Готовый перевод Ugunszīme / Огненный знак: 3.

В другой раз они встретились случайно - почти через три месяца. Дагмара шла навстречу по Тербатас опустив голова, с пустым и ничего не замечающим взглядом.

- Боже, ты мой, почему я вас тогда позабыла? - позвала она и ухватила Карла за локоть. - Я ведь думала, что вы друг Шубина!

- И что? Есть ли разница? - довольно резко ответил Карл.

- Конечно, - ответила женщина, не заметив вопиющего самодовольства Карла.

Они шли молча. Дагмара время от времени оглядывалась.

Карл много думал об этой умной, гордой, немного холодной даме, которая смотрела на него как на старые, негодные тапочки, которым в обществе дамских ножек быть не стоит, но её реальной обиды или вражды он не чувствовал. Когда она, в чёрной, развевающейся юбке шла рядом с Карлом, он почувствовал себя неудобно. В кармане несколько копеек - алкоголем угостить не получится точно. О чём бы им поговорить? Порассуждать и пофилософствоать о духовной нищете мира.

- Картины покажете? - спросила Дагмара, но Карл чувствовал, что женщина думала о чём-то другом. Под тёмными ясными глазами мешки. На месте июньского загара бледная, серая кожа. Вцепилась в его локоть твёрдо и напряжённо. Странная, леденящая женщина! Почему она так испуганно смотрит?

На чердаке Карла Дагмара кажется успокоилась. Заметив её интерес к практическому использованию картона, Карл ощутил бурлящий в груди вихрь пока что не выбивающейся на свободу радуости.

- Не забывайте, что ценить абстракционизм опасно, - неуклюже пошутил Карл.

- О, так это абстракционизм! - неоднозначно воскликнула Дагмара, присаживаясь на его складную кровать.

- Острожно, не упадите! Сядьте лучше на стул.

Не подобает профессору сидеть в такой куче мусора. Если бы он предложил шелком застеленную софу, и совсем не обращать внимание на застеклённые книжные полки, и они бы сидели в мягких сумерках под сочно-зелёными пальмами.. вот это произвело бы впечатление! Но это ещё не все. Осталось одна тряпка - он сам. Карл Добе. Пусть смотрят и удивляются, если хотят.

Мать уже девятый год была в Сибири, поэтому трудно было обосноваться и найти работу. Он особо не искал и не надеялся ни на чьё покровительство. Какое-то время подрабатывал в музее сторожем. Там бумажной работы и в помине нет - но хотя бы работник такого уровня. Можно было хоть за что-то уцепиться.

Позже, в июне сорок первого года, Карл отправился к тетё Мике в деревню - недалеко от Таурене. И пролежал девять месяцев с воспалением лёгких. Как сквозь молочную марлю он припоминает тёплые коровьи лепёшки на груди, круглые, испуганные глаза тёти Мики и долгий протяжный шепчущий звук - словно утюг проползающий по мокрой тряпке - война, война, война.

Однако про эту июньскую ночь, про яркий свет прожекторов и о криках матери рассказала соседка. Когда Карл не смог открыть дверь своей квартиры, из квартиры напротив выскочила госпожа Цесберга и затащила его к себе. Заикаясь от страха она рассказала Карлу, как выбралась их своей комнаты, когда его родителей увели, и едва им удалось снять со стены свадебное фото, как с бранью вломились пять человек вломились и запечатали зверь. Тут гремели немцы - свои три раза в неделю. Бросались проклятиями, но все же обсмотрели её комнату строгими бледными лицами.

Молодой, разбитый и всё бросивший - Карл, благодаря своей болезни, раздобыл документы и поступил в Академию искусств. Да, в то время пока другое умирали, пока другие воевали и освобождали. Но если он, Карл, воевал бы, освободил бы он своего отца? Побежал бы он с винтовкой в зубах вместе с другими - ряд в ряд, плечом к плечу? Может отцу удалось бы сохранить жизнь. Нет, Карлу нужно было начинать с нуля. Родительское серебро, библиотека, сувениры и медали отца казались чертовски крошечной кучей перед внезапными невежеством и страхом, поэтому он притворялся что не видел нервозных ерзаний и того как госпожа Цесберга проводит руками по ореховому буфету и перетянутому шелком софе, как молча косились застеленные простыни в спальне.

Через четыре года соседка нашла Карла и передала письмо матери, которое было отправлено на адрес его бывшей квартиры. Отец умер в первые месяцы высылки.

Да, с окончанием войны, Карл снова отправился в квартиру родителей. Денег не хватало и снова пришлось вернуться жить на чердак.

Дверь открыла низкая, коренастая женщина в халате. За ей спиной промелькнули два голубоглазых мальчика. В глазах женщины Карл прочёл чувство справедливости и готовность бороться за всё до конца.Пока Карл топтался на пороге появился ещё один человек высокого роста в серо-голубой спортивной футболке. Не трудно догадаться, что военный.

- Что вам? * - твёрдо спросил мужчина и отослав жену и детей подальше, выступил перед Карлом.

(* - говорят по русски)

- Я здесь живу. Я здесть живу* - сказал Карл.

- Ничего не знаю* - мужчина отрывисто отмахнулся и собрался закрыть дверь.

- Впустите!

- Ну, ну.- Мужчина с силой внезапно оттолкнул Карла. - Вернулся? А? От куда? Всё проверим! * - Крикнул подозрительный, мощный голос и дверь захлопнулась. В тот раз в квартире госпожи Цесберги тоже не отозвались.

Всё казалось настолько невероятным, далёким и его не касающимся. Карл держался только силой жажды справедливости и слепого гнева. Цеплялся за жизнь всеми зубами, до костей, до боли!

Было нужно. Надо было помочь матери. Осмелившись действовать по совету Харальда, он передал просьбу в Верховный совет. Стыдливо и покорно опустив глаза, написал: "Милостиво прошу позволить мне отослать матери - Виктории Добе, которая с 1941 года и до сегодняшнего дня была отослана от своего теперь покойного мужа - пакет предметов первой необходимости (обувь, одежду, одеяла). Обращаю ваше внимание на следующие факты: 1) моя мать, Виктория Добе уехала из Томской области не взяв ничего из самых необходимых вещей 2) За четыре года, как она пишет, уже износила все свои вещи 3) она работает в колхозе и на вырубке лесов, где потребность в новой одежде очень велика 4) климатические условия места, где она остановилась, особенно суровые 5) моя мать была отправлена не в то же место, куда был отправлен её, муж умерший в 1942 году в ссылке 6) к свой просьбе добавлю пожелание позволить моей матери работать в Нюрольке, что позволит ей получить посылку. "

Карл получил положительный ответ. Дальше можно будет помогать без предварительных переписок.

Ночами он думал об отце. Преступник?!

Но его писанина ничего не изменила. Что толку мечтать и пускать слюни, когда всё решено. Правда уже перевешивала. Живым весом. Теперь совесть жадно грызла каждое намерение Карла и не позволяла сделать и шага. Ноги заплетались.

И вот он теперь сидит на корточках, грызёт ногти и уже забыл о красивой женщин, о которую хотел посадить на шёлковую софу. Она рассказывала, но Карл ничего не слушал.

- С осени я больше не смогу работать в школе - сказала Дагмара, - меня обвиняют в связи с одиннадцатиклассником.

- Не понял, - пробормотал Карл.

- Кто же поймёт? Им не нравится, что уроках французской литературы я отвлекаюсь на вопросы культуры. Разве вы не читали газет? Космополитизм, реакционное искусство..

Женщина спокойно сидела, словно бы по её лицу иногда стекали слёзы. Мальчишка, у неё тоже приятности, она плачет, учительнице пришлось признаться в своём горе, а он, словно молоток, погрузился в свои заплесневелые воспоминания и никого не хочет слышать. Переведя дыхание, она продолжила:

- Нет работы. Редакционные работы выбросили без объяснения причин. Я это понимаю, предвижу, но каждый раз всё не так просто. За мной следят. Этот мальчик просто предлог. Да, один раз он пришёл в четверг, я его пригласила, он очень способный. Не знаю, как с этим дальше быть.

Карл почувствовал как ушло ощущение холода. Он сидит рядом с красивым существом очутившемся в бедственном положении. Нужно действовать. Надо заварить чай. Нужно успокоится. Нужно помочь. Бедная девочка. Напугана как разбуженная сова.

- Вам нужны деньги. Но у меня их нет, искренне жаль. Я охотно бы сколько было бы, но..- заикнулся Карл.

- Прекратите! Разве затем я вам это рассказала? Ах, извините, я виновата. Мне не нужно навязываться. Но ваши картины вправду хороши. Я только попрошу меньше осмотрительности, меньше расчёта. Никакой это не абстракционизм, чепуха, это вы ведь и сами знаете.

Карл тупо уставился на Дагмару не зная, что делать. Лишь удивиться до какого отчаяния может дойти человек, обративший внимание на его работы, это восхищало и в тоже время пугало. Что он может предложить? Сказать чтобы успокоилась, сказать, что всё будет хорошо, какая она умная, какая она красивая? Идиотизм. Кругом идиотизм, а он не может найти слов утешения.

- Не могли бы Вы меня в следующий раз пригласить? - Карл наконец выдал вопрос, мучивший его оскорблённое самолюбие.

- Нет, - печально покачала головой Дагмара, - Нет, я не хочу чтобы у вас из-за меня были неприятности. Всё очень сложно. Не приходите больше ко мне. Сборы каждый раз на новом месте и только постоянная публика. Понимаете ли вы, что без всего этого я не могу жить? - завелась она и продолжила с пафосом, - Как мне можно запретить читать, понимать и любить Камю, Элиара, Сартра? Как я могу сама это забрать и никому не отдать? Это ведь будет самый ужасный и бесчеловечный эгоизм! Преступление! Это наша пища, наш воздух! Я не могу, и мы не можем его перекрывать.

Дагмара разволновалась от своих страстных слов и легко покраснела.

Карл чувствовал, что его спина расправилась. Он был взволнован не только сердцем. Кроме чувства благодарности, за то, что эта великая женщина доверила ему свои беды, Карл понял, что сознание и силы его упрочились.

- Я пойду - поднялась и простилась Дагмара, - Не обижайтесь.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/34730/122374

Переводчики: Krevedko_boo