стороны улицы. Еще одна кузина Лины, Дженни, играет в футбол с другими детьми в конце квартала.

Я пячусь назад. Не хочу, чтобы меня заметили. Дженни знает меня, и она умна. Она спросит, почему я больше не прихожу, она уставится на меня своими холодными, смеющимися глазами, она узнает, почувствует, что Лина и я больше не друзья, что Ханна Трент испаряется, как вода под полуденным солнцем.

- Ты знаешь, где меня найти, - говорит Лина, мимоходом указывая на улицу. Ты знаешь, где меня найти. Звучит так, будто меня прогоняют. И вдруг, я уже не чувствую, что сплю или плыву. Бремя заполняет меня, увлекая обратно в реальность, обратно к солнцу и запаху мусора, и пронзительным крикам детей, играющих в футбол на улице, к лицу Лины, спокойному, безразличному, будто уже подверженному исцелению, будто мы никогда ничего не значили друг для друга.

Тяжесть в моей груди растет, и я знаю, что в любую секунду расплачусь.

- Ладно. Увидимся! – быстро говорю я, срывая дрожь в голосе кашлем. Я разворачиваюсь и быстро ухожу, в то время как мир начинает скручиваться в акварель цветов, как жидкость, кружащаяся в водостоке.

- До встречи, - говорит Лина.

Теперь волна катится от груди к горлу, неся с собой желание развернуться и позвать ее, сказать, что я скучаю. Рот заполняется кислым привкусом, который растет с теми старыми, глубокими словами, и я чувствую, как сжимаются мышцы моего горла, пытаясь прижать их, вернуть обратно. Но желание становится невыносимым, и сама того не подозревая, я понимаю, что кружусь, называя ее имя.

Она уже практически подошла к дому. Она замирает, держась за ворота. Она не говорит ни слова; просто тупо смотрит на меня, будто пройдя двадцать футов, она уже забыла, кто я такая.

- Неважно, - кричу я, и на этот раз, когда я разворачиваюсь, я больше не медлю и не оглядываюсь.

Ранее этим утром пришла записка от Стива, вложенная в свернутую рекламу Подземной Пиццы – Торжественное Открытие СЕГОДНЯ! – которая была втиснута в узкую железную спираль наших парадных ворот. В записке было только три слова: «Пожалуйста, будь там», - и включала только его инициалы, видимо, чтобы в случае обнаружения записки моими родителями или регуляторами, никто из нас не был втянут. На обратной стороне рекламы была небрежно нарисована карта, которая показывала единственное название улицы: переулок Тэнглвайлд, также в Диринг Хайлендс.

На этот раз нет необходимости ускользать. Сегодня мои родители ушли на мероприятие по сбору средств, Охранное Общество Портленда ежегодно утраивает званый ужин. Родители Анжелики тоже приглашены. Это намного упрощает ход вещей. Вместо того чтобы красться по улицам после комендантского часа, мы с Анжеликой встретились на Хайлендс пораньше. Возбужденная и покрасневшая, она принесла полбутылки вина, хлеба и сыра. Мы сидим перед особняком со ставнями и ужинаем, в то время как солнце врывается волнами красного и розового по ту сторону верхушек деревьев, и, наконец, совершенно отступает.

Затем, в половину десятого, мы идем к переулку Тэнглвайлд.

Никто из нас не знает точного адреса, но нам требуется немного времени, чтобы найти дом. Переулок Тэнглвайлд состоит только из двух кварталов, основную территорию занимает лес, и только несколько остроконечных крыш, едва заметных, поднимаются, вырисовываются на фоне темно-фиолетового неба, показывая дома, скрывшиеся за деревьями. Ночь на удивление тихая, в шуме сверчков можно без труда различить бренчание барабана. Мы заворачиваем на длинную, узкую аллею, весь тротуар которой в трещинах, где начинают расти мох и трава. Анжелика распускает волосы, затем собирает их в конский хвост, и, наконец, опять встряхивает. Я ощущаю глубокую вспышку жалости к ней, сопровождаемую натиском страха.

Исцеление Анжелики назначено на следующую неделю.

Чем ближе мы подходим к дому, тем громче, но все еще приглушенно, становится ритм барабана; все окна были заколочены, дверь плотно закрыта и затыкана изоляцией. В момент открытия двери, музыка превращается в рев: поток треска и скрежета гитары, вибрирующей сквозь половицы и стены. Секунду я стою, сбитая с толку, мигая от яркого света кухни. Музыка будто захватывает мою голову в тиски – она сжимает, выдавливает все мысли.

-Я сказала, закрой дверь, - кто-то, девушка с огненно-рыжими волосами, проносится мимо нас, практически крича, и захлопывает за нами дверь, сохраняя каждый звук внутри. Она бросает на меня грозный взгляд, когда возвращается на кухню к парню, с которым разговаривала, он высокий и худой блондин с острыми локтями и коленками. Молодой. Ему максимум четырнадцать. На его футболке написано "Портлендская консерватория".

Я думаю о Саре Стерлинг и чувствую спазм тошноты. Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на музыке, ощущая вибрации, проходящие через пол и в мои кости. Мое сердце подстраивается под ее ритм, стуча сильнее и быстрее в груди. До недавнего времени я никогда не слышала такой музыки, только спокойные, размеренные песни, которые бесконечно крутят на Radio One. Это одна из мои любимых вещей из андеграунда: грохот тарелок, визг гитарных рифов, музыка, которая проникает в кровь и заставляет тебя чувствовать себя горячим, диким и живым.

-Пойдем вниз, - говорит Анжелика, - я хочу быть ближе к музыке. Она осматривает толпу, очевидно ища кого-то. Интересно, это тот, с кем она ушла с последней вечеринки? Удивительно, что, несмотря на все вещи, которые мы разделили этим летом, между нами есть многое, о чем мы не говорим и не можем говорить.

Я думаю о Лине и нашем напряженном разговоре на улице. Знакомая боль сжимает мое горло. Если бы только она выслушала меня и попыталась понять. Если бы она смогла увидеть красоту этого андеграундного мира и оценить, что значит для меня музыка, танцы, ощущение пальцев и губ. Это словно полет после того, как всю жизнь ползал по земле.

Я отгоняю мысли о Лине подальше.

Лестницы, ведущие в подвал, сделаны из неотесанного бетона. За исключением нескольких толстых, как столб, свечей, слепленных из воска и стоящих непосредственно на ступеньках, лестницы поглощены темнотой. Пока мы спускаемся, музыка усиливается, превращаясь в рев, и воздух становится горячим и липким, вибрирующим, словно звук обрел физическую форму невидимого пульсирующего, дышащего, потного тела.

Подвал выглядит недоделанным. Кажется, что вырыт прямо в земле. Здесь так темно, что я могу лишь представить грубые каменные стены и потолок, покрытые плесенью. Не понимаю, как группа может разобрать, как нужно играть.

Возможно, из-за этого ноты такие визгливые, что кажется, будто они борются друг с другом за лидерство - мелодии соперничают, сталкиваются, царапаются, достигая верхних регистров.

Подвал огромный, похожий на пещеру. Он состоит из главной комнаты, в которой играет группа, и отходящих от нее, небольших комнаток, каждая из которых темнее, чем предыдущая. Одна комната почти полностью завалена частями сломанной мебели; в другой - все пространство занимает провисший диван и несколько грязных матрацев. Она одном из них лежит парочка, ворочаясь рядом друг с другом. В темноте они похожи на толстых переплетенных змей, и я быстро отхожу. Следующая комната, пересеченная веревками прачечная, на них весят десятки бюстгальтеров и хлопковое женское белье. На секунду я думаю, что они остались от семьи, которая жила здесь, но когда мимо проходит толпа парней, толкнув меня, я понимаю, что это что-то вроде трофеев, сувениров, которые напоминают о вещах, произошедших в этом подвале.

Секс. Слово которое сложно даже думать.

Я чувствую головокружение и жар. Я оборачиваюсь и вижу, что Анжелика уже растворилась в темноте. Музыка так сильно бьет в голове, и я боюсь, что она расколется напополам. Я начинаю двигаться обратно в главную комнату, думая о том, как буду подниматься по лестницам, когда замечаю Стива, стоящего в углу, его глаза наполовину закрыты, лицо озаряется красным светом от скопления маленьких огоньков, которые лежат спиралью на земле и подсоединены, вероятно, в сеть - скорее всего, в ту же, которая питает усилители в главной комнате.

Когда я начинаю двигаться к нему, он замечает меня. На секунду выражение на его лице не меняется. Но когда я делаю шаг в ограниченный круг тусклого света, он улыбается. Он говорит что-то, но его лицо поглощено нарастающим звуком, который издают гитаристы, яростно играющие на своих инструментах.

Мы оба делаем шаг навстречу друг другу, уменьшая расстояние между нами. Он обхватывает мою талию руками, его пальцы, касающиеся открытых участков моей кожи между рубашкой и поясом, дрожащие и горячие. Я наклоняюсь, чтобы положить свою голову ему на грудь, в то же время он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и так получается, что его губы прикасаются к моему лбу. Когда я поднимаю лицо, он наклоняется, чтобы попытаться снова, я ударяюсь головой об его нос. Он рывком поднимает голову, морщась и прикладывая руки к лицу.

- Боже мой. Мне очень жаль,- музыка такая громкая, что даже я не слышу свои извинения. Мое лицо пылает. Но когда он убирает руку от своего носа, он улыбается. На этот раз он наклоняется медленно с преувеличенной осторожностью, делая из этого шутку, и целует меня осторожно, мягко проводя своим языком между моих губ. Я могу чувствовать, как вибрирует музыка в нескольких футах между нашими телами, избивая мое сердце до исступления. Мое тело быстро наполняется теплом, я волнуюсь, что потечет жидкость, потому что я растаю, обрушусь волной прямо на него.

Его руки массируют мою талию, затем поднимаются на спину, притягивая меня ближе. Я чувствую резкий удар пряжки его ремня в мой живот и резко выдыхаю. Он слегка кусает мою губу - и я не уверена, что это случайность. Я не могу думать, я не могу дышать. Здесь слишком горячо, слишком громко; мы стоим слишком близко. Я пытаюсь отойти, но он слишком сильный. Его руки обвивают меня, прижимая к его телу, а его ладони опускаются по моей спине вниз, опускаясь к карманам моих шорт, находят мои оголенные ноги. Он проводит пальцами по внутренней стороне бедер, и в моей голове вспыхивает та комната с развешанным повсюду нижнем бельем, которое вяло весит в темноте, как спущенные шарики на следующее утро после Дня Рождения.

- Подожди, - я кладу обе руки ему на грудь и отталкиваю. Его лицо красное и потное. А лоб будто отштукатурен нашими столкновениями.
- Подожди, - говорю снова, - мне нужно поговорить с тобой.

Я не уверена, что он слышит меня. Ритм музыки до сих пор барабанит по моим ребрам, и мои слова просто вибрация, по сравнению с ней. Он снова что-то говорит, неразборчиво, и мне приходится наклонится, чтобы слышать его лучше.

- Я сказал, что хочу потанцевать! - кричит он. Его губы прямо рядом с моим ухом, и я чувствую мягкое покусывание его зубов снова. Я рывком отхожу и затем чувствую вину. Я киваю и улыбаюсь, чтобы показать, что все в порядке и мы можем потанцевать.

Танцы тоже в новинку для меня. Не исцеленным не разрешается танцевать парами, хотя Лина и я иногда практиковались друг с другом, подражая статным, серьезным движениям, которые подглядели у супружеских пар и исцеленных на официальных мероприятиях: ступая точно в такт музыке, находясь, по меньшей мере, на расстоянии руки между их телами, жестко и строго. Раз-два-три, раз-два-три, Лина пытается сдержаться, когда я практически разрываюсь от смеха, и она пинает меня коленом, чтобы вернуть меня в форму, а потом, подражая голосу нашего директора Макинтоша, говорит мне, что это позор, абсолютный позор.

Тот тип танца, про который я знала, полностью подчинялся правилам: стили, поддержки, сложные маневры. Но когда Стив подводит меня ближе к группе, все, что я могу видеть, - это бешеная масса кипящих, корчащихся людей, похожих на многоголовую морскую змею, размахивающих руками, топающих ногами, прыгающих. Никаких правил, только энергия – так много энергии, что ее можно использовать, могу поспорить, с ее помощью можно десятилетие снабжать Портленд. Это больше чем волна, это течение, океан тел.

Я позволяю себе расслабиться. Я забываю о Лине, о Фреде Харгроув и о плакатах, развешанных по всему Портленду. Я позволяю музыке проникнуть сквозь мои зубы, стекать по моим волосам, колотить мои глазные яблоки. Я пробую это, как песок и пот. Я кричу просто так. Руки на моем теле - Стива? - сжимают меня, пульсирующий ритм под моей кожей проникает в места, к которым никто никогда не прикасался, и каждое прикосновение - это как импульс тьмы, побеждающий мягкость в мозгу, превращающий рациональные мысли в туман.

Такова свобода? Таково счастье? Я не знаю. Меня это больше не волнует. В этом отличие - быть живым.

Время становится плавным - пространство между барабанными ударами раскололось на куски, - а также бесконечно долгим, таким долгим, как парящие гитарные мелодии, которые тают, перетекая в другие, как наполненная кучей тел темнота вокруг меня. Я чувствую, как воздух в подвале стал жидким, потным, он пахнет и звучит, и я растворяюсь в нем. Я - волна: я выплескиваю все, что внутри. Я - энергия, и шум, и сердцебиение, отстукивающее бум, бум, бум, вторя барабанам. И хотя Стив рядом со мной и затем встает сзади, притягивая меня к себе, целуя мою шею и исследуя мой живот пальцами, я с трудом могу чувствовать его.

И на мгновение, на долю секунды, все становится неважным - вся картина и порядок моей жизни - меня заполняют волны радости. Я - не одна, я никому ничего не должна, моя жизнь принадлежит только мне.

Затем Стив уводит меня от группы и направляется в одну из маленьких комнат, примыкающих к главной. Первая комната, комната с матрацами и диваном, она переполнена. Я все еще не чувствую свое тело: оно какое-то отдаленное и неуклюжее, будто я - марионетка, которой непривычно ходить самостоятельно. Я спотыкаюсь на пару, целующуюся в темноте. Девушка резко разворачивается, чтобы посмотреть на меня.

Анжелика. Мои глаза инстинктивно переходят на человека, которого она целовала, и на секунду время останавливается, а затем начинает бешено нестись вперед. Я чувствую колебания в животе, будто я только что увидела мир наоборот.

Другая девушка. Анжелика целует другую девушку.

Анжелика - гомосексуалистка.

Выражение на лице Анжелики меняется с раздражения на страх и ярость.

-Убирайся отсюда,- она практически огрызается. Прежде чем, я могу сказать что-то, прежде чем, я могу сказать, что все нормально, она протягивает руку и толкает меня. Я натыкаюсь на Стива. Он придает мне равновесия, наклоняется, чтобы что-то прошептать на ухо.

-Ты в порядке, принцесса? Слишком много выпила?

Очевидно, он не видел. Или, возможно, видел - он не знает Анжелику; для него это не имеет значения. Мне тоже все равно - впервые я действительно подумала об этом, мельком - это ни капли не значит для меня.

Химические вещества действуют неправильно. Нейроны допускают ошибку, мозговая химическая деятельность искажена. Это то, что мы всегда учили. Все проблемы будут исправлены Исцелением. Но здесь, в темноте, в жарком пространстве вопросы о химических реакциях и нейронах кажутся абсурдными и неуместными. Здесь есть только то, что вы хотите и то, что происходит. Хватая и крепко держа в темноте.

Я сразу же сожалею о том, как, должно быть, выглядела в глазах Анжелики: шокированной, возможно даже, испытывающей отвращение. У меня появляется желание вернуться и найти ее, но Стив уже тянет меня в другую комнатку, она пуста, за исключение сваленной в кучу сломанной мебели, которая со временем была разрушена и растащена. Прежде чем я успеваю что-нибудь сказать, он прижимает меня к стене и начинает целовать. Я чувствую пот на его груди, просачивающийся сквозь его футболку. Он начинает поднимать мою майку.

-Подожди. - Мне удается оторвать свой рот от его.

Он не отвечает. Он снова находит мой рот и руками скользит по моим ребрам. Я стараюсь расслабиться, но в моей голове все время всплывает образ прачечной с развешенными повсюду бюстгальтерами и нижнем бельем.

-Подожди, - произношу я вновь. На этот раз мне удается отойти от него и создать немного пространства между нами. Здесь музыка приглушена, и мы сможем поговорить. -Я должна кого-что спросить у тебя.

-Все, что угодно. - Его глаза до сих пор на моих губах. Это отвлекает меня. Я отхожу от него еще дальше.

Мой язык вдруг становится слишком большим для моего рта. -Я ... я, правда, нравлюсь тебе? - В последнюю секунду я не могу себя спросить, что я действительно хочу узнать: ты меня любишь? Любовь именно такая?

Он смеется. -Конечно, ты нравишься мне, Ханна. - Он тянется ко мне, чтобы прикоснуться к моему лицу, но я отхожу еще. Затем, возможно, понимая, что разговор не будет быстрым, он вздыхает и запускает руку в волосы. -О чем ты хочешь поговорить?

-Я боюсь, - выпаливаю я. Только когда я произношу это, я понимаю, что действительно так: страх душит меня, сдавливает. Я не знаю, что страшнее: то, что я узнаю, то, что мне придется вернуться к моей нормальной жизни или возможность того, что не вернусь. -Я хочу знать, что будет с нами.

Внезапно Стив затихает. -Что ты имеешь в виду?, - осторожно спрашивает он. Музыка ненадолго прекратилась; но она начинается вновь в соседней комнате бешено и противоречиво.

-Я имею в виду, как мы.., - я сглатываю, - я хочу сказать, что собираюсь пройти процедуру Исцеления осенью.

-Верно. - Он смотрит на меня искоса, с подозрением, будто я говорю на другом языке и он может воспринимать только несколько слов за один раз. -Я тоже.

-Но тогда мы не сможем.., -я замолкаю. Горло сдавливает узлом. -Разве ты не хочешь быть со мной? - спрашиваю я наконец.

Он смягчается. Он делает шаг ко мне и, прежде чем я успеваю расслабится, он запускает свои руки в мои волосы. -Конечно, я хочу быть с тобой, - говорит он, наклонившись, чтобы прошептать слова мне на ухо. Он пахнет мускусным лосьоном после бритья и потом.

Мне требуется огромное усилие, чтобы оттолкнуть его. -Я не имею в виде здесь, - говорю я, - я имею в виду вообще.

Он вздыхает снова и становится напротив меня. Я вижу, что начинаю его раздражать. -В чем проблема? - спрашивает он. Его голос жесткий и скучающий. -Почему ты не можешь просто расслабиться?

И это словно удар для меня. Будто все мои внутренности вырвало, а все, что осталось, врезалось в стену осознания: он не любит меня. И ему на меня наплевать. Для него это было всего лишь забава: запретная игра, вроде той, когда ребенок пытается утащить печенье до обеда. Возможно, он надеялся, что я позволю ему стянуть с меня нижнее белье. Возможно, он собирался повесить мой бюстгальтер к остальным в качестве символа его тайного триумфа.

Все это время я обманывала себя.

- Не растраивайся, - должно быть Стив чувствует, что сделал что-то не так. Его голосу опять возращается мягкость, мелодия. Он опять тянется ко мне. - Ты такая красивая.

- Не прикасайся ко мне, - я резко отхожу назад и случайно ударяюсь головой о стену. Из глаз сыпятся искры.

Стив кладет руку мне на плечо. - Вот, черт, Ханна. Ты в порядке?

- Я сказала, не прикасайся ко мне, - я грубо отталкиваю его, выбегая в соседнюю комнату, которая теперь так набита людьми, что я едва могу силой проложить дорогу до лестницы. Только один раз я слышу, как Стив зовет меня. После этого, он либо прекращает, либо его голос тонет в увеличении звука. Жарко; все, скользкие от пота, теряются в тени, будто они искупались в нефти. Даже когда мое зрение проясняется, я чувствую дрожь в ногах.

Мне нужен воздух.

Мне необходимо выбраться отсюда. Гул стоит в моей голове, отличный от пульсации музыки – далекий, пронзающий крик, разрезающий меня напополам.

Я останавливаюсь. Нет. Крик реален. Кто-то кричит. На секунду мне кажется, что я только придумала это - должно быть это музыка, которая продолжает взвизгивать – но затем, вопль накрывает волной, заглушая звуки музыки.

-Беги! Рейд! Беги!

Я застываю, парализованная страхом. Музыка обрывается с треском. Теперь нет ничего, кроме крика, и люди вокруг толкаются и пихаются.

-Рейд! Бегите!

Выйти. Выйти. Мне нужно выйти отсюда. Кто-то толкает меня локтем в спину, и я едва удерживаюсь на ногах. Лестница. Мне нужно добраться до лестницы. Я вижу ее с того места, где стою, вижу кучу людей, дерущихся и царапающихся. Потом вдруг появляется огромный кусок дерева и толпа начинает кричать. Дверь на верху лестницы выбили; люди за ней начали падать, сталкивая стоящих перед ними, которые начали сваливаться, сваливаться вниз...

Этого не происходит. Этого не может быть.

В дверном проеме появляется огромный человеческий силуэт. Регулятор. У него в руках пистолет. За ним две гигантские фигуры, рвущиеся к толпе, а крики, раздающиеся повсюду, превращаются в рычащие и щелкающие звуки.

Собаки.

Как только регуляторы начинают пробиваться вперед, мое тело наконец-то размораживается. Я разворачиваюсь и отхожу подальше от лестницы, вливаясь в плотную массу людей, все пихаются и бегут в разных направлениях, пытаясь кричать, паникуя. Я зажата со всех сторон. К тому времени, как мне удается вырваться их главной комнаты, несколько регуляторов уже спустили по лестнице. Я выглядываю из-за людей и вижу их, продирающихся с дубинками сквозь толпу.

- Это рейд. Не пытайтесь бежать. Не пытайтесь сопротивляться, - грохочет громкий, усиливающийся голос.

В комнате с грязными матрацами и диваном есть небольшое окно, находящееся под потолком, и люди столпились около него, крича друг на друга и пытаясь найти защелку или другой способ открыть его. Какой-то парень залез на диван и, сильно подпрыгнув, врезался в окно. Оно разбивается. Он встает на подлокотник дивана и, подтягиваясь, выбирается наружу. Теперь люди начинают бороться, чтобы выбраться отсюда таким путем. Люди толкают друг друга, царапаются, дерутся, чтобы стать первым.

Я оглядываюсь. Регуляторы приближаются, их головы покачиваются, возвышаясь над остальной толпой, как угрюмые лица моряков, борющихся со штормом. Я не смогу выбраться отсюда вовремя.

Я пробираюсь сквозь поток тел, направляющийся к окну, которое обещает спасение, и несусь в следующую комнату. Это та комнатой, в которой я была со Стивом и спросила его любит ли он меня всего пять минут назад, хотя это уже кажется мне сном из другой жизни. Здесь не ни окон, ни дверей, ни выхода.

Спрятаться. Это единственное, что можно сделать. Спрятаться и надеяться, что никто не будет сновать здесь в одиночку. Я быстро пробираюсь через огромную кучу мусора, которая навалена у одной стены, поломанные кресла, столы и старую ободранную обивку.

"Сюда, сюда!"

Голос регулятора звучит достаточно громко и достаточно близко, чтобы его услышать в хаосе других звуков. Я спотыкаюсь, задевая голенью кусок ржавого металла. Боль острая и заставляет мои глаза заслезиться. Я опускаюсь в промежуток между стеной и кучей старого барахла и медленно устанавливаю кусок металла так, что он скрывает меня из виду.

Теперь ничего не остается делать, как ждать, слушать и молиться.

Каждая минута похожа на час и агонию. Больше, чем что-либо, я хочу заткнуть уши и заглушить этот шум, этот ужасный саундтрек, который раздается вокруг: крик, удары дубинок, лай и рычание собак. А также мольбы людей, когда их уводят в наручниках: пожалуйста, вы не понимаете, пожалуйста, отпустите меня, это ошибка, я не хотел... Кошмарная песня, повторяющаяся вновь и вновь.

Неожиданно я начинаю думать о Лине, находящейся в безопасности и лежащей в своей кровати, и мое горло сжимается, и я понимаю, что начинаю плакать. Я была такой глупой. Она была права насчет всего. Это не игра. Это ничего не стоило: жаркие, потные ночи, поцелуи Стива, танцы - это ни к чему не привело. Бессмыслица.

Единственное, что имеет значение, - это собаки, регуляторы, пистолеты. Это правда. Согнувшись, спрятавшись, с болью в шее, спине и плечах. Это реальность.

Я зажмуриваюсь. Прости меня, Лина. Ты была права. Я представляю, как она порывисто переворачивается во сне, пинает пяткой одеяло. Эта мысль утешает меня. По крайней мере она в безопасности, далеко отсюда.

Часы: время тянется, как зевающий рот, затягивая меня в длинное, узкое темное горло. Несмотря на то, что в подвале, наверно, 90 градусов (по Фаренгейту), я не могу перестать дрожать. Как только звуки рейда наконец начали утихать, я забеспокоилась, что стук моих зубов выдаст меня. Я понятия не имею, сколько сейчас времени или как долго я просидела согнувшись около стены. Я больше не чувствую боль в спине и плечах; все тело кажется невесомым и вышедшем из-под моего контроля.

Наконец все замолкает. Я осторожно выглядываю из моего укрытия, едва дыша. Ни единого движения. Регуляторы ушли и они, должно быть, поймали или выгнали отсюда всех, кто здесь был. Темнота непроницаема и душная как одеяло. Я все еще не хочу рисковать, поднимаясь по лестнице, но теперь, когда я свободна, движение растет во мне как паника: мне нужно выбраться отсюда, сбежать из этого дома. Крик давит на горло, и я с усилием сглатываю, что причиняет моему горло боль.

Я пробираюсь в комнату с диваном. Окно высоко в стене; за ним в лунном свете блестит роса на траве. Мои руки трясутся. Мне с трудом удается подтянуться, попутно пачкая грязью лицо, вдыхая запах поросли, все еще стараясь не закричать или не разрыдаться.

И наконец я выбираюсь. Небо сверкает остроконечными звездами, огромное и безразличное. Луна, высокая и круглая, заливает деревья серебром.

Вокруг тела, лежащие на траве.

Я бегу.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/28507/96389

Переводчики: NikkieMickey, JudyBoom, maximaqx