Готовый перевод Міхась Зарэцкі. Кветка пажоўклая / Михаил Зарецкий. Увядший цветок: 5

С этого времени Булановичем завладело чувство. Он долго думал о том, как назвать его, как объяснить. И закончил тем, что признался самому себе – это любовь. Может, нужно было назвать его как-то иначе, дать другое название, но нет такого слова.

И рассуждал Буланович:

- Как беден наш человеческий язык! Сколько разных значений приходится покрывать одним словом. Любовь... И нежная забота матери о своём ребёнке, и смелая, искренняя преданность борца своему делу, своему коллективу, и это пламенное, бурное, что заставляет кровь кипеть в жилах и наполняет грудь жадным желанием...

Всё - любовь...

И удивлялся Буланович, почему такие совсем непохожие чувства одним словом названы.

А сердце тем временем делало своё, своё диктовало. Оно наполнило нутро волшебным восхищением, мысли, настроение -- всё захватила неутолимая жажда.

И тянуло туда, к ней, к тем приветливым искристым глазам, в которых так удивительно переплетается печать с игривым огнём веселья, в которых временами открывает такая красивая, волшебная бездна. И тяжело теперь Булановичу удержаться, чтобы не пойти туда, на край города, где желтенький домик приветливо улыбается высоким порогом, манит розовым уютном. Там, в маленькой комнатке, так быстро, так радостно проходят минуты, так приятно обволакивают голову сладким опьянением.

И часто туда ходит Буланович, в тот желтенький домик. Отдаёт ему все свои свободные часы. А когда порой не удаётся туда сходить, когда несколько дней не видит её, тогда нутро разъедает тоска и унынием саднит сердце.

Было что-то не так. Не виделись целых три дня. На четвертый не стало сил -- пошёл, хотя и была работа. Пошёл уже вечером, когда город замигал огнями, когда городской шум превратился в приглушенную таинственность.

Гарнова была во дворе. Как увидела Булановича, бросилась к нему с бурной радостью.

- Как хорошо, что ты пришёл... Как я рада... Знаешь, что только не происходило со мной в эти дни... Я думала, что уже конец, не выдержу. Такая пустота, такое отчаяние. Возненавидела всё, всё злит, тяготит...

Ее голос звенел невысказанной печалью, глубоко проникал Булановичу в сердце. Он с лаской обнял ее, прижал к себе, глядел с любовью в лицо.

- Зря ты так, любимая.Не надо этого. Надо победить себя, избавиться от этого разлома душевного... И чего же ты так мучаешься? Неужели тебя не может жизнь захватить? Неужели ты не видишь, сколько в нем бурлящей наполненности, сколько творческой радостной сумятицы? Это ж просто смех: отчаяние, пустота... Стыдно тебе, вот что...

А она молчала - тихая, грустная. Может, совсем и не слышала того, что он ей говорил? Потому что в глазах своя собственная мысль светилась - спрятанная, потайная.

Он тоже перестал говорить, молча ласкал ее, наполненный глубокой нежностью. Ему почему-то казалось, что далеко она, непонятная, темная. Загадка неразгаданная. И такая - она еще больше емы дорогая. Далекая и одновременно близкая, родная.

Только обидно, что не показывает она души своей, что будто прячет от него бережно свое "я", те мысли больные, страшные, которые нагоняют отчаяние, пустоту, отравляют жизнь ее смертельным ядом.

И он ей сказал.

- Слушай, почему ты такая неискренняя? Почему ты не все мне говоришь?

Она взглянула на него, не понимая.

- Как, что не говорю? Я ничего от тебя не прячу. Я никому больше не рассказываю о своем настроении, своих беспокойных мыслях. Только тебе все открываю, потому что ты такой сильн, твердый... И добрый ты. Ты не смеешься над моей слабостью. Ты всегда хочешь понять, утешить. Я за это люблю тебя, за это ты мне дорог.

Она помолчала немного, потом начала снова:

- Знаешь, любимый, мне иногда стыдно бывает. Я не могу себе простить того, что сошлась с тобой. Я- эгоистка большая... Может, для того, чтобы достать себе какое-то развлечение, поддержку, я принесу тебе неприятность, несчастье. Я иногда злюсь на себя, что полюбила тебя и с твоей стороны вызвала любовь.

Он остановил ее.

- Почему ты так говоришь? Как будто для тебя все умерло, погасло в жизни. Глупости это. Просто временное настроение. Пройдет оно, развеется - и все будет хорошо. И снова солнышко заиграет в этих любимых глазах.

Она грустно усмехнулась.

- Да нет, зачем обманывать себя. Не будет этого. Я уже осуждена. Я уже подошла к концу, к грани... Я много жила - полной, бурлящей жизнью. Я растратила мощь свою, той небольшой запас, который у меня был. А теперь нечем жить...

Буланович ничего не понимал. То ему казалось, что слова эти одни - пустые, сентиментальные, - и тогда противно было, неудовлетворенность рождалась, гасло доброе чувство. А иногда правдой живой отдавало все это, полыхало страшной жуткостью, палило острую, неспокойную тревогу. И тогда бушевало в груди чувство дивной нежности. Хотелось не отходить от нее, быть с ней каждую минутку, безостановочно глядеть на нее, любоваться.

Казалось, что когда пойдет он от нее, то навсегда ее потеряет. И погаснет тогда то розовое, светлое, что теперь светится этим волшебным цветком в сердце.

Уже поздно было, а Буланович еще сидел у Гарновой. Не мог уйти, не мог оставить ее - сил не хватало.

А она тоже, когда собирался уйти, когда говорил про это, судорожно обнимала его, боязливо прижималась к нему.

- Нет, не иди... Подожди еще... Не бросай одну... Страшно мне, тяжело одной...

В комнатке уютным ручейком текла тишина, навевала волшебное согласие. Казалось бы, вечно бы сидел так вдвоем и чувствовал, как сердце с сердцем ведет бессловный тихий разговор.

Вдруг Гарнова поднялась.

- Подожди, Алесь, я покажу тебе кое-что.

В ящике стола среди кучи разных бумажек нашла она маленькую записку и дала ему. Он прочитал.

" С этого времени будь ты проклята. Пусть тебе жизнь будет горькой долей. Отцово проклятие настигнет тебя на твоем несчастном пути".

Буланович посмотрел на нее вопросительно. Она, похоже, поняла его невысказаный вопрос и ответила.

- Это правда... маленькая иллюстрация к моей жизни... Интересная вещь, на самом деле? Таких документов у меня достаточно...

Буланович горел упрямым желанием узнать все чисто, узнать про все мелочи ее жизни. Казалось, что если б только узнал он, и сейчас же найдет то, что даст выход из тупика, в который она попала, что уничтожит ее глубокое отчаяние.

Может, тогда все это покажется никчемным и смешным? Может, разлетится, как дым, этот странно сплетенный, непонятный клубок ее печали?

Буланович взял ее за руку, окинул взглядом, полным искренней, глубокой нежности.

- Марина, родная... Расскажи мне все чисто про жизнь про свою. Мне все кажется, что прячешься ты, что не хочешь высказать мне свои тайные мысли... Знаешь, мне очень обидно и тяжело делается, если об этом подумаю.

Она усмехнулась ласковой, доброй улыбкой.

- Да нет, Алесь. Я не хочу прятаться и не прячусь. Я тебе все говорю, о чем думаю. А рассказывать про жизнь - долго это и ненужно... Но вот что... я расскажу тебе. Расскажу то, что даст тебе возможность много чего понять. Слушай.

- Перво-наперво - это тебе, наверно, известно, - я дочь помещика с Виленщины. Ты этого не знал? Так, так... Самого настоящего хозяина с тысячами десятин земли. Революционеркой я сделалась рано, как только научилась глядеть на жизнь критически, разбираться в ней. Ну, известно, эсеркой сначала была. А жила у отца и иногда использовала его особенное расположение ко мне на наше дело. Он и не знал, что те подарки, которые он дает дочери, идут на борьбу с такими, как он. Ну, как там было - неинтересно... Главное начинается уже после Октября. Я сбежала с дома с одним красноармейским отрядом в то время, как советские войска отступали из нашей местности. Убежать меня вынудили несколько причин. Были и чисто личные... любовь была. Но это глупость...

Вот с этого момента и началась моя жизнь. Я к вам примкнула, вобрала в себя те порывы, запал, что горел тогда в сердцах восставших работников. Тогда я почувствовала ту великую волю коллектива, о которой когда-то тебе говорила. Я слилась с ней, растворилась в ней, пронзилась насквозь общей стальной мыслью, общим кипящим чувством...

И как легко и хорошо было тогда! Знаешь, Алесь, я все время была там словно в волшебном хмелю, не замечала, как летит сумасшедшее время. И как же хорошо тогда работалось! Никогда не было чувства усталости. А работать приходилось много... Где и кем я работала - ты знаешь... И вот однажды я получила письмо от родителей. Тогда еще ничего было: бранились, конечно, звали назад. Я им отказала. Написала вот так, слово в слово: "Не считайте меня ваше дочкой..." Мне тогда просто смешно было со всего этого. На фоне работы это выглядело маленькой забавой. А еще позже случилось то страшное, что, наверное, навсегда отразилось на моем внутреннем мире...

Ко мне пришел брат. Он тогда работал на одну контрреволюционную организацию и в то время был прижат к стенке. Еще несколько дней - и он в наших руках! Он пришел ко мне искать защиты, он надеялся, что я, как сестра, спасу его. О, как просил он меня, чтобы я ему помогла бежать за границу, как он клялся, присягал, что не будет больше вести свою контрреволюционную деятельность. Бедный, он так испугался опасности, что думал только о том, как спасти свою жизнь. Может, если б просил так кто чужой, я бы не устояла. Спасла. Но это был брат, а в то время я никого не считала большими врагами, как свою родню...

Его расстреляли. Да. Я лично подписала смертный приговор... А все-таки тогда я много сражалась сама с собой. Шевелилось немножко кровное чувство. Мои руки дрожали как в лихорадке, когда я подписывала эту страшную бумажку... Очень скоро про это прослышали дома. Тогда и прислал мне отец эту писульку. И знаешь, тяжело мне стало, когда я ее прочла. Словно навалилось что-то на меня, придушило страшной, жуткой тяжестью. Правда, я быстро избавилась от этого чувства, я затопила его в море в море напряженной, лихорадочной работы. Но след остался. Я начала часами задумываться, грустить отчего-то. И почувствовала, как липкой паутиной начинает меня окутывать ужасная усталость. А вместе с тем рождалось чувство одиночества, неудовлетворения...

Прошла бурная гроза, жизнь начала укладываться в устойчивые рамки. Началась другая работа - кропотливая, нудная. Я лишней почувствовала себя, не могла приспособиться к этой новой работе. И зазияла черной бездонностью в душе пустота. Холод охватил. Грустно так стало.

Гарнова замолчала, задумалась. Была такая тихая, грустная. Потом встрепенулась, неожиданно судорожно прижалась к Булановичу, задрожала вся.

- Алесь, любимый мой... Я тебе все... все начисто расскажу о себе... Мне по ночам очень страшно бывает. Какой-то смертельный ужас находит... Кричать хочется, звать кого, чтобы пришли, чтобы кто со мной...

Снова замолчала. Тишина в комнате стала настороженной, зловещей. И вдруг эту тишину пронзил призывный резкий гудок поезда. Он был полон волшебного, смелого задора, в нем бурным кликом звучала мощная весчая воля.

Гранова встрепенулась, заговорила как зачарованная, словно во сне:

- ...он зовет меня... Он манит меня своими настойчивыми криками. Он знает, что у приду к нему, у него буду искать спасения... Алесь, ты знаешь, как я люблю железную дорогу... Она могилой моей будет...

Буланович молчал одержимый / охваченный целой бурей разных чувств. Жалость сжало сердце, обняло его огнем болезненной нежности и вместе с тем мозг сжимало что-то тяжелое, непонятное, что-то такое, что наполняло нутро глухим непониманием.

А ночь все текла, все, все отходила.

В окнах стало сереть...

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/29697/100746

Переводчики: Anjelika9, wo_xxx_men, alruna, Nasia