Готовый перевод Magicians / Маги: BOOK I BROOKLYN

Квентин сделал волшебный трюк. Никто не заметил.

Они шли по холодному, неровному тротуару вместе: Джеймс, Джулия, и Квентин. Джеймс и Джулия держались за руки. На этот момент - так обстоят дела. Тротуар был недостаточно широк, поэтому Квентин шёл за ними как обиженный ребёнок. Он хотел бы прогуляться только вместе с Джулией, или в одиночестве, но всего получить нельзя. Или, по крайней мере, весь имеющийся опыт в подавляющем большинстве указывал на это.

- Ладно! - сказал Джеймс через плечо. - Квен, Давай обсудим стратегию.

Казалось, что у Джеймса просыпалось шестое чувство, когда Квентин начинал жалеть себя. Собеседование Квентина начиналось через семь минут. У Джеймса - сразу после него.

Хорошее крепкое рукопожатие. Устанавливаешь зрительный контакт. Затем, когда он уже полностью в твоем расположении, ты бьешь его стулом и я взламываю его пароль и e-mail Принстон.”

"Просто будь собой, Квен" сказала Джулия.

Ее темные волосы были собраны сзади в волнистый пучок. Она всегда была так добра к нему, но по какой-то причине ему стало от этого только хуже.

"И чем это отличается от того что я сказал?"

Квентин повторил свой маленький фокус, простой трюк с монеткой, который делают одной рукой, при известной доле ловкости. Он проделал его в кармане, чтобы никто не видел. Потом снова, а затем изменил последовательность движений.

"У меня есть одно предположение на счет его пароля" сказал Джеймс. "Пароль".

Просто невероятно, как долго это длилось, подумал Квентин. Им было всего по семнадцать, но он чувствовал, будто знал Джеймса и Джулию всегда. Школьная система в Бруклине отбирала талантливых учеников и собирала их вместе, затем отделяла особо одаренных от менее способных, сталкивая их друг с другом, в результате, они встречались на одних и тех же ораторских конкурсах, областных олимпиадах по латинскому языку и маленьких, специально организованных, супер-продвинутых математических уроках еще с начальной школы. Самые ботанистые из ботанов. И к этому времени, в старшем классе, Квентин знал Джеймса и Джулию лучше, чем кого-либо во всем мире, включая своих родителей, а они знали его. Все знали, что каждый собирается сказать, еще до того, как тот это произнесет. Все, кто собирался с кем-то переспать, уже переспали. Джулия - бледная, с веснушками, витающая в облаках Джулия, которая играла на гобое и знала физику даже лучше, чем он сам, - никогда не собиралась спать с Квентином.

Квентин был худым и высоким, хотя он по привычке горбился, напрасно пытаясь уклониться от чего-то, что может свалиться с небес, и, по логике, сначала зацепит высоких людей. Его волосы до плеч застыли слипшейся массой. Ему нужно было высушить их после спортзала, особенно учитывая сегодняшнее собеседование, но по какой-то причине - может он настроен был сегодня на самовредительство - он этого не сделал. Низкое серое небо угрожало снегопадом. Квентину казалось, что мир специально для него рисует небольшую живописную картину несчастья: сидящие на проводах вороны, собачье дерьмо, в которое кто-то втупил, кружащий по ветру мусор, мокрые трупики бессчетных дубовых листьев, поруганные бесчисленными способами многочисленными машинами и прохожими.

"Боже, ну я и наелся", сказал Джеймс. "Я съел слишком много. Почему я всегда переедаю?"

"Может, потому что ты жадная свинья?" Сказала Джулия сияя. "Или потому что ты устал от того, что можешь видеть свои ноги? Или может потому, что ты хочешь чтобы твой живот достал до пениса?"

Джеймс заложил руки за голову, запутав пальцы в свои волнистые каштановые волосы, его шерстяное верблюжье пальто было широко распахнуто для холодного ноября, и громко отрыгнул. Холод никогда не беспокоил его. Квентин чувствовал холод все время, как будто он был пойман в ловушку своей собственной зимы.

Он принялся напевать какую-то мелодию, что-то среднее между "Добрый король Венцеслас" и "Бинго".

Жил-был мальчик давным-давно

Был молод, силен и храбр он

С мечом он ходил и ездил верхом

И звали все его Дейвом

Боже! Вскрикнула Джулия. "Прекрати!"

Джеймс написал эту песенку пять лет назад для конкурса талантов в средней школе. Ему все еще нравилось ее напевать, сейчас уже все вокруг знали ее наизусть. Джулия пихнула его, поющего, в мусорный бачок, но это не помогло, и тогда она стянула с него шапку и стала бить ей его по голове.

"Моя прическа! Моя прекрасная прическа для собеседования!"

Король Джеймс, подумал Квентин. Le roi s’amuse.(фр. "Король веселится")

"Не хотелось бы прерывать вечеринку", сказал он, " но у нас осталось около двух минут".

"О Боже мой, о Боже!" защебетала Джулия. "Я уверенна! Мы точно опоздаем!"

Я должен быть счастлив, думал Квентин. Я молод, жив и здоров. У меня хорошие друзья. Два достаточно адекватных родителя-то есть, папа, редактор медицинских учебников, и мама, коммерческий иллюстратор с амбициями, верящая, что она - художник. Я чистый представитель среднего класса. Мой средний балл выше, чем большинство людей даже могут себе представить, что такой средний бал вообще может быть.

Но шагая по Пятой авеню в Бруклине, в своем черном пальто и сером костюме, для собеседования, Квентин знал, он не счастлив. Но почему? Он тщательно собрал все ингредиенты счастья. Он выполнил все необходимые обряды, сказал необходимые слова, зажег свечи, принес жертвы. Но счастье, как непослушный дух, отказывалось приходить. Он не мог придумать, что бы еще сделать.

Он следовал за Джеймсом и Джулией, которые проходили мимо винного погребка, прачечных, бутиков для неформалов, магазинов с мобильными телефонами, украшенных неоновыми узорами, мимо бара, где старые люди уже пили в три сорок пять по полудни, мимо коричневого кирпичного Дома для Ветеранов Иностранных Воен с пластиковой садовой мебелью на дорожке перед зданием. Все это только укрепило его веру в то, что его настоящая жизнь, жизнь которой он должен был жить, по какой-то служебной ошибке космической бюрократии была подменена. Потому что эта жизнь настоящей быть не может. Ее куда-то отправили, или кому-то отдали, а ему в замен достался этот дерьмовый фальшивый суррогат жизни.

Может в Принстоне начнется его настоящая жизнь. Он снова повторил свой трюк с монеткой в кармане.

"Ты что, играешь со своим дружком, Квентин?" спросил Джеймс.

Квентин покраснел.

"Я не играю со своим дружком".

"Здесь нечего стыдиться" Джеймс похлопал его по плечу. “Очищает разум.”

Ветер продувал через тонкий материал костюма Квентина, но он отказывался застегнуть пальто. Он позволил холодному ветру обдувать его. Это не имело значения, ведь на самом деле его здесь не было.

Он был в Филории

"Филлория и далее" Кристофера Пловера - серия из пяти романов, опубликованных в Англии в 1930-х годах. Они описывают приключения пятерых детей Чатвин в волшебной стране, которую те обнаруживают во время каникул в деревне у своих эксцентричных тети и дяди. Правда, они не совсем на каникулах - их отец - по пояс в грязи и крови в Пашендейле, а мать госпитализировали с загадочной, возможно психической по своей природе, болезнью, вот почему они поспешно, в целях безопасности, были отправлены в деревню.

Но все эти несчастья происходят на заднем плане романа. В центре событий дети, которые каждое лето вот уже три года уезжают из своих интернатов и возвращаются в Корнуолл, каждый раз попадая в волшебный мир Филлории, где их ждут приключения, волшебные страны и битвы со злом, угрожающим благородным обитателям этого мира. Самым странным и упорным из всех противников является таинственная особа, известная как Хранительница. Ее магия изменяет время, способна даже остановить его течение. И в один серый, промозглый день в конце сентября стрелки всех часов в Филлории замерли на пяти.

Как и большинство людей, Квентин прочитал эти книги в начальной школе. Но в отличие от большинства – в отличие от Джеймса и Джулии – он о них не забывал. Они сопровождали его везде, когда он не ладил с реальным миром, а это случалось часто. (Эти книги были одновременно утешением тому, что Джулия не любит его, а также, возможно, основной причиной ее нелюбви). И правда, они были настолько детскими, что он в тайне смущался, когда доходил до отрывков про Уютную Лошадь, громадное, ласковое конеподобное существо, которое может обскакать Филлорию за ночь на бархатных копытах, и чья спина настолько широкая, что можно на ней спать.

Но была еще более притягательная, более опасная правда о Филлории, которую Квентин не мог упустить. Казалось, будто эти книги - особенно первая, "Мир в стенах", - были о самом чтении. Когда старший Чатвин, меланхоличный Мартин, открывает шкафчик в старинных напольных часах, стоящих в темном узком коридоре в доме тети, и проходит в Филлорию (Квентин всегда представлял, как тот неуклюже отодвигает маятник, будто язычок в горле монстра), словно открывает обложку книги, но эта книга делает то, что все книги всегда обещают сделать, но на самом-то деле не до конца выполняют обещанное: буквально выхватывает тебя из мира, в котором ты находишься, и переносит в лучший.

Мир, который Мартин обнаруживает в стенах дома своей тети, - это мир волшебных сумерек, где пейзажи такие же черно-белые и строгие, как напечатанная страница, с колючими невспаханными полями и крутыми холмами, которые пересекают старые каменные стены. В Филлории каждый день, в полдень, происходит затмение, а времена года могут длиться веками. Голые деревья царапают небо. Бледно-зеленные озера плещутся на узкие белые пляжи из разбитых ракушек. В Филлории у вещей было иное значение, не такое, как в этом мире. В Филлории, когда что-то происходило, чувствовались соответствующие эмоции. Радость была настоящей, действительно доступной возможностью. Она приходила, когда тебе было нужно. Или нет, прежде всего, она не покидала тебя.

Они стояли на дорожке перед домом. Этот район был престижнее, с широкими тротуарами и нависающими деревьями. Сам дом был кирпичным, единственное отдельно стоящее жилое строение в ряду соседствующих домов и зданий из бурого песчаника. Он был известен здесь благодаря своей роли, сыгранной в кровавой, дорогостоящей битве за Бруклин. Дом, казалось, был осторожным упреком машинам и уличным фонарям вокруг, напоминая о своем благодетельном Староголландском прошлом.

Если бы дом был из романа о Филлории – подумал Квентин, просто для галочки – в нем обязательно бы нашелся тайный проход в другой мир. Старик, живущий там, был бы добродушным и чудаковатым, отпускал бы загадочные замечания, и потом, когда тот отвернулся б, Квентин обнаружил бы таинственный шкаф, или заколдованный лифт, или еще что-то, через что, с безумной догадкой, пристально вглядывался б в чистое сердце другого мира.

Но это не был роман о Филлории.

- Ну что, – сказала Джулия. - Задайте им жару.

Она была одета в синее пальто из саржа с круглым воротом, делавшее ее похожей на французскую школьницу.

- До встречи в библиотеке, наверное.

- Пока.

Они стукнулись кулаками. Джулия опустила взгляд, смущаясь. Она знала, как Квентин себя чувствует, и он знал, что она знает, и к этому нечего было добавить. Он ждал, делая вид, что увлечен припаркованной машиной, пока она целовала Джеймса на прощанье – положив руку ему на грудь и приподняв пятку, как старомодная старлетка – затем, Квентин с Джеймсом медленно зашагали вверх по цементированной дорожке к входной двери.

Джеймс обнял Квентина за плечи.

Я знаю, что вы думаете, Квентин ", сказал он грубо. Квентин был выше, но Джеймс был более широкий и плотный, и он выбил Квентина из равновесия. "Вы думаете, что никто не понимает вас. Но я понимаю ». Он сжал плечо Квентина в практически отечески. "Я единственный, кто понимает".

Квентин ничего не сказал. Ты мог завидовать Джеймсу, но ты не мог ненавидеть его, потому что вместе с красотой и умом, он был по сути добрым и хорошим. Больше чем кто-либо ещё, кого Квентин когда-либо встречал, Джеймс напоминал ему о Мартине Чатвине. Но если Джеймс был Чатвин, что тогда сделал Квентин? Настоящая проблема Джеймса, что он всегда был героем. И что же это сделало с тобой? Или друга или врага.

Квентин позвонил в звонок. Мягкий, жестяной грохот раздался откуда-то из глубин тёмного дома. Старомодное, аналоговый звонок. Он повторял в уме список своих внеклассных достижений, личных целей и т.д. Он был абсолютно готов к этому интервью всеми возможными способами, может быть его не полностью сухие волосы, но сейчас, когда созревший плод, после всех подготовок был прямо перед ним, он вдруг потерял всяческое желание к нему. Он не был удивлён. Он привык к этому разочаровывающему чувству, как к тому времени, когда ты сделаешь всё, чтобы получить что-то, ты больше этого не хочешь. Всё время, это было одной из нескольких вещей от которой он мог зависеть.

В дверном проёме была унылая обычная пригородная дверь. Оранжевые и фиолетовые циннии всё ещё цвели, против садоводческой логике, в случайно разбросанных чёрных ящиках с землёй по обе стороны порога. Как странно, подумал Квентин, без доли любопытства, что они ещё живы в ноябре. Он засунул свои голые руки в рукава пальто и положил концы рукавов под руки. Не смотря на то, что холода было достаточно для снега, почему-то начался дождь.

Дождь продолжался пять минут спустя. Квентин постучал опять в дверь, затем слегка толкнул. Она со скрипом открылась, и волна тёплого воздуха вырвалась наружу. Тёплый, фруктовый запах донёсся из чужого дома.

"Привет?" Квентин позвал. Он и Джеймс обменялись взглядами. Он полностью раскрыл дверь.

Лучше дать ему еще одну минуту.

"Кто еще так делает в свободное время?" сказал Квентин. "Бьюсь об заклад, что он педофил".

В фойе царили тишина и мрак, повсюду были восточные ковры. У двери Джеймс дернул за дверную ручку. Ни звука.

"Я думаю никого там нет," сказал Квентин. От того, что Джеймс не решился зайти сразу, ему захотелось войти еще сильнее. Он подумал, что если бы собеседование оказалось бы способом попасть в волшебную страну Филлорию, жаль, что он не надел более подходящую для этого обувь.

Он увидел лестницу, ведущую на второй этаж. Налево была столовая, в строгом стиле, не похоже было, что ей часто пользовались, направо уютная комнатка с кожаными креслами и резным в человеческий рост столом, стоящим особняком в углу. Интересно. Старая судоходная карта в половину стены, с замысловато нарисованной розой ветров. Он пошарил рукой по стене в поисках выключателя. В одном из углов комнаты стоял тростниковый стул, но он не решился сесть на него.

Все занавески были задернуты. При этом стояла такая темнота, будто за окном была ночь, а вовсе не так как в комнате с задернутыми занавесками, словно солнце уже взошло или наступило затмение стоило ему переступить порог комнаты. Словно в замедленной съемке Квентин зашел в комнатку. Ему следовало бы сперва спросить был ли кто там, ну или хотя бы заглянуть. Тьма окутала его словно наэлектризованное облако.

Шкаф был огромный, такой, что туда можно было залезть. Он взялся за его маленькую звонкую медную ручку. Было не заперто. Пальцы его дрогнули. Ему вдруг вспомнилась "Король забавляется" Виктора Гюго. Он не мог удержаться. Было чувство, что все вращается вокруг него, словно он жил только ради этого момента.

Это был шкаф для напитков. Очень большой, почти что настоящий бар. Квентин достал рукой до стенки шкафа, слегка отодвинув ряды позвякивающих бутылок и потрогал шершавую фанеру, просто чтобы убедиться. Твердая. Никакого волшебства. В полной темноте он закрыл дверцу, щеки его горели, он тяжело дышал. И только когда он оглянулся, чтобы проверить не наблюдает ли кто за ним, увидел, что на полу лежит мертвец.

Пятнадцатью минутами позже в фойе было не протолкнуться от снующих туда-сюда людей. Квентин сел в углу на тростниковый стул

может быть.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/29617/100448

Переводчики: buka08, small_arrow, Rottinghead, DenZel567

NuG, sidibon1