Готовый перевод Міхась Зарэцкі. Кветка пажоўклая / Михаил Зарецкий. Увядший цветок: 2

С того времени Гарнова не покидала мысли Булановича. Иногда сам себе удивлялся: почему так сильно и глубого запал в душу её образ? И так упрямо, навязчиво гнетет мысли, мигает всегда перед глазами нестираемым пятном -- никак не избавиться.

- Может влюбился?

Самому смешно становилось от этой мысли. Влюбился... Да нет, это не то, это бывает не так. Он же отлично знает, что такое любить: было это когда-то. Мечтания, порывы, кровь огнем горит, бурлит неспокойно. А тут -- нет. Тут просто -- какой-то интерес. Но интерес глубокий, сильный, переходящий в назойливую, настойчивую потребность. Хочется всё узнать, разгадать. Хочется подойти к ней поближе, присмотреться, проникнуть в самое нутро, чтобы познать, что происходит там глубоко-глубоко, под этим холодным, будто бы пугливым блеском зеленоватых глаз.

Буланович хотел ещё раз расспросить Арончика. Словил его как-то на дороге и задержал.

Арончик, как всегда, спешил. Бежал куда-то на совещание или заседание. Остановился, когда Буланович его задержал, сказал, досадливо поморщив лоб:

- Ну, чего тебе? Дело какое? Мне некогда!...

Буланович не знал, как начать. Хотелось как-нибудь незаметно, а тут он сразу спрашивает. Думал даже промолчать, но так сильно желал услышать что-нибудь про Гарнову.

Начал просто:

- Знаешь, Арончик, меня сильно заинтересовала заведующая того дома, ну... эта... Гарнова... Скажи, что ты знаешь о ней?...

Арончик ещё сильнее нахмурил лоб.

- Да брось ты, Буланович! Что это тебе так приспичило? Часом не влюбился на старости?...

- Да нет, просто интересно. Скажи, а где она раньше работала?

- Ну, слушай. Работала в спецкомиссии, занимала важную должность, была известна всем местным "контрам", как ловкая чекистка с пристальным глазом и стальной твёрдостью. Ну, а потом почему-то изменилась, потеряла свой запал, энергию. Сейчас -- сам знаешь: закопалась в детском доме, готовит нам на смену молодеж... Ну, доволен? Бывай, у меня, честно, нет времени...

И побежал, оставив ещё большее неудовлетворение в Булановиче. Даже разозлился тот на Арончика.

- Чёрт какой-то.. Бегает, прячется, никогда постоянного места не имеет. Даже поговорить времени нет.

А мысли, как и раньше, тяготил докучливый вопрос, и в глазах стояло бледное лицо с загадочно холодными, полными тоски глазами.

Через несколько дней было общегородское партийное собрание. Буланович пришёл в театр ещё тогда, когда жёлтые ряды кресел бездушно блестели сухой пустотой, и только кое-где одиноко темнели небольшие группки людей, разрушая гулкую тишину невнятным разговором.

Буланович сразу сел на проходе, внимательно следил за дверьми, которые чем дальше, тем всё чаще открывались, пропуская новых людей.

Ждал её, Гарнову. С досадой отводил глаза от незнакомых людей, снова и снова вперивал взгляд в двери.

Пробежал Арончик в охапку с портфелем подмышкой. На ходу поздоровался с ним, будто удивился:

- Ты уже тут?

- Тут, - ответил Буланович и был рад, что Арончик побежал. Отчего-то было противно, не хотелось с ним сейчас разговаривать.

Зал всё наполнялся, гудел одномерным бурным гомоном. В нём разбавлялись, тонули все отдельные звуки, путались в странной нестройности. Только порой звонкий женский смех взлетал резким звуком и выделялся среди общего гула.

Буланович всё неспокойно смотрел на двери. Начинало до боли мельтешить в глазах, уже -- не люди, а однородные, противные пятна. Хотел отвернуться, но внезапно высмотрел Гарнову. Она узнала, заметила. Подошла к нему.

- Добрый вечер. Узнали меня?

- Конечно, узнал. Добрый вечер. Присаживайтесь.

Она села рядом. Внезапно отчего-то засмеялась, глянула на Булановича веселым искристым взглядом. Блестящие глаза, разбавленные озорными огоньками, скрылись за тонкой сеткой приветливых морщинок.

Буланович удивился:

- Вы чего?

- Вспомнила, как вы были у нас. Помните, вы мне так серьёзно объясняли, будто уговаривали?...

- Да нет.. Я просто высказывал свою мысль. Я же не знал, что вам не нравится, когда человек серьёзно говорит.

- А вы, значит, любите серьёзно поговорить? И всегда так?...

- Также, наверное, как вы всегда шутите...

- Нет, иногда я тоже серьёзно могу...

Буланович хотел что-то сказать, но в этот момент поднялся занавес и началось собрание. Некоторое время сидели молча, внимательно слушали, что говорят. Буланович заметил на сцене Арончика, показал Гарновой.

- Смотрите, ему и там не сидится спокойно, крутится, как веретено.

Она улыбнулась, ничего не сказала. А через минутку наклонилась к нему, спросила тихо:

- Слушайте, любите ли вы собрания?

- Как это - люблю ли... Я даже не знаю, можно ли эти собрания любить. Можно дело любить, частю которого являются и собрания.

- Нет, я вот люблю собрания. Особенно, когда большие, где много людей, где в бурном подъёме выделяется общее согласие, где человек разбавляется в массе, теряет себя, забывает про своё личное и живёт, наполняется этим общим подъемом. Там как-то становишься смелым, отважным, избавляешься от всяких сомнений, всяких жизненных страхов.

Она немного помолчала, подумала.

- Когда-то было много таких прекрасных моментов. Сейчас не то, сейчас какое-то серое.
Нудно порой...

Буланович посмотрел на неё с интересом. Но сказал будто совсем невнимательно:

- Всему своё время. Сейчас, конечно, прошли эти, как вы говорите, прекрасные моменты. Зато работы теперь не меньше и нет времени скучать.

Она будто и не слышала его слов. Всматривалась куда-то в пространство задумчивым взглядом. Потом снова заговорила:

- А одному плохо, тяжело. Мысли разные, пустота... Силы нет, потому что сила только в общности, когда сливаешься со всеми, когда горишь огромным восторгом. Эх, было когда-то!...

Она даже вздохнула. И всё смотрела куда-то в пустоту. А на лице горела глубокая печаль, отражаясь в глазах тихой зеленоватой пропастью.

Буланович смотрел на неё и слышал, как откуда-то - из глубины всплывает в нем неясное, неспокойное чувство, какая-то зыбучая волна сладкой грусти. Словно передалось ему настроение Гарновой, будто бы та печаль, что холодной пропастью спеленала её глаза, охватила и его, приблизив к ней, навевая глубокую симпатию к этой женщине.

Буланович сделал над собой усилие и повернулся к сцене. Насильно заставлял себя слушать докладчика, старался вложить в мозги каждое слово, каждую мысль, чтобы только развеять это ненужное настроение.

И получалось так: слова запоминались, предложения целиком вкладывались в голову, бились там, гудели трескучим гулом; а где-то внутри тихонько, но упорно, вилась отдельная мысль -- навязчивая, настойчивая, сверлила нутро струйкой тихой грусти.

Как словил Буланович себя на этой мысли - разозлился и на себя, и на Гарнову. Решил:

- Если так, то пойду.

И хоть что-то тянуло остаться, что-то приковывало к месту, -- превозмог себя, поднялся.

- Ну, я пойду. У меня есть очень важное дело. Бывайте!...

Старался не смотреть ей в лицо, не видеть её печальных глаз. Она задержала его за руку. Сказала искренним приятельским голосом:

- Слушайте, вы заходите к нам как-нибудь. У нас, честно говоря, нет ни одного человека, с которым можно было бы поговорить.

Он улыбнулся.

- Спасибо за комплимент.

- Нет, на самом деле. Когда будет свободное время, приходите.

И когда уже повернулся идти, добавила:

- Буду ждать.

- Хорошо. Может, когда и приду.

И вышел. По улице зашагал быстро, размашисто, бубня себе под нос:

- Ого! Ишь ты, как оно. Так может и по-настоящему в историю влипнешь. Так и манит, так и затягивает, будто бы какое-то бездонное неизвестное... Нет брат, подожди, не поддамся. Не мальчик маленький... Вот только собрание пропустил зря...

Это так он говорил, убеждал себя в этом, хотел так думать. Но прикажешь разве мыслям? Разве заставишь своё воображение не рисовать то печальное лицо, те выразительные глаза, охваченные пеленой таинственной грусти?...

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/29697/100743

Переводчики: alruna, wo_xxx_men