Готовый перевод Looking for Alaska / В поисках Аляски: one hundred twenty-eight days before

Во Флориде было жарко и, конечно, влажно тоже. Достаточно жарко, чтобы одежда прилипала к телу, как скотч, а пот катился со лба в глаза, словно слезы. Но жарко было только на улице, и я в основном выходил наружу только, чтобы перейти из одного кондиционируемого помещения в другое.

Но я не был готов к той неповторимой жаре, которая встретила меня на пятнадцать миль южнее Бирмингема, штат Алабама, в Подготовительной школе Калвер Крик. Родители поставили джип всего в нескольких футах от моей комнаты 43 в общежитии. Но каждый раз, когда я делал эти несколько шагов до машины, чтобы отнести что-нибудь из кучи вещей, которая сейчас казалась абсурдно огромной, солнце жгло кожу через одежду с яростью адского пламени.

Мама, папа и я разгрузили машину всего за несколько минут, но моя некондиционируемая комната была ненамного холоднее улицы, хотя божьей милостью она оказалась не на солнечной стороне. Комната меня удивила: я воображал плюшевый ковёр, деревянные панели на стенах, викторианскую мебель. Однако в моей коробке была только одна роскошь - собственная ванная. Комната больше напоминала больничную палату, чем обиталище моей мечты, своими стенами из шлакоблока, щедро окрашенными белой краской, своим линолеумным полом в зелёно-белую клетку. Двухэтажная кровать с виниловыми матрасами была приставлена к заднему окну. Столы, шкафы и книжные полки были прикручены к стенам, чтобы предотвратить творческую перепланировку. И никаких следов кондиционера.

Я сидел на нижнем этаже кровати, когда мама достала из чемодана стопку биографий, с которыми мой папа согласился расстаться, и расставила их на книжных полках.

"Я сам могу разобрать вещи, мам", сказал я. Мой папа уже приготовился ехать обратно.

"Дай я хотя бы постелю тебе", попросила мама.

"Не нужно, правда. Я могу сам. Все в порядке." Ведь это не может продолжаться вечно. В какой-то момент ты отрываешь пластырь, и поначалу очень больно, но потом наступает облегчение.

"Боже, как мы будем скучать", внезапно сказала мама, переступая через чемоданы на полу, как через мины. Она подошла к кровати, я поднялся и обнял её.

Потом подошёл мой папа, и мы сбились в кучу. Мы все раскраснелись и вспотели, так как обнимались слишком долго. Я знал, что должен был заплакать, но я жил с родителями до шестнадцати лет, и первое расставание

слегка запоздало.

"Не бойся. Я выучусь говорить с южным акцентом." Мама засмеялась.

"Не делай глупостей", сказал папа.

"Хорошо."

"Никаких наркотиков. Никакой выпивки. Никаких сигарет." - Как выпускник Калвер Крик, он делал вещи, о которых я только слышал: тайные вечеринки, тянущиеся сквозь поля марихуаны (он всегда ныл о том, как это было, когда все были молодыми парнями), наркотики, выпивка и сигареты. У него заняло немного времени, чтоб бросить курить, но его крутые дни сейчас далеко позади.

"Я люблю тебя", выпалили они одновременно. Сказать это было необходимо, но слова усугубляли и так неловкую ситуацию, как будто вы увидели, как целуются ваши бабушка и дедушка.

"Я тоже вас люблю. Я буду звонить каждое воскресенье." В комнатах не было телефонов, но мои родители настояли, чтобы моя комната находилась поближе к одному из пяти таксофонов.

Они опять обняли меня - сначала мама, потом папа - и расставание было окончено. Я смотрел из заднего окна, как они выруливают на извилистую дорогу за кампусом. Наверное, мне следовало ощущать сентиментальную, тягучую печаль. Но я чувствовал только потребность охладиться. Я схватил один из стульев, уселся за дверью в тени широкого карниза и стал безнадёжно ждать ветерка. Снаружи воздух стоял так же неподвижно, как и внутри. Я стал рассматривать моё новое место жительства: шесть одноэтажных зданий, расположенных в виде шестиугольника вокруг большого газона, каждое вмещает шестнадцать комнат. Всё было похоже на раздутую версию старого мотеля. Там и сям разговаривали, смеялись, обнимались, гуляли девушки и парни. Я смутно надеялся, что кто-нибудь подойдёт ко мне, чтобы поговорить. Я представлял себе разговор:

"Эй. Ты на первом курсе?"

"Да. Да. Я из Флориды."

"Круто. Значит, ты привык к жаре."

"Даже черти, всю жизнь прожившие в пекле, почувствовали бы дискомфорт на такой жарище", пошутил бы я. Надо произвести хорошее первое впечатление. Он прикольный. Клёвый парень этот Майлз.

Конечно, этого не произошло. Реальность всегда отличается от моих фантазий.

Когда мне наскучило, я вернулся внутрь. Сняв рубашку, я лёг на нагретый нижний матрас и закрыл глаза. Я никогда не был рождён повторно через баптизм или катарсис, но нет ничего лучше, чем быть рождённым заново и оставить позади всё своё прошлое. Я вспоминал людей, которые учились в школах-интернатах, - Джона Ф. Кеннеди, Джеймса Джойса, Хамфри Богарта - и их приключения. Например, Кеннеди любил розыгрыши. Я думал о Великом Может Быть, о неизвестном будущем, о моих новых знакомых, о моём соседе (несколько недель назад я получил письмо, которое сообщало мне его имя, Чип Мартин, и больше ничего). Сейчас Чип Мартин интересовал меня только с одной стороны - я молил Бога, чтобы Чип привёз батарею мощных вентиляторов, потому что я не догадался захватить хотя бы один. Я потел до такой степени, что пот собрался в лужицу подо мной на матрасе. Это было так отвратительно, что я очнулся от размышлений и пошёл искать полотенце, которым можно было бы вытирать пот. И тогда я подумал: "Сначала надо разобрать вещи, а потом уже приключения."

Я уже приклеил скотчем карту мира к стене и повесил большую часть одежды в шкафу, когда заметил, что даже стены в комнате потеют от горячего жаркого воздуха. Тогда я решил, что сейчас не подходящее время для физического труда. Нет, текущий момент подходит для по-настоящему холодного душа.

В маленькой ванной за дверью висело огромное зеркало во весь рост, так что мне пришлось созерцать свою обнажённую натуру, пока я открывал кран душа. Я никогда не уставал удивляться своей худобе: толщина рук от запястий до плеча не увеличивалась сколько-нибудь заметным образом, на животе не наблюдалось никаких признаков жира или пресса, и я был настолько обескуражен, что думал, а не сломались ли зеркало. Я отодвинул снежно-белую занавеску и залез в кабинку.

К моему сожалению, душ был рассчитан на людей высотой приблизительно в три фута и семь дюймов, поэтому холодная вода попадала не выше нижней части моей грудной клетки, даже когда вода журчала со всей силы. Мне пришлось раздвинуть ноги и практически сесть на корточки, чтобы намочить потное лицо. Уверен, что Джону Ф. Кеннеди (его рост был точно равен моему, а именно, шесть футов) не приходилось сидеть на корточках в школе. Нет, тут всё по-другому. Пока слабенький душ медленно обливал моё тело, я думал, смогу ли я в принципе найти здесь Великое Может Быть, или в мои расчёты вкралась жуткая ошибка.

Когда я вышел, опоясанный полотенцем, из ванной после душа, я увидел низкого мускулистого паренька с копной каштановых волос. Он

затаскивал в комнату сумку из толстой ткани армейского зелёного цвета. Его рост даже с натяжкой не превышал пяти футов, но он был прекрасно сложен, как уменьшенная копия Адониса, и привёз с собой стойкий запах сигаретного дыма. "Повезло", подумал я. "Я встречаю соседа голым". Он бросил сумку, закрыл дверь и подошёл ко мне.

"Я Чип Мартин", представился он низким, как у радиодиджея, голосом.

И добавил прежде, чем я успел раскрыть рот: "Я бы пожал тебе руку, но, думаю, ты лучше держи покрепче своё полотенце, пока не оденешься".

Я усмехнулся, кивнул ему головой (ведь кивок - это модно, правильно?) и сказал: "Я Майлз Холтер. Приятно познакомиться".

Он спросил: "Мили, которые нужно пройти прежде чем уснешь?" (Игра слов: "Майлз" означает "мили".)
"Что?"

"Это поэма Роберта Фроста. Ты что, никогда его не читал?"

Я отрицательно покачал головой.

"Считай, что тебе повезло". Он усмехнулся.

Я наугад схватил какое-то бельё, пару синих футбольных шортов "Адидас", белую футболку, и со словами, что я скоро буду, скрылся в ванной. Для первого раза неплохо, и ладно.

"А где твои родители?" спросил я из ванной.

"Мои родители? Отец сейчас в Калифорнии. Может, развалился на своей «Ла-З-Бой». Может,

едет в грузовике. В любом случае он пьян. А моя мать сейчас, скорее всего, выезжает из кампуса".

"О", сказал я, уже стоя одетым. Я не знал, как реагировать на такие личные сведения. "Так не спрашивай, если не очень хочешь знать", подумал я.

Чип положил простыни на верхний этаж кровати. "Я привык спать наверху. Надеюсь, тебя это устраивает".

"Конечно. Мне всё равно".

"Я смотрю, ты украсил комнату", сказал он и показал на карту миру. "Ничего так".

Потом он начал называть страны монотонным голосом, как будто делал это тысячи раз до этого.

Афганистан.

Албания.

Алжир.

Американское Самоа.

Андорра.

И так далее. Он успел закончить с "А", когда заметил мой недоверчивый взгляд.

"Я могу дойти до конца, но тебе будет скучно. Выучил летом. Боже, ты не представляешь, как скучно в Нью-Хоуп в Алабаме летом. Всё равно, что смотреть, как растёт соя. Кстати, ты сам откуда?"

"Флорида", сказал я.

"Ни разу не был".

"Это твоё перечисление стран, оно потрясающее", сказал я.

"Да, у каждого есть свой талант. У меня хорошая память. А у тебя?.."

"Э, я запоминаю последние слова перед смертью". Это была моя слабость. Кто-то не может устоять перед шоколадом; я не могу не запомнить предсмертное изречение.

"Например?"

"Мне нравятся слова Генрика Ибсена. Он был драматургом". Я знал очень много про Ибсена, хотя никогда не читал его пьес. Я вообще не люблю пьесы. Я люблю биографии.
"Я знаю, кто это", сказал Чип.

"Так вот, он некоторое время болел, и медсестра сказала ему: «Кажется, сегодня вам лучше». Ибсен посмотрел на неё и сказал: «Напротив», и умер".

Чип засмеялся. "Это что-то извращённое. Но мне нравится".

Он рассказал, что учится в Калвер Крик третий год. Он начал в девятом классе, первый год в школе, и сейчас был на предпоследнем курсе, как я. Стипендиат, как он сказал. За счёт заведения. Он узнал, что это была самая лучшая школа в Алабаме, и написал эссе о том, как он хочет учиться в школе, где можно читать длинные книги. Но он не может делать это дома, писал он в эссе, потому что отец бьёт его книжками, поэтому Чип ради безопасности покупает только тонкие книжки в мягкой обложке. Его родители развелись, когда он был на втором курсе. Ему нравилась "Крик", как он её называл, но "Ты должен быть осторожным с учениками и учителями. А я этого не перевариваю". Он глупо улыбнулся. Я тоже не переваривал быть осторожным - или хотел быть таким.

Он рассказывал мне всё это, ковыряясь в своей сумке

и отчаянно швыряя одежду в шкаф. Чип не признавал разделения ящиков на ящик для носков или ящик для футболок. Он считал, что все ящики равны и должны быть забиты всем, что может в них поместиться. Мою маму хватил бы удар.

Когда Чип закончил "разбирать вещи", он стукнул меня в районе плеча, сказал: "Надеюсь, ты крепче, чем кажешься". - и вышел, оставив дверь открытой. Через несколько секунд он заглянул в комнату и увидел, что я стою столбом. "Ну же, Майлз нужно пройти Холтер. Идём, дело есть".

Мы пришли в комнату с телевизором, единственную, которая имела кабельное телевидение, по словам Чипа. Летом она служила кладовкой. По ней бродили ребята, пытавшиеся отыскать и вытащить свои вещи из гор диванов, холодильников и свёрнутых ковров, возвышавшихся до потолка. Чип поздоровался с несколькими, но меня не представил. Пока он бродил по мебельному лабиринту, я стоял у входа в комнату, пытаясь не создавать помех движению тех ребят, которые проносили мебель через узкие передние двери.

Потребовалось десять минут, чтобы найти вещи Чипа, и ещё час, чтобы за четыре ходки перенести из в комнату 43. Когда мы закончили, мне хотелось только залезть в маленький холодильник Чипа и поспать там лет тысячу. Однако Чип, кажется, был неуязвим для усталости и теплового удара. Я сел на его диван.

"Пару лет назад я нашёл его на улице в нашем районе", сказал он о диване. В это время он прилаживал мою «PlayStation 2» на свой шкафчик для обуви. "Я знаю, что кожа кое-где полопалась, но диван всё равно хороший". Кожа не просто полопалась - диван состоял

на 30 процентов из светло-голубого дермантина и на 70 процентов из поролона - но всё равно мне было приятно на нём сидеть.

"Лады", сказал он. "Мы

почти закончили". Он вытащил из своего стола рулон скотча. "Доставай свой чемодан".

Я встал и достал чемодан из-под кровати. Чип поставил его между диваном и "PlayStation 2" и начал отрывать узкие полоски скотча и приклеивать их к чемодану так, что из него получился кофейный столик.

"Вот так". Он сел и положил ноги на, э, кофейный столик. "Сделано".

Я сел рядом. Он оглядел меня и внезапно выговорил: "Слушай. Я не собираюсь быть твоим гидом по социальной жизни Калвер Крик".

"Э, хорошо", сказал я, хотя слова на секунду застряли в моей глотке. Я тащил его диван под раскалённым солнцем, и всё равно ему не нравлюсь?

"В общем, здесь есть две компании", объяснял он, становясь более напористым. "Есть обычные ученики вроде меня, и есть Воины Будней. Они учатся здесь, но они все богатые детишки, они живут в Бирмингеме и каждые выходные уезжают к родителям в поместья с кондиционерами. Они тут самые стильные. Я их не люблю, и они меня не любят. Поэтому, если ты приехал и думаешь, что если ты был прикольным чуваком в общественной школе, то будешь на том же уровне в этой школе, то лучше не ходи со мной. Ты ведь ходил в общественную школу, правильно?"

"Э...", сказал я. Сам не замечая, я начал исследовать дыры в диване, запуская пальцы в белый поролон.

"Правильно. Если бы ты ходил в частную школу, ты надел бы футбольные трусы своего размера". Он засмеялся.

Я носил трусы ниже талии, потому что думал, что это модно. Наконец я сказал: "Да, я ходил в общественную школу. Но я не был прикольным чуваком, Чип. Я был обычным чуваком".

"Ха! Отлично. И не зови меня «Чип». Зови меня «Полковник»".

"Полковник?", спросил я, подавив смешок.

"Да. Полковник. А тебя мы будем называть... Хм. Толстяк".

"Чего?"

"Толстяк", сказал Полковник. "Потому что ты худой. Это ирония, Толстяк. Слыхал про такую? А теперь пошли за сигаретами, пора уже начинать настоящую учёбу".

Он вышел из комнаты, уверенный, что я за ним последую. В этот раз я так и сделал. К моему облегчению, солнце клонилось к горизонту. Мы миновали пять дверей и очутились перед комнатой 48. К ней была приклеена липкой лентой маркерная доска. Синим маркером было написано: "У Аляски комната на одного!"

Полковник объяснил мне, что:
1. Это комната Аляски, и что
2. Она живёт одна в комнате, потому что её соседку вытурили в конце прошлого года, и что
3. У Аляски есть сигареты, хотя Полковник не потрудился спросить,
4. Курю ли я, так как
5. На самом деле нет.

Он громко стукнул один раз. Голос прокричал за дверью: "Боже мой, входи уже, коротышка, я сейчас тебе такое расскажу".

Мы вошли. Я обернулся, чтобы закрыть дверь, но Полковник покачал головой и сказал, "После семи ты должен оставлять дверь открытой, если ты в комнате девушки". Я с трудом расслышал его, потому что передо мной стояла самая сексуальная девушка всех времён и народов в джинсовых шортах и персиковой майке-алкоголичке. Она говорила с Полковником, причём громко и быстро.

"Итак, первый день лета, я встретилась на большой старой станции «Вайн» с этим парнем

по имени Джастин, мы смотрим телевизор у него дома на диване - хотя я уже встречаюсь с Джейком - на самом деле, я до сих пор с ним встречаюсь, что весьма странно, но мы с Джастином друзья детства, значит, мы смотрим телевизор и болтаем о SAT-ах или о чём-то другом, и Джастин обнимает меня, и я думаю, о, как мило, мы ведь давние друзья, нет ничего неприличного, и мы просто болтаем, и, когда я развиваю мысль о каких-то аналогиях, он вцепляется в мою грудь, как коршун. Бип. Сдавливает весьма крепко, две или три секунды. Бип. Сначала я подумала, ладно, как мне оторвать эту клешню, пока она не оставила шрама на моей сиське? Потом я подумала, Боже, мне не терпится рассказать Такуми и Полковнику".

Полковник засмеялся. Я просто смотрел, потому что был оглушён голосом, исходившим от миниатюрной (но, Боже, такой фигуристой) девушки, и гигантским количеством книг, которые стояли рядами возле стен. Библиотека заполнила книжные полки и перелилась через край, породив стопки книг по пояс, тут и там прислонённые к стенам. Я подумал, что если толкнуть хоть одну кучу, то все они посыпятся, как костяшки домино, и похоронят нас под грузом литературы.
"Кто этот пижон, который не смеётся над моей весьма прикольной историей?" спросила она.

"Ах, да. Аляска, это Толстяк. Толстяк запоминает последние слова людей. Толстяк, это Аляска. В ее грудь посигналили этим летом." Она подошла ко мне с протянутой рукой, но в последний момент сделала резкое движение вниз и

стянула мои шорты.

"У тебя самые большие спортивные трусы во всей Алабаме!"

"Я люблю мешковатые", сказал я. Смущённый, я натянул их обратно. Во Флориде их считали стильными.

"За то время, сколько я тебя знаю, Толстяк, я слишком часто видел твои куриные ноги", сказал Полковник с невозмутимым видом. "Ну, Аляска. Продай нам сигареты". И потом каким-то образом Полковник уговорил меня заплатить пять долларов за пачку Marlboro Lights, которые я и не собирался курить. Он спросил присоединиться ли к нам Аляска, но она сказала: "Мне нужно найти Такуми и рассказать ему про Гудок." Она повернулась ко мне и спросила: "Ты видел его?". Я не имел понятия, видел я Такуми или нет, поскольку даже не знал, кто это. Так что просто покачал головой.

"Хорошо. Тогда увидимся возле озера через несколько минут". Полковник кивнул.

Мы уселись на качели на краю озера, как раз перед песчаным (и, как сообщил мне Полковник, ненастоящим) пляжем. Я, как и должен был, пошутил, сказав: "Не хапай мою грудь." Полковник посмеялся и спросил: "Хочешь закурить?". Я никогда в жизни не курил, но, если ты в Риме...

"Здесь это безопасно?" "Не совсем", - ответил он, затем зажег сигарету и подал ее мне. Я вдохнул. Закашлялся. Начал хрипеть и задыхаться. Снова закашлялся. Почувствовал подступающую рвоту. Бросил сигарету на землю и растоптал, полностью уверенный в том, что мое Великое Может Быть никак не связано с сигаретами.

"Много куришь?". Он рассмеялся, а потом указал на белое пятнышко на озере. "Видишь это?"

"Ага,- ответил я.-Это что? Птица?"

"Это лебедь", - ответил он.

"Ого. Школа с лебедем. Вау."

"Этот лебедь - порождение Сатаны. никогда не подходи к нему ближе, чем мы сейчас".

"Почему?"

"У него с людьми некоторые проблемы. С ним обращались плохо или еще что. Он разорвет тебя на куски. Орел его сюда поместил, чтобы мы не курили у озера."

"Орел?"

Мистер Стернс. Кодовое имя: Орел. Декан. Большинство учителей живут на территории кампуса, и они все могут поймать тебя с поличным. Но Орел живет у общаги и видит все. Запах сигарет он может учуять миль за пять."

"Это не его дом вон там?", спросил я, указывая на него. Я видел дом довольно хорошо, не смотря на темноту, из чего следовало, что он, вероятно, мог видеть нас.

"Да, но он на самом деле не входит в военное состояние до начала занятий", сказал Чип небрежно.

"Господи, если я во что-то вляпаюсь, родители убьют меня",- сказал я.

"Я подозреваю, что ты преувеличиваешь. Но посмотри, ты собираешься во что-то влипнуть. Однако, девяносто девять процентов, что твои родители никогда не узнают об этом. Школа не хочет, чтобы твои родители думали, что ты стал кретином здесь, даже больше, чем ты не хочешь, чтоб твои родили думали, что ты кретин." Он убедительно выпустил тонкую струйку дыма в сторону озера. Я должен признать: он выглядел круто делая это. Как будто казался выше. "В любом случае, если ты вляпаешься, не сдавай никого. Я имею в виду, я ненавижу здешних богатых сопляков горячей страстью, которую я обычно приберегаю только для стоматологической работы и моего отца. Но это не значит, что я бы настучал на них. Практически самая важная вещь это никогда никогда никогда никогда не стучать. "

"Хорошо" - я сказал. Хотя мне было интересно: если кто-то ударит меня в лицо, мне стоит настаивать на том, что я врезался в дверь? Это казалось глупым. Как же справляться с хулиганами и придурками, если ты не можешь втянуть их в неприятности? Однако, я не спросил Чипа.

"Ладно, Толстяк. К вечеру мы достигли понимания, и мне нужно пойти и найти свою девушку. Так что дай мне пару сигарет, которые ты все равно никогда не куришь, и увидимся позже."

Я решил потусоваться на качелях немного, частично потому что жара наконец-то рассеялась в приятную, хотя и сырую, восемьдесят с чем-то по Фаренгейту, и частично, потому что я думал, что возможно появиться Аляска. Но почти сразу после того как Полковник ушёл, появились насекомые: невидимые мошки (которых, кстати, можно увидеть) и москиты роились вокруг меня в таком количестве, что почти неслышный шум их порхающих крыльев звучал как какофония. И тогда я решил закурить.

Тогда я думал, что дым будет отпугивать насекомых. И в некоторой степени так и было. Я бы солгал, если бы утверждал, что я стал курильщиком, чтобы отгонять насекомых. Я стал курильщиком потому 1. я был на качели Адирондак сам и 2. у меня были сигареты, и 3. я понял, что если остальные могут курить не кашляя, то я бы тоже мог чертовски хорошо это делать. Вкратце, у

меня не было очень хорошей причины. Так что, давайте просто скажем. Это были насекомые.

Я сделал три целых затяжки прежде чем я почувствовал тошноту и головокружение и полу приятное гудение. Я встал, чтоб уходить. Когда я стоял, голос позади меня сказал:

"Так ты действительно запоминаешь последние слова?"

Она подбежала ко мне, схватила меня за плечо и толкнула меня обратно на качели.

"Да," - ответил я. И потом нерешительно добавил, - "Хочешь проверить меня?"

"Джон Ф. Кеннеди", она сказала.

"Это очевидно," - я ответил.

"О, правда?" - она спросила.
"Нет. Это были его последние слова. Кто-то сказал - "мистер Президент, вы не можете говорить, что Даллас не любит вас", и потом он сказал - "Это очевидно", и потом его застрелили."

Она засмеялась: "Боже, это ужасно. Я не должна смеяться. Но я буду," - и потом она засмеялась снова. "Ладно, мистер Известные Последние Слова. У меня есть одни для тебя". Она полезла в свой рюкзак и вытащила книгу. "Габриэль Гарсия Маркес. Генерал в его лабиринте ("Полковнику никто не пишет"). Однозначно одна из моих любимых. Она о Симоне Боливаре". Я не знал, кем был Симон Боливар, но она не дала мне времени спросить. "Это исторический роман, так что я не знаю правда ли то, что в книге, но знаешь какие были его последнее слова? Нет, не знаешь. Но я расскажу тебе, Сеньор Частичные Заметки".

Она прикурила сигарету и припала к ней так сильно, и так на долго, что мне показалась, она целиком сгорит за одну затяжку. Она выдохнула и прочитала: "Он (Симон Боливар) был потрясен подавляющим откровением о том, что стремительный забег между его бедами и мечтами приближался к финишу. Остальное было лишь тьмой. "Черт, - вздохнул он, - Как смогу я выбраться из этого лабиринта!"

Я запоминал великие последние слова, когда слышал их, и я мысленно сделал заметку, чтобы ознакомиться с биографией этого парня - Симона Боливара. Это были красивые последние слова, но я их не совсем понял. "Так что за лабиринт?", спросил я у нее.

И сейчас самое время сказать, какой красивой она была. В темноте, рядом со мной она источала запах пота, солнца и ванили, и в эту слабо освещенную луной ночь, я мог видеть чуть больше, чем ее силуэт, и только, когда она курила, горящая сигарета заливала ее лицо слабым красным светом. Но даже в темноте я мог видеть ее глаза – эти неистово горящие изумруды. Глаза у нее были такие, что хотелось поддерживать ее в каждом начинании. Она была не только красивой, но и соблазнительной. Ее грудь выпирала через облегающий топ, ее фигурные ножки покачивались взад и вперед под качелями, а шлепанцы свисали с ее раскрашенных в ярко-синий пальцев.

Именно тогда, в момент между моим вопросом и ее ответом, я осознал всю важность этих изгибов, тысяч плавных переходов на теле девушки: от дуги ноги к лодыжке и икре, от икры к бедру и талии, к груди, шеи, к носу и лбу, к плечу, к выгнутой дугой пояснице, ягодицам и так далее. Конечно, я эти изгибы и раньше замечал, но не придавал им такого значения.

Ее рот был так близко, что я чувствовал ее дыхание, которое было теплее воздуха, она сказала: "Это тайна, правда? Живой этот лабиринт или нет? Чего он хочет избежать - жизни или ее конца?" Я ждал продолжения, но через некоторое время стало очевидным, что она хочет услышать ответ.

"Эм, я не знаю, - наконец сказал я. "Ты правда прочла все эти книги, что у тебя в комнате?" Она рассмеялась. "О Боже, нет. Наверное, треть из них. Но я собираюсь прочитать их все. Я зову их Библиотекой Моей Жизни. Каждое лето с самого детства я ходила на гаражные распродажи и скупала все книги, которые казались интересными. Так что у меня всегда было, что читать. Но нужно столько всего сделать: сигареты, секс, качели. У меня будет больше времени для чтения, когда я стану старой и скучной."

Она сказала, что я напомнил ей Полковника, когда тот только приехал в Калвер Крик. Они оба были новичками, сказала она, оба стипендиаты с, как она выразилась, "общей заинтересованностью в выпивке и озорстве". Я заволновался при словах "выпивка и озорство", думая, что столкнулся с тем, что моя мама называла "плохой компанией". Но как для плохой компании они оба были чертовски умны. Она подожгла новую сигарету о конец предыдущей и сказала, что Полковник был умным, но до приезда в Крик мало что успел повидать.

"Я быстро решила эту проблему". Она улыбнулась. "До ноября я нашла ему его первую девушку, милую не-Воительницу Будней по имени Дженис. Он бросил ее через месяц, потому что она была слишком богатой для его нищенской крови, но все же. В тот год мы совершили нашу первую шалость - наполнили класс №4 тонким слоем стеклянных шариков. Конечно, мы сделали большой прогресс с того времени." Она рассмеялась. Так Чип стал Полковником - как бы военным планировщиком их шалостей, а Аляска всегда была Аляской - невероятной креативной силой для них.

"Ты умный, как он," сказала она. "Тише, однако. И симпатичнее, но я этого не говорила сейчас, потому что я люблю своего парня".

"Да, ты тоже ничего," сказал я, пораженный ее комплиментом. "Но я этого не говорил, потому что я люблю свою девушку. Ой, подожди. Точно. У меня же ее нет".

Она рассмеялась. "Да не переживай, Толстяк. Если и есть то, что я могу для тебя сделать, так это найти тебе девушку. Давай заключим сделку: ты выяснишь, что такое этот лабиринт и как из него выбраться, а я найду тебе пару."

"Договорились". Мы пожали руки.

Позднее я пошел вместе с Аляской в сторону общежития. Цикады напевали свою однообразную песню, точно так же, как дома во Флориде. Когда мы пробирались сквозь темноту, она повернулась ко мне и спросила: "С тобой бывает, что когда ты идешь ночью, тебе становиться так страшно, что, хоть это глупо и унизительно, но тебе хочется бегом бежать домой?"

Казалось, это слишком личное, чтобы признаваться в этом фактически незнакомке, но я сказал: "Да, точно".

Она немного помолчала. Потом взяла мою руку, прошептала "Бежим, бежим, бежим", и потянула меня вперед за собой.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/31191/107818

Переводчики: beroal, _Vicktoria_, asazy