Готовый перевод Міхась Зарэцкі. Кветка пажоўклая / Михаил Зарецкий. Увядший цветок: 9

Воздух окутало ядрёной золью(?). Она была серо-стальная, потому что только начинало светать.

Тихо было. Но во всём ощущалось какое-то живое напряжение. Как будто ночной покой медленно распускался ещё сдержанной энергией и под её навалом уже был вот-вот готов рассыпаться в суматошную дневную подвижность. И застыло в серо-стальном воздухе молчаливо-тревожное молчание.

Буланович торопливо побежал по извилистых переулках. Утренняя свежесть не успокоила, а ещё больше заострила нервы. Тревога ужасной волной полоскала нутро, холодила сердце ледяной пустотой, по всему телу пускала нервную дрожь. В глазах живым пятном стояла Марина, такая, какой была в последнюю минуту. Лицо светиться адским страданием, глаза - просят сострадания. А в ушах непрестанно звучат её слова:

"Любимый ты мой! Последняя радость моя!.."

Почему она снова так сказала - "последняя радость"? Неужели она что-то надумала?

И клокочущим пожаром росла в груди уверенность в самом страшном. Толкала его, заставляла бежать вперёд. Куда? Об этом даже не думал. Само собой тянуло туда, где гадюками вьются стальные рейки, откуда временами летит этот зазывающий пронзительный вопль.

Железная дорога встретила его мёртвой тишиной. И это удивило. Когда бежал, почему-то думал, что здесь должно быть движение, жизнь, что здесь непрерывной чередой должны громыхать железные исполины, что здесь нет ночи, нет покоя. А тут - молча лежат чёрные мокрые рейки, будто потягиваются в предрассветном сне. В обе стороны прячутся, точатся в шерсть тумана белёсого.

И вспомнил тогда Буланович, что всегда бывает так, что дорога тоже отдыхает. И успокоился немного. Но тревога не исчезла. Потому что тишина на железной дороге показалась почему-то таинственной, странной. Будто предательски наблюдает за ним, скупо прячет от него что-то под полой тумана ползущего.

Стоял немного, думал:

"Что же теперь? Куда? Может туда, где лес, куда ходили когда-то?.."

И пошёл, окунулся в промозглый туман. Как к лесу подходил, день уже расплылся полным светом. Солнце красной метёлкой махнуло по макушках сосёнок, влило в воздух что-то приветное, тёплое.

В лесу птицы многоголосием пёстрым с тишиной спорят. Льются их песни ручейками прекрасными, суетятся, путаются в ветвях, снуют жизнь утра - сочную, радостную.

А Буланович не слышит этих волшебных напевов, не видит той прелести, что вокруг расстилается чудесными картинками. Он впился глазами в бесконечную ленту железной дороги и идёт, погружённый в себя. Он не знает, что может быть там, за туманом. Он даже не представляет, что его может ждать там. Но кажется почему-то, что вот-вот, ещё несколько шагов - и будет что-то страшное, ужасное.

Буланович и не заметил, как далеко зашёл в лес, и только тогда остановился, когда ему навстречу вылетел поезд. Промчался, прогремел, ошеломил своим могучим движением и исчез за поворотом, вильнув железным хвостом.

Тогда Буланович встрепенулся. Повернул назад и подался на станцию. Ступая, думал:

"Что же это я как сумасшедший? Если и произошло что, так наверно заметили... Туда надо, на станцию. Да может и не было ничего? Просто создал себе дурацкое настроение..."

Он старался себя успокоить, переубедить, что нету ничего тревожного, что он зря разволновался только. Он оглядывался и видел, что всё вокруг такое обычное, простое. Солнце, как и всегда, золотит стерни весёлыми лучами. Птицы поют приветливо, безропотно. А вон - и люди навстречу. Мужчина с женщиной. Спешат куда-то, поглощенные живым разговором. Когда с ним поравнялись, взглянули на него оба с интересом и, пройдя мимо, продолжили свою беседу.

К вокзалу подошёл Буланович совсем успокоенный. Прошёлся раза два по безлюдному перрону, потом пошёл в комнату дежурного агента. Когда входил, вновь почувствовал тревогу внутри, но сдержал себя, обратился к агенту обычным голосом, как будто его мало интересовало то, о чём хотелось спросить.

- Скажите, пожалуйста, у вас сегодня ночью ничего не произошло на железной дороге?

Агент бросил на него острый пытливый взгляд, и этот взгляд напугал Булановича.

- А почему вас это интересует? - спросил агент.

- У меня есть на это причины, сказать о которых вам я не могу.

- А кто вы такой?

Буланович сказал. Агент, кажется, удовлетворился ответом.

- Да, у нас сегодня было происшествие...

У Булановича похолодело внутри.

- Какое происшествие?..

И невольно его голос задрожал.

- Сегодня около трёх часов ночи поездом зарезало одну женщину.

Буланович поневоле опёрся на стол, потому что слабость - тягучая какая-то, липкая - поплыла по всему телу, подкосила ноги. Будто гнёт навалился тяжеленный, придушил, притиснул, скомкал чувство в болезненный, давящий клубок. Но ещё навалилась слабая надежда. А может не она?Мало ли каких случаев бывает?..

- Слушайте, а её не опознали? Неизвестно, кто она такая?..

Ожидал ответа как своего смертного приговора. А агент отбивал ровным и спокойным голосом. И всё пытливо всматривался в него.

- Да, её опознали. Это Гарнова, одна коммунистка местная.

Тогда будто оборвалось что-то внутри Булановича. Как будто открылась страшная бездна и погибло в нём всё, что наполняло жизнь, что давало утешение. Заныла в груди пустота, холодом окутало сердце, выжало слезу скупую, больную.

Потом захотелось увидеть её, взглянуть последний раз. Казалось, что тогда станет легче, что тогда не будет этой давящей пустоты в сердце.

- Где она?

- Здесь, в пакгаузе. Её охраняют, но вам можно будет посмотреть.

Пока шли, Буланович готовил себя к самому страшному, потому что хорошо знал, что может сделать с человеком железный исполин.

Охранник пропустил их. Буланович увидел на полу что-то накрытое брезентом. С края сочится кровь.

Это она! Это то, что недавно было человеком!

Агент откинул брезент. Один только момент смотрел Буланович. Не мог смотреть, отвернулся. Не узнал он Гарновой, ведь это уже была не она: железный исполин сделал свое дело.

Молча вышел Буланович из пакгауза и тихо побрёл в город.

Вокруг купалось всё в пылком солнечном свете. Всё светилось жизнью - вечно молодой, вечно красивой, всё вспыхивало молодостью и силой.

Буланович не обращал внимания ни на что. Углубился в себя, прислушивался к тому, что делалось там, внутри.Старался представлять себе Гарнову, будил в мыслях её образ. И когда восставала она в глазах - красивая, грустная, - тогда охватывала жгучая жалость. Не верилось, что её нет. Казалось - ещё встретятся они, ещё будет то волшебное, розовое, что было до этого, что украшало жизнь.

Сам того не замечая, Буланович подошёл у детскому дому. Из его среды выделялся весёлый, безропотный гомон детей. А на крыльце сидел понурый Обшарский. Он встретил Булановича своим тяжёлым, неподвижным взглядом. Буланович сразу догадался, что Обшарский уже знает. Он подошёл у нему, молча поздоровался. Обшарский комкал в руках какую-то бумажку. Потом дал её Булановичу, и тот прочитал:

"Потеряла своё место в жизни. Так зачем жить? М.Гарнова"

Это она написала. Это её последние слова. Но откуда взял эту записку Обшарский? Как она могла попасть к нему?

И злость поднялась на Обшарского. Дурацкая, досадная злость. Злился на Обшарского за то, что он всё знает, что он тоже, а может и ещё больше, жалеет её, что он тоже любил её. И сам чувствовал Буланович, что злость эта нехорошая, противная, но не мог её преодолеть.

А Обшарский говорил ему с грустным укором:

- Вы не спасли её, вы не смогли... А какая она добрая была!..

В его глазах Буланович увидел слёзы. Не ответил ничего. Отвернулся и пошёл. Шёл всё скорее и скорее, будто хотел убежать от этого нелепого человека, от этого дома, от всего того, что пережил здесь, что осадком гнилым осело на сердце.

Городской шум окончательно его протрезвил, вернул к обычному жизненному сознанию. И рядом с глубокой жалостью зародилось внутри как будто довольство какое-то.

А может так лучше? Для него лучше, потому что разорвало те липкие путы, паутину ту ядовитую, что хмелем пеленала его волю, что тянула в красивую, но болотистую, вязкую трясину.

И легче становилось на сердце. Появлялась бодрость, жажда этой суетливой, пёстрой жизни, полной здорового, могучего движения.

А то, что было, отлетало куда-то вдаль, казалось давным-давно прошедшим, окутывалось зыбким туманом.

Вспомнились слова Арончика:

- Увядший цветок...

Да. Увядший цветок. И поэтому отлетела, отпала от дерева жизни, освободила место здоровому, свежему.

И не мало было таких цветков, что притянулись к солнцу Октября, что зацвели в нём цветом живым, пышно-действенным.

Но глубоко вросли корни в ядовито-гнилую почву, набрякшую смертельным лекарством.

И не выдержали пылкого солнца.

Завяли...

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/29697/100750

Переводчики: ali_dziewialtow