Готовый перевод Sidney Cohen The Beyond Within The LSD Story 1964, 1967 / Сидни Коуэн По ту сторону внутри (За пределами внутри) ЛСД-история 1964, 1967: 7 ТРИП-РЕПОРТЫ

7 ТРИП-РЕПОРТЫ

Человек, никогда не принимавший галлюциногенных препаратов, и не переживавший состояний, подобных тем, которые вызывают эти вещества, едва ли может приблизиться к пониманию природы таких состояний на основании одних только вышеизложенных попыток объяснений. В этой главе представлены отчеты людей, добровольно принимавших ЛСД в рамках исследовательского проекта; возможно, они передадут ЛСД-состояния лучше, чем любые усилия проанализировать их. Если эти отчеты выглядят достаточно хорошо написанными, то это может быть свидетельством в пользу творческого потенциала ЛСД-состояния. Рассказы были записаны по окончании тест-испытаний, как правило, в тот же вечер. Были специально подобраны отчеты как о "хороших", так и о "плохих" трипах, чтобы показать весь спектр возможных форм реакций. Описания будут говорить сами за себя; краткие комментарии были добавлены только к отдельным моментам, требующим пояснений.
Каждый, кто изучал ЛСД-состояния, обращал внимание на способность ряда дополнительных факторов, помимо самого препарата, оказывать воздействие на изменения восприятия личности во время опыта. К ним относятся: отдельные немаловажные качества индивидуума; его текущая жизненная ситуация; отношение людей, бывших с ним в контакте на протяжении исследования; обстановка, в которой принимался препарат, и мотивы, по которым он выдавался. Поэтому были сделаны соответствующие замечания также по этим вопросам.

Тесты проводились преимущественно в обыденной обстановке больничной палаты. Задача исследователей заключалась в пристальном рассмотрении психологических изменений, проявившихся в период действия препарата. Причины, побудившие субъектов к добровольному участию в экспериментах, были разными: это - и простое любопытство; и надежда, что они смогут узнать себя немножко лучше; и стремление профессиональных лекарей понять чувства своих пациентов. Многие из неоплачиваемых добровольцев были врачами, медсестрами, психологами и обслуживающим персоналом. Отдельную группу составляли секретари, учителя, бизнесмены и домохозяйки. Отношение наблюдателей к испытуемым было дружественным, искренним и отзывчивым.
В разгаре ЛСД-реакций испытуемым предлагалось пройти те же серии психологических тестов, которые они проходили перед экспериментом. Эти тесты упоминаются в докладах, и будет нелишним их пояснить. Тест Роршаха состоит из десяти карт, на которые нанесены бесформенные пятна краски, служащие для свободных ассоциаций. Тест на завершение предложения состоит из серии незаконченных фраз типа: "Я рад, когда мои друзья ...", или: "Моя мать должна иметь…". Тесты словесных ассоциаций содержат списки слов, на которые субъект должен отвечать первое слово, приходящее на ум. Тест Шипли-Хартфорда является интеллектуальным тестом, используемым в данном исследовании. Часть этого составного теста представляет испытание на лексику, и часть - на абстрактное мышление, с элементами вроде: "два = w; четыре = r, один = o; три = ?". ТАТ, или тест тематической апперцепции, представляет собой серию рисунков на картах, по которым субъект должен составить историю.

Карты Бендер-гештальта состоят из десяти незатейливых геометрических фигур, которые после предварительного просмотра предлагается воспроизвести по памяти. Тест «Нарисуй человека» попросту предлагает субъекту нарисовать человека, а затем - лицо противоположного пола. Наконец, тест-перечень прилагательных, обозначающих настроение (напряженный, счастливый, и т.п.), используется для определения степени соответствия подобных слов текущему настроению субъекта.
В день эксперимента субъект рано утром прибывал в лечебницу, и получал натощак ничем не примечательный стакан воды. Испытуемый не мог знать наверняка, что в жидкости содержится ЛСД, будучи осведомлен, что иногда при опыте дается плацебо.
Теперь перейдем непосредственно к рассказам ЛСД-субъектов о своих переживаниях. Первый принадлежит врачу.

Я был не особенно обеспокоен предстоящим испытанием, так как знал, что изменения, производимые данным психотомиметиком, временные, а возможность осложнений незначительна. Перед опытом я размышлял, какие виды реакций могли бы проявиться у меня; я читал, что у некоторых людей под его воздействием происходил уход в болезненную кататонию, а других мучили депрессивные состояния. И пришел к выводу, что я, пожалуй, скорее склонен к кататонии.
Через полчаса я предположил, что ЛСД, вероятно, не имеет эффекта.
Спустя же час после того, как я выпил стакан воды, я уже знал, что принял сильнодействующее вещество. Первым изменением было ощущение приятной расслабленности. В продолжение утра это чувство спокойствия возросло до неописуемого словами настроения великой тишины и мира. Все проблемы, связанные с борьбой, заботами и разочарованиями повседневной жизни, совершенно исчезли; в душе царил величавый, лучезарный, божественно-неземной покой. Это было отчетливо выраженное изменение настроения. Вдобавок к этому у меня возникали грезы, как будто я бродил, или стоял на возвышенном месте, смотря на гряды гор, уходящих вдаль, или прогуливался под высокими сводчатыми арками в уединенном саду; но они были мимолетными. Помню, умиротворение было внутри меня самого, и эти мои мечты только украшали эту общую атмосферу. Ни алкоголь, ни какое-либо другое вещество никогда не делали со мной ничего подобного.
Казалось, я наконец пришел к созерцанию вечной истины, оставив все прежнее далеко позади. Уединенность этого места не беспокоила меня; я предпочел бы навсегда остаться в этом состоянии "нирваны без экстаза".

Это было основным и наиболее впечатляющим изменением настроения. Оно сделало неприятные побочные эффекты препарата более чем сносными. Эти физиологические изменения представляли для меня также профессиональный интерес. Вначале я стал ощущать какое-то онемение; оно сопровождалось дрожью, а затем - временным чувством сильного холода, так что мне понадобились три одеяла, чтобы частично преодолеть его. Какое-то время ощущалось легкое покалывание в пальцах. Трясущий озноб был настолько силен в своей кульминации, что вызывал напряжение живота. Я вспомнил, что эта напряженность мускулатуры живота уже происходила у меня раньше, и обычно она была связана с тревогой. Интересно отметить, что во время опыта указанные эффекты проявились у меня без какого-либо сопутствующего беспокойства.

Вскоре я обнаружил, что при закрывании глаз усиливалась интенсивность возникающих томных, умиротворяющих переживаний, и что открывание глаз, или же вслушивание в окружающие голоса возвращало меня к реальности, особенно если я прилагал усилия к этому. Эти своеобразные переходы с одного уровня на другой в зависимости от поступающих раздражителей были чрезвычайно приятными. В какие-то моменты я был вечным духом; но стоило мне открыть глаза, как приходилось делать довольно-таки тривиальные выводы. Излишне говорить, что я очень неохотно прерывал свои восхитительные фантазии житейскими мелочами.
Я также отчетливо различал возрастание и спад эмоциональных и физиологических эффектов препарата. Постепенно усиливаясь, они достигали пика, после чего ослабевали. Такой волнообразный эффект был отмечен в течение всего периода воздействия.
Одним из самых сильных искажений было изменение восприятия времени. Проходили столетия - а минутная стрелка часов едва двигалась. Прохождение мною теста Роршаха стало длительнейшим процессом, заняв 200 световых лет * .
Искажения восприятия пространства были незначительными. Помню один эпизод. Когда мы вышли из комнаты тестирования в коридор, я обнаружил, что вестибюль заметно сузился, а перспектива увеличилась до такой степени, что мне, пожалуй, пришлось бы ползти в дальнем конце. Это было особенно актуальным, так как я стал ощущать себя ростом около трех метров.

__________
* Впоследствии испытуемый согласился с неточностью, что световой год является измерением расстояния, а не времени, но мы оставили запись в первоначальном виде.

Никаких слуховых галлюцинаций у меня не было. Но звуки казались более глухими и более близкими, чем они были на самом деле.
Мои зрительные галлюцинации были незначительными, и стали для меня своего рода разочарованием. Я слышал, что другие под воздействием препарата видели яркие цветные образы. Я же смог увидеть только несколько пастельных тонов по краям предметов, и кратковременно -разноцветную мозаику на потолке. В какой-то момент потолок покрылся рябью, как поверхность пруда, но я понимал, что это галлюцинация, и что на самом деле он вовсе не покрыт рябью. Одно отчетливое иллюзорное восприятие цвета дало о себе знать на пятой карте Роршаха. Когда я выбрал ее, то увидел на ней сияющие ослепительным блеском пятна золотистого цвета. Я был знаком с картами этого теста, и знал, что пятна были черно-серыми на белом фоне; но здесь они, к моему удивлению, были как бы забрызганы золотом. В тот момент я не осознавал, что это галлюцинация, и это озадачило меня; но никаких параноидальных мыслей по этому поводу у меня не возникло.
Вообще, мои параноидальные чувства были незначительными (по моему мнению). Я доверял окружавшим меня людям, и был только один случай, когда я ощутил легкую паранойю. Это произошло, когда я посмотрел в окно, и увидел старую столовую под снос. Вчера я спрашивал кого-то, что собираются делать с этой столовой. Теперь она была снесена. Почему? Что это может означать?
Мои ответы на тест Роршаха были совершенно отличными от тех, которые я дал в обычном состоянии. Я чувствовал, что ответы хромают, но в тот момент не придавал этому значения. Когда я смотрел на карты, фигуры неожиданно становились очень выразительными в своих оттенках, и начинали выделяться, как на рельефной географической карте; и различные тона серого скорее определяли мой ответ, чем контуры.
Несмотря на всемогущество своего положения в Валгалле, я неважно прошел тесты Бендера и Шипли-Хартфорда. Мои высказывания, скорее всего, были отнюдь не блестящими. Я перескакивал с одной мысли на другую и застревал на полуслове. Таким образом, я выяснил, что, оказывается, не очень умен; уровень моего интеллекта - не особо высокий.

Большой проблемой для меня было описать то, что я чувствовал. Во-первых, потому, что слова выглядели очень убогими, чтобы описать это, а во-вторых, общее состояние флегматичности и неразговорчивости не очень увязывалось с обстановкой опыта.
Я считаю, что ни один человек не становится агрессивным под воздействием ЛСД. Чувство пассивности совершенно возобладало надо мною. Никакой дезориентации я не ощутил. Так называемый психический беспорядок ограничился несколькими моментами. К сожалению, у меня не было никаких эротических фантазий.
Когда пришло время обеда, я осознал, что совершенно равнодушен к еде. Еда была для людей, пребывающих на земном уровне; а в моей реальности понятия аппетита не существовало. В конце концов меня уговорили съесть что-нибудь. Вкус еды оказался изумительным. Что же я ел? Это были два ломтика сухого белого хлеба, кусочек копченой колбасы, и несколько вялых листиков салата. Я понял, что все еще нахожусь под воздействием препарата.
Теперь я задаюсь вопросом, какие аспекты ЛСД-опыта не зависят от окружающей обстановки. Как бы там ни было, основная реакция настроения должна быть характерной для конкретного человека. И уверен, что повторение подобного опыта позволило бы мне вернуться в то Высокое Место, где все дышит безмятежностью.
Когда я вернулся в свою старую добрую повседневность, мне стали не давать покоя две вещи. Первой было то, что я не мог вспомнить многое из такого уникального опыта. Другой… Где-то я уже читал описание места, в котором побывал. Я стал припоминать, кто же еще нашел это место… Похоже, Томас де Куинси... сто лет назад.

"У меня было чувство, будто я впервые очутился в отдалении и в стороне от шума повседневной жизни, где суматоха, страсти и раздоры были приостановлены, и была предоставлена передышка от тайных горестей сердца; это была суббота покоя - отдых от трудов человеческих. Здесь были надежды, которые расцветают на путях жизни, и примирение с миром, который находится в могиле; восприятие устремилось к небесным сферам; все тревоги улеглись в безмятежной тишине; и спокойствие - не бездеятельность, но сила… безграничная деятельность, безграничный покой".

Несмотря на свои опасения уйти в кататонию и аутизм (обнаружение подобной возможности произошло десять лет назад, когда литература в целом говорила о ЛСД-реакциях как о "модельных психозах"), испытуемый на самом деле приобрел выраженный здравомысленный покой. Как видим, подобные опасения подтверждаются не всегда. А его замечания насчет усиления и ослабления эффектов препарата стали общеизвестным фактом. Эта волнообразность имеет определенную связь с неизвестными биологическими ритмами, и пока что не получила объяснения.
Полномасштабные кататонические реакции под воздействием ЛСД проявились у женщины-психолога, обычно веселой и дружелюбной. Большую часть опыта она была аутичной и неподвижной. Для психиатра, не знающего ее, было бы затруднительно выделить ее из общей массы больных кататонической шизофренией в женской палате. Изменения в ее психологических тестах свидетельствуют о регрессии от высокопроизводительной работы к расстройству и уходу в себя.

Ее обстоятельный отчет служит ценным описанием того, что может чувствовать шизофреник со многими кататоническими признаками.

Первое, что я почувствовала после приема ЛСД - это облегчение. Опасения, мучившие меня перед этим, были частично преодолены. Дело было сделано, и мне было крайне любопытно, что произойдет. У меня был сугубо определенный набор ожиданий. Сначала я, как и думала, почувствовала себя так, будто выпила мартини, и стала вести себя соответственно, как обычно вела себя в подвыпившем состоянии. Я ожидала массу интересных цветовых эффектов; полагала, что буду иметь яркие и занимательные (пусть даже пугающие) зрительные галлюцинации; также допускала определенную вероятность кататонического поведения по мере действия препарата; а пока что приготовилась втихомолку понаблюдать свои видения.
Когда психолог, наконец, заботливо окликнул меня, я впервые заметила, что комната была не совсем в фокусе, но не очень сильно. Это было похоже на то, как если бы я была без своих очков. Психолог задал мне несколько вопросов, на которые я ответила, не особо вникая в их суть, так как была поглощена различными ассоциациями, связанными с окружающими предметами. Тут я обратила внимание на звук, производимый зубами: я стала слышать его чрезвычайно отчетливо. Это заинтриговало меня, и я стала пробовать скрипеть зубами различными способами: то тихо, то сильно; и, слушая свои зубы, я обнаружила, что могу остановить это только с очень большим трудом. Какая-то штука вне комнаты (очевидно, полотер) гудела так громко, что мешала слушать мне звук своих зубов, и мне казалось, что я не выдержу, если жужжание не прекратится. Я почувствовала раздражение. Тут психолог велел мне подойти к столу и взять тесты. К этому моменту со мной стало твориться что-то уж совсем неопределенное…

Я начала было идти, но ничего не произошло. Я очень старалась двигаться. Я толкала себя, но мое тело не двигалось. Когда, наконец, я сдвинулась с места, я пошла исправно; но теперь мне трудно было остановиться. Я уже не думала ни о чем, только - что мне в этой ситуации делать. Передо мной лежал тест, который мне нужно было пройти. Это было тяжело. Мне не пришло в голову (ни тогда, ни позже) отказаться от него. Мне приходилось толкать вперед свою руку, и тратить очень много усилий, чтобы переместить ее в обратном направлении. Карандаш в моих руках стал вести себя очень странно, словно я не в состоянии была удержать его; это было просто ужасно. Чтобы такие пустяки возымели надо мной такую власть. Я чувствовала себя чрезвычайно расстроенной, делая усилия без какого-либо результата. Я ловила себя на том, что водила карандашом по кругу, пытаясь уткнуть его в определенную точку, и только с большим трудом могла остановить это действие. Иногда у меня возникали болезненные ощущения в какой-либо части тела, когда я слишком долго находилась в одном положении. Боль была довольно интенсивной, но терпимой. Всякий раз, ощущая боль, я пыталась изменить положение, чтобы уменьшить ее. Это удавалось, когда я была в состоянии двигаться. Иногда я старалась изо всех сил, и ничего не происходило, так что мне приходилось оставаться в прежнем положении, смиряясь с болью, пока мое внимание не переключалось на что-нибудь другое.
Кругом суетились люди. Если они не были в поле моего зрения, я забывала о их присутствии.

Один раз я хотела спросить о чем-то, и попыталась было обратиться к тому, кто сидел рядом, но не смогла повернуть голову. Всякий раз, когда меня спрашивали о чем-нибудь, я пыталась ответить. В какие-то моменты я не могла думать ни о чем, в голове была только пустота. А иногда я точно знала, что следует сказать. Я пыталась сказать об этом, но у меня ничего не получалось. Я стала выстраивать слова в ряд и мысленно помещать их в рот, предполагая, что если сумею произнести первое слово, то остальные станут выходить уже легко. Но эти попытки ни к чему не привели. Я стала пробовать уместить сложную мысль в одно слово, которое имело больше шансов быть произнесенным. Оказалось, что это достаточно трудно - подобрать подходящее слово. Кто-то спросил меня, все ли со мной в порядке. Я пробормотала что-то невразумительное насчет того, что не могу ответить, ибо не вижу в своем положении смысла. Я не думала о том, хорошо мне или плохо. У меня не было уверенности, что дело только в этом. Какие-то слова у меня все же были, просто я не ощущала в них смысла. Эта мысль была безнадежно сложной для меня. Чтобы как-то разрешить ситуацию, я просто сказала: "Конечно". Я существовала момент за моментом, не анализируя свое положение. У меня не было ни галлюцинаций, ни экстраординарных мыслей. Было только ничто. Позже я обдумала все эти аспекты: почти полное отсутствие воображения, любознательности, способности к чувству, интереса к чему-либо; осталось одно только восприятие своего существования в каждый конкретный момент; и даже то, что осталось, выглядело безнадежно сложным.
Все утро мне хотелось выкурить сигарету; но как я могла курить, будучи в таком состоянии? Когда же, наконец, я выкурила одну, то не получила никакого удовлетворения от этого.

Большую часть времени обеда я усердно пыталась нормально стряхнуть пепел в пепельницу, крайне расстроенная тем, что не могла владеть рукой должным образом; а надо сказать, что я очень старалась. Были моменты, когда я забывала, есть у меня сигарета в руке или нет, и с безучастным интересом отмечала про себя, что если бы вдруг подпалила себя, то и не сразу бы спохватилась. Прохаживаясь по палате, я обнаружила, что путаюсь под ногами, наступая на пятки другим, и что если не буду смотреть, куда следует, то причиню себе травму. Угроза травмы не так уж заботила меня, но я все же стала прилагать усилия, чтобы наклонить и удерживать голову таким образом, чтобы мои глаза могли смотреть вниз. Когда я выпрямилась снова, я убедилась, что мои глаза по-прежнему были устремлены вниз, и, не видя резона поднимать их вверх, не стала утруждать себя дальнейшими усилиями.
Приступив к картам Роршаха, я обнаружила, что неспособна увидеть в них что-либо. Я отчаянно пыталась хоть что-то сказать, но воображение ничего не подсказывало мне. Только восьмая карта определенно напоминала что-то. Я хотела было произнести: "Белки", но, потеряв изрядное количество времени, так и не смогла выдавить из себя это слово. Вконец, сдавшись, я попробовала сказать: "Животные". Пока я долго пыхтела над этим словом, до меня стало смутно доходить, что "животные" не подойдет, потому что тогда психолог спросил бы меня, какого вида, и мне пришлось бы говорить: "Белки", чего я уже заведомо не могла. Так что в конце концов я сказала: "Медведи". Кляксы не были похожи на медведей, но лучше уж было сказать "медведи", чем не говорить "белки". Если отсутствие чувств - это какое-то чувство, то я ощутила это очень остро при прохождении данного теста, потому что во всем Роршахе ровным счетом ничего не нашла в этих кляксах.

Большую часть опыта я не чувствовала какого-либо желания, кроме как выкурить сигарету, да сходить в туалет, и чтобы суметь там успешно справиться с сиюминутным делом. Я отдавала себе отчет в том, что необходимость мочиться - явление неоднократное, и надеялась, что пребуду в состоянии справиться с этим, не устраивая беспорядок; но особенно по этому поводу не переживала. Побуждение сделать какое-то конкретное дело происходило не столько от присутствия самого желания, но более из-за отсутствия выбора; идея же не делать это просто не приходила мне в голову, и когда я пыталась сделать что-то, будучи не в состоянии этого сделать, это меня очень сильно расстраивало.
Я также уяснила, что задание должно быть достаточно четко определено до того, как приступать к его выполнению. Например, когда меня в соответствующем тесте попросили нарисовать человека, психолог дал мне пояснения только насчет изображения головы. Я зациклилась на этом, и в результате у меня получилось что-то, более похожее на вопросительный знак, чем на человека, поэтому я попыталась нарисовать фигуру еще раз. Но все пошло по-прежнему. У меня опять поневоле получился вопросительный знак. Тогда очередную фигуру я стала рисовать очень маленькой, в расчете на то, что поскольку она требует меньше движений, то я смогу закончить ее прежде, чем она станет уходить в форму знака. И отдала психологу этот вариант потому, что с меня уже было довольно, и у меня, наконец, получилось что-то, что не было вопросительным знаком. Еще я подумала, что если не рисовать вовсе, то не будет и никаких вопросов. Если же все-таки придется рисовать еще, то у меня уже был некоторый навык, и процесс пойдет легче. Но тут психолог вдруг спросил меня, какого пола эта фигура - о чем я совершенно не думала, когда рисовала ее; и поскольку я не нашла, что ответить, мне пришлось выдать еще один вопросительный знак, который, похоже, стал для него вполне достаточным ответом.
Когда я принялась за тест «Завершение предложения», я везде стала писать "ничего", потому что это слово годилось.

Спустя какое-то время я обнаружила, что, выстроив ряд этих "ничего", прислушиваюсь к звуку карандаша, скользящего по бумаге, продолжая машинально писать то же слово. Очевидно, меня ненадолго хватило вникать в предложения. Звук был очень похожим на скрип моих зубов. Пытаясь остановить назойливое "ничего", я написала в начале следующей страницы "нет". И снова стала слушать карандаш. Я старалась писать "нет" только там, где казалось нужным, так как не могла придумать никакого другого слова. В результате у меня получилось много пробелов. Я застопорилась в этой работе - среди прочего, еще и потому, что чистая бумага лежала слишком далеко от меня.
Позже, когда я закончила несколько предложений из этого теста, все последующие стали выглядеть намного проще, и я с усердием принялась за них, тщательно подбирая слова, и чтобы в процессе работы побыстрее выйти из-под влияния препарата. В течение этого периода я видела ряд четких детализированных изображений, появляющихся из глянцевитого пятна на стене: всевозможных людей, животных, всадников, и т.д.. Их созерцание дополнительно помогло мне обрести утраченный было интерес к тому, что происходит вокруг. И когда я уже, наконец, более-менее вернулась к себе прежней, я продолжала иногда ловить себя на неловкости, которая еще оставалась как часть доставшегося мне онемения; теперь же предпочла бы более не вспоминать, что была в таком положении.
Мое самое яркое впечатление от всего опыта - это огромное количество усилий, которое мне приходилось делать при очень небольшой отдаче. Я воспринимала все как неимоверно обременительную неизбежность. Причем я не ощутила никакой тревожности за все то время, пока действие наркотика было в силе. Более того - тревожность была бы весьма приятным чувством, и долгожданным разнообразием в том состоянии отсутствия чего-либо, в котором я провела сегодня.

--------------


- Это был кошмар, - сказала эта женщина через несколько дней, прийдя в нормальное состояние. Осведомленность во время опыта была у нее сохранена, но оказалась очень суженной. Мышление, чувства и способность к выполнению поставленных задач были резко ущемлены. Как и подобает настоящему кататонику, она жаловалась на неудобство, и болезненное застывание положения тела в течение длительного времени. Некоторые выздоровевшие кататонические шизофреники вспоминали, что во время болезни они были в курсе того, что происходило вокруг них, хотя выглядели при этом целиком выпавшими из мира сего.

Впечатлительный, склонный к самосозерцанию физиотерапевт госпиталя оставался непринужденным и веселым на протяжении всего ЛСД-опыта, не задетым ни утратой привычного контроля над собой, ни защищенности, ни появлением подавленного материала. Ниже следует часть его доклада.

Итак, сейчас - 10:00 часов вечера, и я попытаюсь рассказать, что было со мной сегодня, с 8:00 часов утра. Меня одолевают различные чувства: и что произошедшее – это еще не все; и что того, что мне приоткрылось, самого по себе недостаточно; и что одного только проявившегося лучшего понимания недостаточно; и что должны быть какие-то определенные действия с моей стороны - конкретные, ощутимые усилия как-то передать свое теперешнее состояние, и возможные перспективы его. Я не уверен, но надеюсь, что смогу сделать это не хуже, чем когда был в смятении от своего просветления нынешним днем. Я спрашиваю себя, что было бы, если бы сегодняшним утром меня пригласили поиграть в теннис. Когда-то я посвящал много времени этой игре, но ни разу не получил более, чем посредственный балл средней университетской школы.

Я видел игру выдающихся мастеров своего времени: Тилдена, Джонсона, Ла Косты, Боротры, и пытался делать, как они; безуспешно. Но думаю, что сегодня утром были такие моменты, что я смог бы ударить по мячу так же сильно, как Тилден, и с точностью Ла Косты, умением Малыша Билла Джонсона, и сосредоточенными веселыми движениями Боротры.
Собственно говоря, все это началось значительно раньше, в некоей точке далекого прошлого, миллионы лет назад, задолго до того, как мы стали смотреть на часы. Началось еще до того, как язык стал вертлявым, и способным вытворять фокусы и выверты со словами. Это началось в то время, когда первобытный человек мог изъясняться еще только нечленораздельными, гортанными звуками, подобно младенцу; когда в основе общения между собратьями лежало одно только взаимопонимание. Это началось где-то, где жажде бытия приличествовало быть сердцевиной всего. И это можно называть как угодно. Я пытался еще сегодня утром описать это. Сейчас мне это сделать сложнее, но я все же попробую. Лица и тела изменялись в форме, но это не казалось мне чем-то необычным. Изменялся цвет лиц, но это не беспокоило меня. Были моменты, когда меня охватывало подозрение ко всем, но зато теперь я никогда более не уничижу тревоги пациента. И теперь для меня очевидно то, что, во-первых, во всей ситуации не было ничего надуманного - за исключением, может быть, некоторых поверхностных жестов, рассчитанных на то, чтобы проверить, можно ли вывести меня из равновесия; а, во-вторых - что малейшее какое-то движение, интонация голоса, колыхание занавески от ветра - предполагает много значений. Я мысленно возвращаюсь ко всем этим зыбким превращениям, изменчивым образам, переливающимся цветам - когда меня озарила мысль, что краски, по сути, являются выражением души художника в реальности картины.

А жизнь в любом ее проявлении является произведением искусства. Бог проявляется в одухотворенности окружающего. Гениальность же находится в прямой связи со способностью выразить самобытность своей сущности на холсте, и умением привести в гармонию части произведения. И такое определение может быть применено к любому виду искусства. Лично я склонен, как мне кажется, к формам, выражающим движение.
В какой-то момент, когда я упорно держался за, казалось, единственный волосок, связывающий меня с этой реальностью - и, возможно, оно так и было - вы сказали: "Почему бы вам не обронить слово в обсуждение?" Я хотел сказать вам тогда, что это не так просто; ибо слова символичны и логичны. Вы также сказали, что я не могу видеть сквозь картотеку; видеть кровеносные сосуды в своей руке; видеть толщину типографской краски; и мне следовало бы склонить голову и признать, что такое невозможно. Но я делал это. И в этом нет логики. Но что делает наша логика лучше, чем логика психов?
И, вот, я ощущал эту изящную тонкую нить. Я мог измерить ее. Я мог описать цветовую палитру этой изысканной штуковины. Я мог пропустить ее между пальцами, и она становилась балериной, или же дикой лошадью - не в реальном смысле этого слова, но в смысле грациозности движений. Я был в то время как инструмент, который может измерить диаметр волоса, и вес его - и это были реалии. И здесь мы подходим к следующей вещи, которую я пока не понимаю. Возможно, оправившись от страха, я сделаю лучше. Некоторые стороны этого были как будто бы элементами смерти. Так близко к ней, как только может быть - и все же без фактической смерти. Позвольте мне еще раз смиренно попробовать. Однажды я чуть было не утонул; но там это была борьба, чтобы остаться в живых. Нет, не так. Здесь не было этого.

"Прощание - как маленькая смерть" - опять не то. В сексуальном акте, должно быть, сокрыто как бы некое напоминание о смерти - но не как сегодня. Может быть, так: я не помню всего детально, но в процессе создания геометрических фигур я сказал, что пусть лучше эта фигура останется незавершенной - тогда в ней будет неосуществленная возможность - и толкнул свою писанину на этой красиво тисненой бумаге к краю стола. Соскользнув, она упала на пол; но осталась возможность осуществления возврата, дабы эта маленькая частичка чего-то большего в завершенности смогла обрести свою ценность. Девять лет назад у моей матери случился инфаркт из-за семейных дрязг, о которых не стоит вспоминать. Когда боли были облегчены, и она была в состоянии говорить со мной, она сказала: "Это было так хорошо и спокойно. Зачем меня вернули обратно?" Я был так же близко к этому, или даже еще ближе - но с возможностью видеть себя.


---------------


Заметим, что переживания, включающие в себя аспекты смерти, в ЛСД-опытах наблюдаются неоднократно. Обычно психологическое напряжение, возникающее при мысли о собственной смерти, выражается в эмоциях подавления, отрицания этого факта, или ином защитном маневре. Под воздействием же ЛСД представление о смерти несколько переосмысливается, что дает человеку возможность более спокойно относиться к ней.
То, что наш испытуемый представил в описании, является, по сути, изначальным эмоциональным состоянием, в котором отношения "субъект - объект" исчезают, и человек начинает чувствовать единство с окружающим миром, а не привычную обособленность от него.

Этот человек принял ЛСД вторично через два месяца, чтобы проанализировать изменения, которые могут быть при условиях, когда опасения при приеме потенциально опасного наркотика незначительны. Вот его сравнение двух состояний:

Вчера, размышляя, я задал себе резонный вопрос: каким же видится мне теперешний ЛСД-опыт в сравнении с предыдущим? Что я могу на это сказать? В конце марта я был весьма щедр на слова. Я испытывал настоятельную потребность скрупулезно описать все тонкости переживаний, которые у меня были. Сегодня мне не хотелось бы говорить и писать. Этот опыт был очень разным. В прошлый раз это было приключение с совершенно новыми слуховыми и визуальными ощущениями, яркими и пространственными. Тогда я помчался по дороге, по которой до этого никогда не ездил, с огромной скоростью, вертя головой во все стороны, стремясь увидеть и услышать как можно больше. По этой же дороге я ехал вчера - на сей раз помедленнее. Мне было отрадно увидеть прежние достопримечательности - но я отправился дальше, отыскивая что-то, что, возможно, пропустил в первом трипе. И поскольку я двигался не так быстро, у меня было время, находясь на этой дороге, заглянуть поглубже в себя. Этот трип был, пожалуй, более умозрительным, нежели чувственным.

Лица, принимавшие мескалин и ЛСД больше одного раза, отмечают появление видоизменений в реакциях на препарат. Опыт переживания цвета и размерности может перейти в иную форму, обычно приобретая более внутренний и сокровенный характер. При этом нет никакой гарантии, что он не будет болезненным или страшным. С другой стороны, первый опыт, бывший достаточно неприятным, может при последующем приеме оказаться приятным.

Молодой врач-психиатр на стажировке, который, очевидно, был весьма обеспокоен возможным ослаблением защиты эго, предоставил нам следующую историю:

До принятия лизергиновой кислоты я был убежден, что в случае ее употребления наверняка скачусь в параноидальные реакции. Конкретных установок на характер реагирования собственного ума на это вещество у меня не было, и я ожидал от него какого угодно, в том числе страшного, или же крайне неприятного, опыта. Все, что я знал о лизергиновой кислоте - это то, что она "делает людей безумными".
Мне довелось посмотреть фильм о человеке, находящемся под воздействием лизергиновой кислоты. Этот конкретный человек, артист, вел себя достаточно адекватно; его поведение можно было охарактеризовать как выраженное состояние восторга. Однако, в отношении себя самого я особо не ждал такой же приятной реакции. Перед тем, как проглотить лекарство, я уже был зациклен на тревоге и страхе. Я опасался, что, находясь под воздействием наркотика, могу проявить какие-то действия, раскрывающие мои недостатки или расстройства психики; в не меньшей степени я также боялся потерять контроль над собой и, в особенности, враждебного, деструктивного поведения.
Сразу после принятия мною лизергиновой кислоты врач предположил, что, возможно, я получил плацебо. Это было весьма сомнительным, потому что исследователи были заинтересованы в том, чтобы дать испытуемому возможность пройти через психоделический процесс. И высказывать подобные предположения в таких условиях выглядело, по меньшей мере, несуразным. Лично я уже был настроен решительно бороться с предстоящими трудностями самоконтроля.

Приблизительно через пятнадцать минут после употребления 100 микрограмм лизергиновой кислоты я почувствовал довольно сильное головокружение. Это ощущение очень было похоже на то, какое бывает сразу после обморока. Затем в течение нескольких минут стало нарастать неприятное чувство в желудке, которое в конечном итоге привело к тому, что я ощутил, что вот-вот упаду в обморок. Я боролся с этим чувством в меру своих сил. Чтобы уменьшить головокружение, я стал расхаживать по комнате. На замечание, чтобы я перестал бороться с этим явлением и закрыл глаза, я засмеялся, ответив, что я не собираюсь увлекаться им. К этому времени мой мочевой пузырь был переполнен, и я пошел в ванную. Выйдя из тест-комнаты, я ощутил потребность как-то взять себя в руки, ибо это была больница, в которой я работал врачом. Я подумал, что мне следовало бы надеть пиджак, галстук, приосаниться и поддерживать определенную степень достоинства. Любопытно, что это чувство оставалось на протяжении всего опыта.
В какой-то момент я стукнул по стене кулаком, и был весьма удивлен, когда совершенно не почувствовал боли. К этому времени чувство головокружения не ослабело, но увеличилось, и это стало пугать меня. Неожиданно мой страх перерос в ужас. Я стал чувствовать себя так, будто исчезаю или умираю. Я уже собирался попросить дать мне лекарство, которое вывело бы меня из этого опыта, когда мне предложили приступить к психологическим тестам. Принявшись за тесты, я сразу почувствовал себя лучше. Однако тут я обнаружил, что не в состоянии нормально владеть карандашом. Казалось, будто моя рука принадлежит кому-то еще.

Неожиданно свет, идущий через окно, начал привлекать мое внимание. Отложив в сторону тесты, я стал смотреть в окно. Сидя так, я потерял счет времени: казалось, прошло несколько часов, а, может, дней, или даже год, или более того. Посмотрев же на часы, я увидел, что это было только пятнадцать минут с тех пор, так как я сходил в ванную.
Несмотря на то, что я воспринимал все не совсем отчетливо, окружающее стало каким-то по-особенному прекрасным. Трава во дворе стала такой зеленой, какой я никогда до этого не видел; лужайка так и манила к себе, чтобы поиграть на ней. Солнечный день был превосходен. Сверкающий свет от автомобилей вызывал восхищение, как и все, на что я смотрел. Под пальмовым деревом на газоне перед зданием стоял красный стул. Этот красный цвет был настолько красивым, что мне трудно это с чем-нибудь сравнить. А сочетание теней и света делало неповторимо изумительной всю картину.
Я стал испытывать необыкновенное чувство единства со всем, что находилось за пределами автостоянки, и не менее странное ощущение иллюзорности всего окружающего, или же не вполне реального. Любопытно, что это было не пугающим, а, скорее, приятным чувством. Позже, уже выйдя из-под влияния препарата, я узнал, что подобные переживания бывают с мистиками и некоторыми психотиками. И еще - изначально у меня не было какого-то особого расположения к психологу - и вот я начал испытывать дружественное и теплое чувство к нему.

Тут психолог предложил задернуть шторы, чтобы дать мне возможность сосредоточиться на тестах. У меня мелькнула безрассудная мысль, что я мог бы с легкостью прикончить его за это, будь у меня достаточно сил, чтобы такое сделать. Необычно то, что эта мысль не была связана с какой-либо враждебностью к нему, но с побуждением к простому удалению неприятного объекта. Возникшая сумятица в мыслях и стремление избавиться от неудобств, казалось, не мешают теплым и дружеским чувствам, которые я испытывал к психологу. Он стал восприниматься мною менее как конкретная личность, но более как просто некто, к кому я испытывал теплые чувства.
Неожиданно вся ситуация приобрела еще более приятный оттенок. Стало так, словно все теплые, солнечные, прекрасные дни моего детства сосредоточились в одном этом дне. Я чувствовал себя как ребенок, глядя в окно на восхитительный мир. Никогда ранее в своей жизни я не ощущал такого великолепия, как в этот поистине исключительный день. Самые простые вещи, вроде красного галстука, или того красного стула на лужайке, выглядели в высшей степени изумительно. Примечателен тот факт, что я вполне отдавал себе отчет в том, что нахожусь под воздействием лизергиновой кислоты, и что все это - эксперимент; также как и в том, что вещи не будут выглядеть такими всегда. Ничто не представлялось мне особенно важным, и у меня возникло странное чувство, что если бы вдруг мне стукнуло в голову выброситься из окна, то я, пожалуй, мог бы это сделать. При этом я знал, что буду падать, и что, скорее всего, разобьюсь - но этот факт не сильно беспокоил меня. В то же время у меня не было намерения пытаться осуществить подобное. В эти минуты я почувствовал, что готов умереть, и меня совершенно не волновало, что я буду предан на съедение львам, как ранние христиане. Время перестало иметь начало и конец; то казалось, что оно идет очень быстро, то - крайне медленно. Однако всякий раз, когда я смотрел на часы, я удивлялся, что времени прошло очень мало.

У меня появилось чувство, что я знаю, в чем заключается смысл и цель жизни. Все, что я испытывал тогда, трудно описать в психиатрических терминах; более приемлемо описывать это с точки зрения религии или же поэзии. Я четко и ясно понимал, что все люди - по самой своей внутренней сути - хорошие; что нет плохих людей; и что, будучи однажды очищенными, если можно так выразиться, от мусора, который мы накапливаем в себе на протяжении всей жизни, мы увидим, что там, под наносной коркой грязи, действительно существует такая вещь, как братство людей.
Психолог настаивал на продолжении тестов, но мне было не до них. И дело было не в том, что я не мог их выполнить. Тесты попросту не вызывали у меня никакого интереса; я не мог, и не хотел сосредотачиваться на них. Никогда раньше я не ощущал таких дивных чувств; и понимал, что когда еще доведется мне испытать такое чудесное состояние снова. И стремился насладиться им, а не выполнять какие-то там тесты.
В комнату вошел врач. Он спросил меня, не хочу ли я прогуляться. Я подумал, что он, очевидно, в курсе относительно моего теперешнего состояния. Мне очень хотелось пойти, но я боялся, что буду выглядеть совершеннейшим ослом в общественных местах. Я чувствовал, что пребываю в полной безопасности в этой комнате, и без каких-либо опасений могу говорить здесь все, что мне взбредет в голову; но за пределами комнаты мне придется следить за своим поведением. Коридор выглядел темным и мрачным. Его вид подействовал на меня отрезвляюще. Это еще раз напомнило мне, и весьма настойчиво, что это больница, я в ней - врач, и должен поддерживать определенную степень достоинства. Еще мне очень не хотелось покидать уютную, залитую солнцем комнату...

Обед был, пожалуй, лучшим, который мне приходилось есть в своей жизни. Пища была вкусной как никогда. Ел я, мне казалось, очень медленно, смакуя каждый кусочек. Во время обеда я почувствовал, что начинаю постепенно выходить из этого замечательного состояния, в котором находился. Мне не хотелось выходить из него, и я бы отказался от купирующих ЛСД-состояние средств, если бы таковые мне предложили.
…Возвращение было похоже на выход из красивой долины, погруженной в туманную дымку, которая, стелясь позади, выглядела все более плотной по мере моего удаления. Хотя я сожалел о том, что имеющиеся эффекты лизергиновой кислоты проходят, я был благодарен обстоятельствам, позволившим мне испытать такой опыт. И у меня нет особого желания повторить его - по крайней мере, сейчас. Подробности впечатлений стушевываются, но теперь я чувствую себя значительно более комфортно, чем до испытаний. Большой неожиданностью для меня явилось то, что под лизергиновой кислотой я был без преувеличений очень сердечным человеком. Еще одно чувство, которое я храню - это то, что независимо от того, насколько “хорошим” или “нехорошим” можно расценивать способ, каким все это было достигнуто, я теперь всегда буду иметь внутри себя славное, спокойное, теплое и уютное место, в которое могу возвращаться. Это как если бы я носил в своей голове тихий, приятный, наполненный безмятежностью сад. Вот и сейчас я могу, закрыв глаза, восстановить отголосок тех чувств, которые были у меня во время опыта. Вдобавок ко всему прочему произошли интересные изменения в моих снах; до лизергиновой кислоты у меня случался хотя бы один тревожный сон, а то и более, в течение ночи. После испытаний и до настоящего времени все сны стали по-детски приятны, легко следуя моим пожеланиям. Как если бы мечты были теперь лишены привычной цензуры, или как если бы отпала необходимость в цензуре. Прошлой ночью, однако, у меня опять возник один довольно тревожный сон. Однако тревога была выражена не так сильно, и не беспокоила меня, как случалось прежде, ни во время самого сна, ни после просыпания.

В целом, чувства, которые были у меня под воздействием ЛСД, я могу описать следующим образом. Одним из основных было чувство, что мир - это безграничная сущность, преисполненная единства, дружелюбия, теплоты и защиты. Я чувствовал, что каждый человек был моим другом - или, по крайней мере, внутреннее начало каждого человека, его сердцевина, если можно так выразиться, когда с нее удалены наслоения брони враждебности, является дружественной. Еще одним важным обстоятельством, которое я должен отметить, явилось то, что хотя, как я уже писал, зрение у меня не очень хорошее, все, что я воспринимал, выглядело гораздо более прекрасным, более ярким, и ощущалось гораздо более живым, гораздо более теплым, чем обычно. Я не чувствовал ни вины, ни враждебности, и в то время действительно невозможно было сердиться на кого бы то ни было. Вдобавок я каким-то образом знал, и мог воспринимать истину лучше, чем кто-либо другой. Эта истина - в том, что каждый человек внутри себя является прекрасной личностью, и что все люди каким-то образом связаны друг с другом в том смысле, что есть какая-то нить, или мысли, или что-то вроде шнура между внутренней сущностью каждого человека, или душами, или чем-то внутри нас.
С интеллектуальной точки зрения, я считаю, этот опыт является ценным, поскольку он помогает мне лучше понять чувства и поведение моих пациентов.

Некоторым из них приходится прилагать значительное количество усилий для выполнения самых простых заданий, например, совершения прогулки, или рисования незамысловатых линий фигур. Все это, очевидно, позволит мне стать намного более терпимым и снисходительным по отношению к больным, чем прежде. И теперь я едва ли буду допускать мысль, что они порой симулируют свое состояние.


---------------


Проанализируем ряд деталей в этом отчете.
Испытуемый, стукнув по стене кулаком, не почувствовал боли. Другими также было замечено снижение восприятия боли при употреблении ЛСД, и этот эффект был подтвержден в дальнейшем систематическими исследованиями.
Несмотря на глубокие изменения восприятия, этот человек сохранял полную осведомленность о своем положении на протяжении всего эксперимента. Он отдавал себе отчет о необходимости поддерживать определенное профессиональное достоинство, и смог взять себя в руки и работать нормально, когда в этом была необходимость. Таким образом, ни чувство социальной принадлежности, ни уровень осведомленности о себе и собственном поведении у него не были нарушены.
Когда в процессе действия препарата в личности испытуемого произошел сброс привычных психологических схем, он явил миру славного парня; и это, безусловно, приятное и обнадеживающее открытие. Вместо ожидаемой с опаской агрессии, подозрительности и злобы у него проявились сердечность и дружелюбие.
Как тут не поразмыслить о нашей наследственности низшего порядка? В чем причина наших низменных побуждений? Порой нас захлестывает зло, развертывая эпизоды из скотства, деструктивности, ненависти и жестокости. Это явно не перешло к нам от животных - ни от тех, что приходят тихонько попить, подобравшись в сумерках к яме с водой, равным образом как и не от льва, пожирающего агнца. К нам подобрались монстры, используя в качестве зыбкой завесы нашу цивилизованную сдержанность?

Или мы, все же, изначально нейтральны по отношению ко злу, и в своем человеческом смирении не уступаем основной массе остальных тварей; и проявление нашей низменности, наблюдаемое в истории, не заложено в наших хромосомах, но, по сути, является верхом искажения восприятия материала, преподаваемого жизнью?


Хотя приятный, принимаемый с благодарностью, эмоционально волнующий ЛСД-опыт описывается чаще, неудачный, мучительный и пугающий также встречается. Следующая выдержка из доклада медсестры - пример заметных эмоциональных проблем, возникающих в целом ряде ЛСД-сеансов; ужас охватывает женщину, когда она начинает замечать, что ее привычная психологическая самозащита рушится.


Я пребывала в волнении, ощущая знакомое чувство под ложечкой в предзнаменование того, что сейчас что-то будет. Я думала, что это будет приятно. Но все пошло по-другому. Немного погодя у меня возникли затруднения с дыханием, тошнота и беспокойство; затем стало как будто бы душить изнутри. Я сказала психологу, что сейчас не способна ни на что. Неожиданно горло сжало еще сильнее, и я начала чувствовать свое тело так, будто оно было в огне внутри и снаружи. Шея и спина сильно напряглись. Я сильно перепугалась, и меня охватила паника. Меня стало кружить и засасывать вниз… вниз… вниз, в небытие. Я изо всех сил прижалась к столу, но это не помогло. Я испуганно воскликнула: "Как долго это продлится? Это будет продолжаться все время? Прекратите это! Я хочу выйти!" Страх сдавил меня, когда я была низвергнута в черноту. Тело горело, я начала потеть.

Непередаваемое ощущение закручивания и засовывания в какое-то иное место несколько ослабело. Казалось, я пробыла в этом мучении несколько недель. Когда оно ослабело, я отчетливо осознала, что находилась в ином мире. Я не стала говорить об этом психологу, потому что знала, что он ничего не поймет. Я только подумала: "Это то, что чувствуют психотики". Паника и ужас сделали меня дрожащей и слабой. Одежда и тело были пропитаны потом. С трудом я забралась на кровать, чтобы отдохнуть.
…Позже мне предложили приступить к тестам. Усевшись за стол, я уныло взяла листок бумаги и карандаш. Стол был неудобен. Я уже была раздражена тем, что меня подвергли такому болезненному и страшному опыту - а это рассердило меня еще больше. Вдобавок карандаш оказался тупым. Это вывело меня из себя. Бросив его, я потребовала другой. Другой оказался таким же тупым. Я подумала: "Как это никто не удосужился просто взять и заточить эти несчастные карандаши"... .
В тесте на рисование фигур я неохотно нарисовала одну, оставаясь сердитой и вызывающей. Меня воротило от всех этих испытаний. На просьбу нарисовать фигуру противоположного пола я с вызовом ответила: "Какого еще другого пола?", и не стала ее рисовать.
Следующим был тест на лексику. Подбирая подходящие по смыслу слова, я неожиданно была увлечена этим занятием; мне было приятно осознавать, что я могу найти правильное определение для какого-то слова, которое другие люди в мире зачастую употребляют совершенно неправильно.

---------------



Склонность к раздражительности, которую в обычной обстановке эта женщина могла контролировать достаточно хорошо, была обнаружена у нее при прохождении психологических тестов еще перед назначением препарата. Когда ЛСД снизил ее способность управляться в основном поведении, она выдала выраженное беспокойство с элементами враждебности.




Для студента философии это был исключительный день. На протяжении всего опыта молодой человек оставался спокойным и расслабленным, и предоставил интересные описания изменений восприятия. Самоконтроль и критическая самооценка были у него понижены.

Первым заметным внешним эффектом воздействия ЛСД для меня был необычный блеск и трехмерность фотографии водопада среди желтой осенней листвы, висевшей на стене. Ее объемность стала сравнима со стереоскопическими изображениями, а оранжевые и желтые листья стали яркими, и как бы наполненными светом. Затем, когда я машинально следил взглядом за вращающимися бобинами магнитофона, мне показалось, что стал вращаться и шуруп в верхнем углу крышки. Это было довольно забавно, как и все остальное, что произошло позже.
Приступая к тестам, я радостно заверил психолога, что готов пройти все испытания. Правда, рука моя все же заметно дрожала, но я отнесся к этому без особого беспокойства.

В начале результатом моих самозабвенных стараний стали какие-то детские каракули; но я не чувствовал себя при этом ущербным, а твердо был убежден в своей творческой продуктивности. И доброжелательное расположение духа не покидало меня на протяжении всего эксперимента.
Не премину отметить умелое построение тестов. Меня попросили нарисовать фигуру человека - и я набросал большую карикатуру психолога. Затем психолог попросил меня нарисовать лицо противоположного пола. “Смотри ты, - подумал я, - простой прием с привлечением лица противоположного пола - это всегда будет работать должным образом”. Удивительное умиротворение снизошло на меня; еще я почувствовал свободу от напряженности - в основном, той неловкости, которая связана с застенчивостью. Вещи, вызывающие обычно определенное смущение, критическую самооценку собственному поведению или же разговору, стали как-то меньше беспокоить меня.
Психолог предложил мне тест, состоящий из неполного ряда слов и цифр, которые нужно было завершить. Я с трудом воспринимал логику серии, которая была дана в приведенном примере, но все же мне удалось решить некоторые, не самые сложные задания, радуясь своему результату. Когда тест усложнился, и задачи стали слишком трудны для меня, то после некоторых размышлений я заявил, что данный тест в действительности состоит из головоломок, часть из которых я решил, а остальное является проективным материалом, не имеющим решения как такового, а скорее предоставляющего возможность выбрать наиболее подходящий вариант из возможных. Довольный своей проницательностью, я быстро наобум разобрался с остальными тестами.

Несколько раз мне предлагали обширный тест-список прилагательных, выражающих настроение. Здесь я тоже чувствовал себя привольно, прогрессируя от «скучного» к «задумчивому», и далее - к «деятельному»; интересно было отыскивать подходящее слово среди многих других, которые звучали звонко, иногда поэтично, но не вполне адекватно. Отдельные слова были двойственными по смыслу; тогда я предварительно вставлял их и какое-то время проверял, не создают ли они эмоционального дискомфорта; затем, удовлетворенный, двигался дальше.
Большое впечатление произвел на меня тест Роршаха. С восхищением я пару раз высказался в том смысле, что не оценил по достоинству этот весьма сложный набор шаблонов. Эффектно выглядела надпечатка, где один узор размещался поверх другого. Занявшись картами, я все более стал погружаться в атмосферу грез. Плыл себе по волнам фантазий, не следя за берегом. В отдельные моменты - когда, например, открывалась дверь, и кто-то бросал мимолетный взгляд на меня - я возвращался к действительности, вспоминая, что нахожусь в эксперименте, под воздействием наркотика. Поистине, это был необыкновенный опыт, и он не был тревожным, но соответствовал уровню моих мечтаний.

Цветные карточки были изумительны. Каждый цвет, казалось, обладает своим собственным эмоциональным тоном, и все тона были позитивными. Оранжевые, красные и желтые цвета были весьма оживленными, экспансивными и сексуальными. Синие и зеленые - прохладными, спокойными и рациональными. В данной ситуации я выяснил, что в обычном состоянии был более мыслителем, чем фантазером, и теперь с упоением всматривался в эти теплые оттенки, как бы выражающие для меня свободу от обязательств. Прохладные тона возвращали меня к мысли, что я не очень-то рассудителен сейчас. Рациональное мышление, можно сказать, было основой для меня, но в эти минуты эстетика цвета и его выраженная энергетика были просто захватывающими. Я вспомнил, что примерно такие же интерпретации делал несколько лет назад… тот же бурный темперамент, тот же сексуальный символизм, та же неугомонная бодрящая сила… только на этот раз все это было откровеннее; но сей факт ни капельки не задевал меня. Я восторгался эмоциональной глубиной образов и живостью фигур, забыв о присутствии психолога. В изображениях не было недостатка, и я мог бы долго возиться с этими картами, особенно цветными, доставлявшими мне огромное удовольствие; но я все же осознавал, что выполняю тест, и переходил, стараясь не задерживаться, от карты к карте.
После теста Роршаха было предложено отправиться на обед. Зал столовой выглядел очень мило, резко контрастируя с серым входным холлом, и от этого возникало чувство какой-то дисгармонии здания. Но уж строители здесь были ни при чем. Лицо мое раскраснелось, я был растрепан, и для всех присутствующих было очевидно, что я либо болен, либо не в себе и, так или иначе, нахожусь под определенным наблюдением.

Видя кругом любопытные взгляды, я догадывался, что выгляжу весьма эксцентрично. Обычно подобное внимание вызывало у меня неловкость, но сейчас этого не было и в помине. Я чувствовал теплую привязанность ко всем, кто с интересом и любопытством смотрел на меня. Все это были прекрасные люди. Столы изобиловали изысканной пищей; салаты, котлеты, овощи выглядели превосходно. Я не был голоден, но все же взял кусок яблочного пирога и чашку кофе, и последовал за остальными во двор, где располагались красные и зеленые стулья. Цвета были яркими и приятными, но, все же, насколько я могу судить, цвета и прежде часто воспринимались мною такими, но ранее они не обладали этой таинственной красотой и великолепием. Я расценил это для себя таким образом, что, по-видимому, стало более углубленным восприятие значимости внутреннего смысла цвета, а эмоциональная значимость интенсивности цвета как таковой отошла на задний план. Кофе был превосходен; пирог же интриговал меня своим видом больше, чем вкусом…


----------------


Поразмыслив несколько дней об опыте, он написал следующее.

Наиболее впечатляющей характеристикой ЛСД-опыта для меня явилось огромное, я бы сказал, уникальное чувство свободы. Обычно я пребываю в той или иной степени бессознательного напряжения; но разница между моим обычным состоянием и тем, которое я имел во время этого опыта, настолько велика, что это можно сравнить с отменой тяжелого бремени. И я не знаю ничего, подобного этому, что как-то пояснило бы различие между этим состоянием и моим обычным; лучшее сравнение, которое я могу придумать - различие между этими двумя состояниями такое же, как между крайней душевною болью и моим нормальным сознанием.

У меня появились глубокие изменения в отношении к себе. До этого я считал, что есть два «меня»: внешний, играющий роль, подобно актеру, привычный и постоянный - и более конспиративный, запрятанный вглубь, сильный и, в общем-то, не очень хороший; я держал его подальше от всех и от своего первого «я» - и мир, таким образом, пребывал в довольно успешном заблуждении, принимая внешнюю личность за единственно реальную; но я-то знал о своем притворстве, и что это мое другое «я» не заслуживает особого уважения, будучи дурного характера. Во время ЛСД-опыта эта точка зрения была изменена. Теперь я твердо убежден, что другого, тайного «я» на самом деле не существовало. Я оказался тем, кто до этого старательно делал вид, чтобы выглядеть им - вполне дружелюбным, стремящимся делать приятное, и действующим сообразно с тем внешним «я». Это стало очевидным для меня в результате моего опыта, моей духовной устремленности; в том состоянии что-то оказалось неустойчивым и непрочным. Осталось мое старое доброе «я» - пусть и не особенно дисциплинированное или интеллигентное, но все же достаточно толковое; а первые две вещи не имеют такого уж большого значения…

Второе наиболее впечатляющее качество опыта - повышение эстетической оценки. Никогда прежде я не воспринимал краски такими насыщенными, притягательными, завораживающе глубокими. Лица, картины, больничные коридоры, столовая, посуда, мебель - все выглядело несказанно приятным и многозначительным. Я тогда задался вопросом: чем объясняется такое обострение восприятия цвета, его возросшая выразительность и красота - прикосновением к его внутренней сути, или же избирательным сосредоточением моего внимания на нем? Более склонен я к последнему объяснению.
В целом опыт изобиловал ценным и значительным содержанием. Мир со всеми его обитателями воспринимался чрезвычайно приятным, очаровательным и гармоничным, и я был частью этой всеобщей гармонии. Физически опыт не был спокойным; в разгар действия препарата у меня случалась дрожь, и когда эффект стал проходить, я чувствовал усталость и беспокойство. Эмоционально, эстетически и религиозно опыт был наиболее интенсивным и впечатляющим; уникальная ценность этого дня для меня несомненна.


---------------


Если все это действительно так, то почему тогда люди, достигнувшие такого состояния спокойствия и восторга, не употребляют эти препараты? Может, те, кто говорят о "наиболее значительном дне в своей жизни", не могут вместить в себя такой возвышенный опыт?
Мы предложили еще одну дозу ЛСД человеку, который имел самый положительный опыт из всех, с целью проверить, будет ли его реакция на препарат следовать тому же самому шаблону.

Подумав немного, он сказал: "Не думаю, что я буду принимать препарат снова; во всяком случае, не сейчас".
"Почему нет?"
"У меня был один чудесный день. Может быть, мы не должны просить больше, чем один такой день в жизни".
Проблема наркомании подробно обсуждается в другой главе. Предварительно можно сказать, что настоящая наркомания от ЛСД не происходит, но привыкание возможно.
Опыт студента философии олицетворяет "хорошие" реакции. Он был некритичен, беззаботен, эйфоричен, и впечатлен богатством восприятия. "Это был настоящий праздник", - сказал он позже.

Основные моменты нижеследующего рассказа женщины-психолога иллюстрируют главную суть. Ее опыт был разнообразен эмоционально, колебаясь от депрессии до мистического чувства единства. Под воздействием ЛСД человек уязвим для самых незначительных ситуаций - к примеру, обычный стук в дверь заметно влиял на настроение испытуемой; и минимальные изменения в отношении окружающих могут быть восприняты ЛСД-субъектом со значением, и вызвать у него интенсивные ответные реакции.


---------------


Я почувствовала, что язык у меня стал заплетаться, и уже не могла отвечать на вопросы как следует. Как если бы на коммутаторе, куда поступали все сообщения, по какой-то причине возник затор, из-за чего на выходе они не были скоординированы. Будто оператор отвлекся, или был слишком занят….

Неожиданно вид стены передо мной стал изменяться: она то начинала блестеть, то тускнела; это были приливы и отливы цвета. Необычный характер света и цвета был поразительным. Это было третье измерение цвета, и симфоническая вариация на тему того, что обычно является простой коричневой стеной. Ровная бледно-желтая, будто полупрозрачная, поверхность неожиданно усиливала яркость, словно бы освещая комнату. Цвет бледнел слева направо, а затем двигался от пола к потолку и обратно; при этом я нормально осознавала комнату и все, что в ней было; вещи начали плыть в сторону и от меня, как будто на волнах, но я понимала, что в действительности они неподвижны и реальны. Было интересно наблюдать, как все - объем, цвет, вещи - смешалось в некий единый конгломерат, став частью общей пульсации, приливая и отливая; и требовались огромные усилия при попытке разделить это все, и адекватно описать, что именно происходит.
Во время этого цветового спектакля, и когда «занавес» стал опускаться как будто между долями моего мозга, я ощутила замечательное чувство освобождения от психологических препятствий, которые я знала в себе; удивительное облегчение от накопившегося психологического груза, который я стала более ясно различать в своем представлении вместе с ослаблением эго. Я почувствовала, что меня затягивает в мистическое переживание - чувство единства со всем сущим во Вселенной. Я попыталась найти какое-то определение для этого; некоторые выражали это термином "священное", который как-то не совсем здесь подходил.

Семантически слово "священное" подразумевает сформированную религию и дихотомию священного-мирского; здесь это не было частью процесса. Переживание это пришло ко мне так же, как и в прошлом, с глубоким смирением и слезами. Резко - от дурашливого хихиканья, овладевшего мною. Но, по мере того, как я чувствовала ослабление границ эго, это уже был поток благодарных слез, который я остановила, потому что передо мной предстали трое психологов.
Они предложили мне тест словесных ассоциаций, и я старательно настроилась на него. Но с первого же слова я поняла, что ни о каких ассоциациях не может быть и речи. Слова как будто поместили в большой пространственно-временной пузырь, и оставили там во взвешенном состоянии. И между ними не было взаимосвязи. Я не стала даже пытаться подыскивать среди них слово, чтобы пристроить его. Это походило на попытку ответить на вопрос в цвете, и в такт музыке. Я пробовала объяснить им, на что это похоже: я словно бы находилась посреди широкого и прекрасного пастбища, открытого, полного зелени и солнечного света; и что-то происходило по ту сторону изгороди, чего они хотели, чтобы я сделала. Тут выясняется, что частью изгороди является ассоциативный тест, искусственный барьер, существующий отдельно от просторов пастбища, на котором я находилась. Это было банально и совершенно не к месту. Было жалко смотреть, как такие умные люди пробуют найти смысл жизни (который был на пастбище), рассматривая конструкцию ограждения. ...
Меня переключили на тест Шипли-Хартфорда, и с огромными усилиями мне удалось справиться с лексикой.

Это задание было таким же неуместным и глупым. Но я все же успешно закончила его, потому что на этом настаивал психолог. А потом, когда дело дошло до второй половины, я реально прошла через то, через что проходят психотики. Я не могла сосредоточиться, я не могла думать. Во-первых, задания представлялись мне бессмысленными, и не имеющими значения. Во-вторых, слова поднимались из бумаги мне навстречу, а потом удалялись, иногда сливаясь друг с другом - и как я могла тут читать. И еще, когда я смотрела на слово "красный", я видела светящийся цвет, исходящий от этой страницы. Слова набегали друг на друга и изменяли формы. Когда я писала ответы, я не могла скоординироваться, и продвигалась с большим трудом, как будто кто-то еще писал это. И все думала о том, как это ужасно, что нашему брату психологу приходится иметь дело с этими тестами - уж я-то на себе испытала, насколько, оказывается, много возни с ними. Слава Богу, по крайней мере, я-то хоть была знакома с этим тестом и, таким образом, понемножку управлялась. Как-никак, тест был важен для понимания мотивационных факторов, собираемых психологом.
С трудом закончив его, я перешла к тесту «Нарисуй человека». Этот тест был не лучше других; я еле могла заставить себя делать то, что требовалось. С неохотой набросала силуэт девочки в старомодном платье викторианской эпохи - по сути, олицетворение себя самой. С неуклюжей головой, и ногами взрослой женщины.
Вторая фигура получилась такой же болезненно одинокой, уже хотя бы потому, что это был Маленький лорд Фаунтлерой. Этот литературный образ соответствовал моему представлению о качествах мужчины. Можно было бы подумать, будто я решила выставить это напоказ. Но я просто была по натуре человеком прямолинейным, и ощущала потребность выразить страдальческий характер. Все же, чтобы чуточку закамуфлировать это, и чтобы образ выглядел более адекватным, я придала ему черты придворного времен одного из Луи.

Все еще продолжались изменения цвета с приливами и отливами. Неожиданно раздался резкий стук в дверь. Этот звук вернул меня к действительности. Меня будто окатили из ведра холодной водой; а по окружающим предметам словно прошлось лезвие ножа; психологической интерпретацией этого было внезапное восприятие себя в неуютном гостиничном номере (я даже сказала: "отель" вместо "больница"). Появилась депрессия, ощущение одиночества и, вдобавок - какой-то одномерности (потому что неожиданно все стало плоским и бесцветным, холодным и жестким). Чувства, знакомые постояльцам гостиниц, переезжающим из одного неуютного места в другое - погруженным в повседневные заботы, не замечающим ничего вокруг, и не имеющим времени поразмыслить о своем жизненном пути. И жильцам многих квартир, прозябающим без близких отношений, лишенным душевного тепла и настоящей жизни… Но тут я более глубоко осознала, в чем суть подобного положения вещей. Жизнь никогда не лишает нас ни душевной теплоты, ни мягкости, ни надлежащей полноты восприятия; но уют становится в тягость, если человек при этом томится от скуки и духовной пустоты, и вынужден бороться с ними. И, чтобы справиться с ними, человек пытается куда-то идти, достичь некоего места. И тогда ему приходится преодолевать препятствия - и это есть следствие выселения из Эдема… изгнания из пастбищ. И в то время, когда человек куда-то отправляется, чтобы чего-то достичь, он забрасывает все свои дела, которыми он жил, и которые давали ему ощущение жизни. И употребляет всю свою силу воли, чтобы достичь намеченного.

В своем рвении быть «кем-то» мы теряем реальное ощущение жизни, и довольствуемся убогостью безвкусных имитаций вперемежку со скукой. И настолько привыкли к этому, что такое положение вещей выглядит для нас реальным; иллюзия стала реальностью. Спешим поскорее найти и получить что-то из того, что мы потеряли. Приукрасить измерение, в котором пребываем - и возрастают трудности, и становятся острее «ножи» - так что в результате остаются только унылые гостиничные номера, которые сродни картонным декорациям на сцене; с актерами, проходящими мимо них в сильной спешке, движимыми неугомонным желанием найти смысл в жизни - в то время как истинная причина их томления и побуждения к поиску есть то, что делает жизнь ненастоящей.
Следующий тест, Бендер-Гештальт, стал для меня развлечением. В смысле идеи рационального использования бумаги. Тут у меня стала превалировать экспансивность с попиранием всяческого авторитета. Моей целью стало во что бы то ни стало суметь разместить все фигуры на одном листе. Я старалась быть внимательной, чтобы сэкономить место. Никаких особых проблем с этим тестом у меня не возникло. У меня получались вполне сносные фигуры, и ассоциации к ним. И я сумела-таки добиться своего. Право же, это смахивало на довольство заядлого едока, поглощающего пищу с набитым ртом, несмотря на то, что это невежливо. Но я получила глубокое удовлетворение, использовав весь лист бумаги целиком, как и хотела (даже, что называется, разогналась вконец).
Не менее самоотверженно боролась я и с тестом на завершение предложения, потратив на него значительное количество усилий. Для чего вообще нужно было проходить его? Это было все равно что тратить время и силы, чтобы выйти из пастбища через ворота, узнать что-то тривиальное, и затем пройти весь обратный путь, чтобы это описать.

Как если бы, находясь в Германии, отправиться во Францию, найти там что-то, написанное по-французски, и потом вернуться в Германию, чтобы перевести это на немецкий. И все такое несущественное, и не имеющее смысла. Но психолог сказал, что я должна это сделать - что, мол, это важно - и дал мне понять, что я попросту пребывала в позиции защиты «эго» - и в результате я сумела преодолеть апатию и все остальное; и, чтобы побыстрее справится с этим заданием, я закончила его так быстро, как только могла, не задумываясь - потому что если бы я стала думать, то едва ли смогла довести его до конца - слишком много усилий он требовал и, полагаю, все же - некоторой доли самозащиты. Ведь, как я уже писала - я понимала, что выдала свои чувства, показав себя нелюбимой - мол, никто не любит меня, и т.п..


-----------------


Представленные в этой главе рассказы показывают нам всю гамму эмоций, вызванных психоделиком - от крайней степени паники до полного покоя. Некоторые испытуемые, невзирая на утомление, вызванное серией психологических тестов, были восторжены новыми сторонами восприятия привычных явлений. Некоторые узнали немножко больше о себе. Для одних это был трудный день, для других - день отдыха.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/29447/123604

Переводчики: vdovgach