Готовый перевод Міхась Зарэцкі. Кветка пажоўклая / Михаил Зарецкий. Увядший цветок: 7

Тихо, не спеша оседает на город теплый ласковый вечер. Окутывает тихой поволокой, шепчет на ухо сонливым шорохом деревьев.

О чем шепчет?

Может, о том, как хорошо пылать огнем лучистым любви, ка приятно чувствовать неутолимую душевную жажду, желание неизведанных радостей, страстных утех? Может, о том, как приятно млеть в волшебном изнеможении, в удивительном напряжении обеспокоенных нервов?

Может, об этом так сладко шепчет ласковый вечер? Может, об этом поют тихую песню потайные дивные шорохи?

Буланович с Гарновой нашли себе в саду чудесное пристанище. Хорошо тут - в самом глухом уголке, под старинной раскидистой яблоней! Тут так тихо, что слышно, как сердце бьется в груди. Тут - они одни, отграниченные от всего мира, целиком отданные своему чувству.

Гарнова прижалась плотно к любовнику своего, спрятала голову у него на груди. Сидит неподвижно, будто прислушивается к радости, к счастью своему, словно боится, чтобы лишним движением, лишним словом не спугнуть этого волшебного, сладкого настроения.

А Буланович беспокойный. Беспокоит назойливая, упорная мысль, не дает покоя. Сегодня он должен сказать Гарнова о том ... Сегодня он должен предложить ей то, на что решился несколько дней назад. Каждую минуту хочет начать он, хочет высказать все. Но что-то останавливает. И стынут на губах невысказанные слова.

- Что она на это? Как ответит?

Словно страшно чего-то, сил не хватает сказать.

Но, наконец, решился:

Знаешь, любимая, я хочу тебе кое-что сказать, слушай...

Она подняла голову, впилась в него выжидающим взглядом.

Маринка! Я надумал сделать кое-что. Я хочу изменить наши отношения. Мы полюбили друг друга - щедро, сильно... Мы понимаем друг друга. Почему нам не жить вместе, не стать мужем и женой?

Слышал Буланович, что как-то неловко, неуклюже выходит. Досадно морщился, ждал, чтобы быстрее она что сказала, чтобы развеялось это тягостное впечатление.

А она молчала. Долго молчала. Наверное, думала, как лучше ему отказать. Потом начала:

- Алесь! Ты извини меня, но я тебе просто скажу: не хочу я этого... и не сделаю. Я не хочу портить себе последнюю утеху. Я знаю, как это будет: серость, тоска, беспросветность. Всё то прекрасное, что есть теперь, что захватывает, волнует, - всё это исчезнет... Нет, я не хочу так... не нужно... И ты, Алесь, не настаивай. Оставь эту мысль...

Буланович не ждал такого поворота. Эти слова удивили его. И вместе они подлили в огонь масла. Вместо того чтобы согласиться, он захватился теперь упрямым желанием добиться своего. Он весь горел чувством, он в пылкой нежности ласкал её, целовал руки и настойчиво, упрямо просил, чтобы согласилась. А когда она отказывала, он ещё больше увлекался, с ещё большей силой настаивал.

И тогда только спохватился, когда заплакала Гарнова, затрепетала в сильном судорожном рыдании. Тогда умлок, не знал, что делать. Не понимал, почему Гарнова заплакала.

А она порывисто говорила сквозь слёзы:

- Плохой ты, злой... Ты мучаешь меня, ты портишь мне настроение, издеваешься над чувством моим. И только затем, что тебе хочется так... Все вы такие... без сердца, эгоисты...

И всё непрерывно плакала. Буланович чуть утешил, успокоил её. Сошлись на том, что он дал слово никогда даже не говорить об этом. Гарнова тогда успокоилась, вновь прильнула к нему и только время от времени всхлипывала, будто обиженный ребёнок. А когда расставались, Гарнова сказала ему с ласковым укором:

- Алесь, любимый мой... Ты никогда не обижай меня... Ты знай, что наша любовь - это последняя утеха моя, это прекрасное украшение последних дней...

Он перебил её:

- Что ты говоришь всё - последняя, последняя... Марина, брось ты настроение своё такое. Зачем это? Одно мучаешь и себя, и меня...

Она ничего не ответила. Только глубоко-глубоко вздохнула.

Через несколько дней после этого Булановичу всё-таки пришлось ещё раз говорить на эту тему.

Было так. Он как-то поздно вечером возвращался с железной дороги: ездил в деревню по служебных делах. Просто с вокзала направился он к Гарновой.

На главной улице ещё горели огни, ещё слонялись болтливой гурьбой ночные гуляки. А в заулках, в уголках глухих всё уже утихомирилось. И окна не светили уже тупо-блестящими заслонками(?), не целовались с чернильной темнотой. Спрятались, исчезли, будто и названия их не было в этих жалких хибарках, что испуганно отступали с дороги тусклыми(?) пятнами.

В детском доме, куда подошел Буланович, тоже было темно. Но то окошко, которое Булановичу хорошо знакомо, которое всегда останавливает на себе его взгляд, - это окошко ещё светилось приветным огоньком.

" Значит, не спит..."

Дверь почему-то открыта. Наверное, есть кто-то чужой, так как обычно их запирают.

Буланович пошел прямо к комнате Гарновой и, не спросив разрешения, открыл дверь. И увидел он: Гарнова на кровати сидит, а перед ней на коленях Обшарский.

Опешил Буланович. Хотел сразу повернуть назад, но Гарнова остановила:

- Алесь, подожди! Чего ты испугался?

Обшарский медленно поднялся, сел в углу, виновато потупив лысую голову. Буланович не понимал ничегошеньки. Смотрел пытливо в глаза Гарновой, ждал объяснений.

Она засмеялась:

- Ну чего ты смотришь так? Будто тебя оглушили... Или может тебя удивила эта сцена, а? Я тебе сейчас скажу: мой уважаемый рыцарь сегодня цепляется ко мне весь вечер. Всё просит... и знаешь, о чём? О том, чтобы я за тебя замуж пошла... Ты, наверно, и не знал, что имеешь такого хорошего свата...

Булановичу неприятно(?) как-то стало. Досада поднялась на Обшарского. Что ему нужно? Чего он так заботиться? Чего вечно назоляет? Лезет со своими услугами... И знает всё, этот незначительный, невзрачный человек, всё замечает, обо всём узнает! Словно тень какая-то, следит всюду, за всем...

Буланович ничего не ответил Гарновой, и на несколько минут воцарилось тягостное молчание. Потом заговорил Обшарский. Говорил виноватым голосом, как будто хотел извиниться перед Булановичем, оправдаться перед ним.

- Я говорил о том, о чём когда-то вам сказал, товарищ Буланович. Я желаю только добра. Я хочу, чтобы Марина Павловна была счастлива, чтобы она не страдала...

Внезапно Гарнова разозлилась:

- Какое вам дело? Кто дал вам право обо мне заботиться? Я имею сознательность(?) и сама знаю, что нужно делать...

Её голос дрожал. В глазах горели, переливались огоньки гнева.

Обшарский молча встал.

- Марина Павловна! Поверьте мне, что я никогда не хотел вам сделать ничего плохого. Всё, что мучает вас, мучает не меньше и меня... а может и ещё больше, потому что я...

И не договорил. Быстро вышел из комнаты - высокий, сутуловатый, неуклюжий. Оставил после себя впечатление какого-то напряжения, неловкости.

У Булановича теперь не было уже ни крупиночки злости. Вместо этого жалость появилась к бедному Обшарскому. Он сказал Гарновой с укором:

- Зачем ты с ним так. Он же так тебя любит. Ты ему дороже всего...

- Я знаю это, Алесь. Но временами не хватает терпеливости. Назоляет это молчаливая любовь, скуку нагоняет... А иногда злость возьмёт. Тогда и обидишь его ни за что... Но глупость. После успокоится(??) (войдёт в ласку, милость??).

В тот вечер не было между Булановичем и Гарновой обычной близости, обычной ласки. Гарнова была далёкая какая-то, чужая. Ушла в себя, отгородилась от него холодной, сухой пустотой своих глубоких очей. И сама вся была какая-то холодная, тихая. Булановичу казалось, что виноват в этом Обшарский с его нелепым поступком. Вновь остро точилась в сердце досадная злость. Вместе с ней внутри рождался беспорядок, раскиданность. Не знал, как подойти к Гарновой, как разогреть её ледяной холод.

И тогда дал сам себе слово никогда больше не говорить с ней о женитьбе, не трогать больше этого вопроса.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/29697/100748

Переводчики: ali_dziewialtow, Anjelika9, Katharina_98, deatriss