Готовый перевод A Discovery of Witches (All Souls Trilogy #1) by Deborah Harkness / Исповедь ведьм (Трилогия Все души #1) - Дебора Харкнесс: Глава 1

Кожаный переплет был ничем не примечательный. Для обычного историка, он ничем не отличался от сотен других рукописей в Бодлианской библиотеке Оксфорда, древний и потертый. Но я знала, было что-то странное в нем, с того момента как я собрала его.

Читальный зал герцога Хамфри был безлюдный днем в конце сентября, и запросы на библиотечные материалы были заполнены теперь быстро, ведь летняя давка от посищений учеников была закончена, а безумие осеннего семестра еще не началось. Несмотря на это, я была удивлена, когда Шон остановил меня у регистрационного стола.

- Доктор Бишоп, ваши рукописи, - прошептал он, голосом, который отражал озорство. Перед его вязаного свитера был с выцветшими полосами на старых кожаных переплетах, и он махнул на него смущенно. Длинные рыжеватые волосы упали на лоб, когда он по ним прошелся рукой.

- Спасибо, - сказала я, одарив его благодарной улыбкой. Я грубо игнорировала правила, ограничивающие количество книг, которое может запросить учёный в течении одного дня. Шон, который не раз выпивал со мной в выкрашенном в розовый цвет баре через дорогу в дни выпуска студентов, заполнял мои запросы без жалоб больше недели. - И прекращай называть меня Доктор Бишоп. Мне всегда кажется что та разговариваешь с кем-то ещё.

Он ухмыльнулся в ответ и сунул рукописи - все они содержат прекрасные примеры алхимических иллюстраций из Бодлеановских коллекций - на свой потрёпанный дубовый стол, каждая из которых была засунута в серую защитную картонную коробку.
- О, вот ещё одна, - Шон исчез в нише на секунду и вернулся с толстым, вчетверо больше обычного манускриптом, просто обёрнутого в пёструю телячью кожу. Он положил его на вершину кучи и наклонился чтобы осмотреть его. Тонкая золотая оправа его очков искрилась в тусклом свете, изливаемом старой бронзовой лампой для чтения, что была прикреплена к полке. - Этот не запрашивали некоторое время. Я сделаю пометку, что он должен быть упакован после того как ты его вернёшь.

- Ты хочешь, чтобы я тебе напомнила?

-Нет. Я уже сделал здесь запись. -Шон постучал себя по голове.

-Твой ум должно быть более организован,чем мой. - Моя улыбка стала еще шире.

Шон посмотрел на меня смущённо и потянул за карточку истории запросов (карточка в библиотечных книгах, которая вкладывается между первой или последней страницей и обложкой), но она осталась там где и была, застрявшая между обложкой и первой страницей.
- Эта не хочет отпускать, - отметил он.

Приглушенные голоса шептали мне в ухо,вторгаясь в знакомую тишину комнаты.

-Ты слышал это? - Я огляделась вокруг, озадаченная странными звуками.

- Что? - ответил Шон, поднимая глаза от рукописи.

Следы позолоты заблестели по краям и привлекли мое внимание. Но те, выцветшие штрихи золота не могли объяснить слабое, радужное мерцание, которое казалось будто бы, исходило между страницами. Я моргнула.

- Ничего. - Я поспешно подтащила манускрипт к себе, мою кожу покалывало когда я прикоснулась к нему. Пальцы Шона всё ещё держали карточку запросов, и теперь она легко выскользнула из тёмных объятий. Я обняла книгу руками и засунула под подбородок, настигнутая странным слабым запахом, который прогнал прочь знакомый библиотечный аромат карандашной стружки и воска для пола.

- Диана? Ты в порядке? - спросил Шон и заинтересованно нахмурился.

- Нормально. Просто немного устала, - ответил я, отводя книги от лица.

Я быстро прошла через оригинальную часть библиотеки пятнадцатого века, мимо рядов столов для чтения Елизаветенской эпохи с их тремя восходящими книжными полочками и глубокими отметинами на поверхности для письма. Между тем, готические окна привлекали внимание читателей к кессоновым потолкам, где яркие краски и позолота выделяли детали герба университета в виде трёх корон и открытой книги с девизом "Бог - моё просвещение.", провозглашённого неоднократно свысока.

Другой американский ученый, Джиллиан Чемберлен, была моим единственным спутником в библиотеке вечером в эту пятницу. Классицист, которая преподавала в Брин-Мор, Джиллиан проводила время, изучая обрывки папируса зажатого листами стекла. Я промчалась мимо нее, пытаясь избегать зрительного контакта, но скрип старого пола выдал меня.

По моей коже побежали мурашки, как бывало всегда, когда другая ведьма смотрела на меня.

- Диана? - позвала она из темноты. Я подавила вздох и остановилась.

- Привет, Джиллиан. - Необъяснимо собственническое чувство, сохранить в тайне мои рукописи, я оставалась на столько дальше от ведьмы, на сколько это возможно, и изогнулась так, чтобы она их не заметила.

-Что ты делаешь на Мабон? - Джиллиан всегда останавливается у моего стола, чтобы попросить провести время с моими "сестрами", когда я в городе. С Викканских праздников осеннего равноденствия, всего несколько дней спустя, она удваивает свои усилия, чтобы привести меня в оксфордский ковен.

- Работаю, - быстро сказал я.

-Знаешь, здесь действительно много очень хороших ведьм, - сказала Джиллиан с неодобрением. - Ты должна присоединиться к нам в понедельник.

- Спасибо. Я подумаю об этом, - сказала я, уже двигаясь в направлении Селден Энд, крылу семнадцатого века, расположенному под прямым углом к главному зданию графа Хамфри. - Я работаю над собранием бумаг, так что не рассчитывай на это.
Моя тётя Сара всегда предупреждала меня о том, что одна ведьма не может солгать другой, но это не остановило меня от попытки.

Джиллиан издала сочувствующий вздох, но ее глаза следили за мной.

Вернувшись на мое привычное место, расположенное напротив арочного окна, я поборола искушение сбросить рукописи на стол и вытереть руки. Вместо этого, учитывая их возраст, я аккуратно опустила стопку.

Рукопись, лежащая на вершине стопки, плавно передвинулась, привлекая внимание. На ее корешке был золотой герб принадлежащий Элиасу Эшмолу, коллекционеру книг и алхимику семнадцатого века, чьи книги и документы, перешли в Бодлианскую библиотеку от Эшмоловского музея в девятнадцатом веке, вместе с номером 782. Я протянула руку, касаясь коричневой кожи.

Мягкий электрический удар заставил меня убрать свои пальцы быстро, но недостаточно быстро. Покалывание начало подниматься по моим рукам, покрывая мою кожу мелкими мурашками, а затем распространилось на мои плечи, напрягая мышцы спины и шеи. Эти ощущения быстро отступили, но они оставили за собой чувство неудовлетворенного желания. Потрясенная своим ответом, я вышла из-за библиотечного стола.

Даже на безопасном расстоянии этот манускрипт манил меня - я возвела угрожающие стены чтобы отделить свою карьеру учёного от права по рождению быть последней ведьмой рода Бишоп. Здесь, с тяжело заработанной докторской степенью, постоянной должностью, повышением в кармане и начинающей расцветать карьерой, я бы отказалась от наследия моей семьи и создала жизнь, которая бы зависела от здравомыслия и возможностей учёного, а не от необъяснимых подозрений и заклинаний. Я была в Оксфорде чтобы завершить научно-исследовательский проект. После его завершения, мои находки будут опубликованы, подтверждены всесторонним анализом и сносками, и представлены человеческой коллегии, не оставляя места для загадок и места в моей работе для того, что может быть распознано только через шестое чувство ведьмы.

Но, хотя и невольно - я запросила алхимический манускрипт, в котором я нуждаюсь для своего исследования и который кажется обладает потусторонней силой, что невозможно игнорировать. Мои пальцы чесались чтобы открыть его и узнать больше. Пока ещё более сильный импульс удержал меня: Было ли моё любопытство интеллектуальным, связанным с моей образованностью? Или это нужно было сделать из-за моей семейной связи с колдовством?

Я глубоко вдохнула привычный воздух библиотеки и закрыла глаза, надеясь, внести ясность. Бодлианская библиотека всегда была прибежищем для меня, это место, никак не связано с Бишопами. Сложив руки на груди, я уставилась на "Эшмол 782" в сгущающихся сумерках, и размышляла, что делать.

Если бы на моем месте была моя мама, она бы знала, что делать. Многие члены семьи Бишоп были талантливыми ведьмами, но моя мама, Ребекка, была особенной. Все так говорили. Ее сверхъестественные способности проявились рано, и к тому времени, когда она была в начальной школе, с ее интуитивным пониманием заклинаний, даром предвидения и сверхъестественной способностью видеть насквозь людей, она разбиралась в магии лучше большенства опытных ведьм местного шабаша. Младшая сестра моей мамы, моя тетя Сара, была тоже умелой ведьмой, но ее таланты были более распространенные: умело готовила зелья и в совершенстве владела традиционными знаниями в колдовских заклинаниях и заговорах.

Конечно, мои товарищи-историки, ничего не знали о моей семье, но все в Мэдисоне, отдаленном городке в штате Нью-Йорк, где я с семилетнего возраста жила с Сарой, знали все о Бишопах. Мои предки переехали из штата Массачусетс после Американской революционной войны. К тому времени более века прошло с тех пор как Бриджет Бишоп была казнена в Сейлеме. Тем не менее, слухи и сплетни последовал за ними в их новый дом. После переезда в Мэдисон, Бишопы упорно трудились, чтобы продемонстрировать, насколько полезной может быть семья ведьм по соседству, для исцеления больных и предсказания погоды. Со временем наша семья достаточно глубоко пустила корни в обществе, чтобы выдержать неизбежные вспышки суеверия и человеческого страха.

Но моя мама обладала любопытством о мире, что вывело её за пределы безопасного Мэдисона. Сначала она отправилась в Гарвард, где она встретила молодого волшебника по имени Стивен Проктор. У него тоже был длинный магический род и желание испытать жизнь за пределами семейной истории в Новой Англии и влияния. Ребекка Бишоп и Стивен Проктор были очаровательной парой, американская открытость моей мамы контрастировала с более формальным и старомодным отцом. Они стали антропологами, погружаясь в иностранные культуры и верования, разделяя свою интеллектуальную страсть с глубокой преданностью друг другу. После получения должностей в местных университетах - моя мать в своей альма-матер, мой отец в Уэлсли - они ездили заграницу в научные экспедиции, а также создали дом для своей новой семьи в Кембридже.

У меня осталось всего несколько воспоминаний из детства, но каждое яркое и удивительно ясное. Во всех присутствуют родители: ощущение вельветовых локтей моего отца, наполненные ароматом лилейной долины духи моей матери, звон винных бокалов по пятницам, когда они укладывали меня в кровать и ужинали вместе при свечах. Моя мама рассказывала мне сказки на ночь, а коричневый портфель папы гремел когда он бросал его у входной двери. Эти воспоминания задели бы близкую струну у большинства людей.

Другие воспоминания о моих родителях не задели бы. Моя мать казалось никогда не стирала, но моя одежда всегда была чистой и аккуратно сложенной. Забытые бланки разрешений на экскурсию или зоопарк появлялись на моей парте, когда учитель подходил чтобы забрать их. И не имело значения в каком состоянии был рабочий кабинет отца когда я приходила для поцелуя на ночь (а он обычно выглядел как-будто там что-то взорвалось), наутро всё в нём было идеально упорядочено. В детском саду я спросила маму своей подруги Аманды почему её волнует мытье посуды с мылом и водой, когда всё что тебе нужно сделать - это сложить её в мойку, щёлкнуть пальцами и прошептать несколько слов. Миссис Шмидт рассмеялась над моим странным представлением о работе по дому, но замешательство омрачило её глаза.

В тот вечер родители сказали мне что мы должны быть осторожны в том что мы говорим о магии и с кем мы это обсуждаем. Люди превосходят нас количеством и наша сила пугает их, объясняла мне мама, а страх - самая могущественная сила на земле. Я тогда не призналась, что магия - и особенно моя мать - пугали и меня тоже.

Днём моя мать выглядела как мама любого другого ребёнка в Кембридже: слегка растрёпанная, немного неорганизованная и вечно взволнованная из-за давления дома и на работе. Её светлые волосы были модно взъерошены несмотря на то, что одежда, которую она носила как-бы застряла в 1977 - длинные волнистые юбки, брюки большого размера и рубашки, а мужские жилетки и пиджаки она подбирала в эконом магазинах вдоль и поперёк Бостона ради подражания Энни Холл. Ничто не заставило бы вас посмотреть дважды если бы вы проходили мимо неё по улице или стояли за ней в супермаркете.

В уединении нашего дома, с опущенными шторами и закрытой дверью, моя мать становилась кем-то другим. Её движения были уверенными и безошибочными, а не поспешными и беспокойными. Иногда даже казалось будто она плывёт. Когда она проходила по дому, напевая и поднимая чучела животных и книги, её лицо медленно трансформировалась во что-то красивое и сверхъестественное.

- У мамочки внутри фейерверк, - объяснял мне папа со своей широкой, снисходительной усмешкой. Но фейерверки, как я узнала, были не просто яркие и весёлые. Они были непредсказуемыми, и они могли поразить и напугать тебя, тоже.

Как-то вечером мой отец был на лекции когда моя мама решила почистить серебро и стала гипнотизировать чашу с водой, которую она поставила на обеденный стол. Как только она уставилась на гладкую поверхность, та стала покрываться дымкой, которая плела тонкие, призрачные формы. Я ахала от восторга пока они росли, наполняя комнату фантастическими существами. Вскоре они начали ползти по портьерами и цепляться за потолок. Я закричала прося маму о помощи, но она оставалась сконцентрированной на воде. Её концентрация не дрогнула пока что-то наполовину человеческое и наполовину животное не подползло близко и не ущипнуло меня за руку. Это вернуло её из мира грёз, и она взорвалась ливнем гневного красного света, который отбросил назад духов и оставил запах палёных перьев в доме. Папа заметил странный запах когда вернулся, его тревога была очевидной. Он нашёл нас жавшимися друг к другу в кровати. При виде его, мама разразилась извиняющимися слезами. Я больше никогда не чувствовала себя в безопасности в обеденной комнате.

Любое оставшееся чувство обезопасности испарилось после того, как мне исполнилось семь, когда моя мать и отец отправились в Африку и не вернулись живыми.

Я встряхнулась и сосредоточилась снова на дилемме, с которой столкнулась. Рукопись лежала на столе в библиотеке под светом настольной лампы. Ее магия пробуждала, темное и запутанное чувство внутри меня. Мои пальцы снова прикоснулись к гладкой коже. На этот раз я ощутила уже знакомое покалывание. Я смутно припоминала, что испытывала нечто подобное однажды, просматривая какие-то бумаги на столе в кабинете отца.

Решительно отвернувшись от обёрнутого в кожу тома, я занялась чем-то более рациональным: поиском списка алхимических текстов, который я составила перед отъездом из Нью-Хейвена. Он был на моём столе, скрытый среди листов бумаги, квитанций, карандашей, ручек, и библиотечных карт, аккуратно сложенных по коллекциям и по номерам, присвоенным каждому тексту библиотечным клерком при поступлении в Бодлеан. С момента прибытия несколько недель назад, я работала по списку методично. Читаем скопированное описание из каталога для "Эшмол 782": "Антропология, или рассуждения, содержащие краткое описание Человека в двух частях: Анатомической и Психологической." Как и в большинстве работ, которые я изучала, название ничего не говорило о содержании.

Мои пальцы могли бы рассказать мне о книге даже не открывая обложку. Тетя Сара всегда использовала пальцы, чтобы выяснить, что было в песме, прежде чем открыть его, в случае, если в конверте счета, а она не хочет платить. Таким образом, она могла бы оправдаться незнанием, когда оказалось бы, что она задолжала деньги за электроэнергию.

Позолоченые цифры на переплете мерцали.

Я села и просчитала варианты.

Не обращать внимания на магию, открыть рукопись, и попытаться прочитать ее как обычный ученый?

Или оттолкнуть в сторону заколдованую рукопись и уйти?

Сара бы фыркнула от восторга если бы узнала о моём затруднении. Она всегда считала мои усилия держать магию на расстоянии вытянутой руки тщетными. Но я так поступала с похорон моих родителей. Среди гостей были ведьмы, которые тщательно исследовали меня на наличие признаков того, что кровь Бишопов и Прокторов течёт в моих венах, всё время ободряюще похлопывая меня и предрекая, что это только вопрос времени когда я займу место своей матери в местном ковене. Некоторые перешёптывались о сомнительности целесообразности решения моих родителей вступить в брак.

- Слишком много силы, - бормотали они, когда думали что я не слышу. - Они не могли не привлечь к себе внимание, даже без изучения древней церемониальной религии.

Этого было достаточно чтобы заставить меня винить в смерти родителей сверхъестественные силы, которыми они обладали, и искать другой жизни. Повернувшись спиной ко всему имеющему отношение к магии, я похоронила себя в человеческом барахле подростка - лошадях и мальчиках, и любовных романах - и постаралась скрыться среди обычных жителей города. В период полового созревания у меня были проблемы с депрессией и беспокойством. Как заверил добрый человеческий доктор мою тётю - это было очень нормально.

Сара не сказала ему о голосах, о моей привычке поднимать трубку телефона за минуту до того как он зазвонит, или что ей приходилось накладывать чары на окна и двери в полнолуние чтобы удержать меня от блуждания по лесу пока я сплю. Она тоже не упомянула что когда я злилась стулья в доме перестраивались сами собой в неустойчивую пирамиду, которая падала на пол как только моё настроение улучшалось.

Когда мне исполнилось тринадцать, моя тётя решила что пора направить часть моей силы на изучение основ колдовства. Зажигание свеч парой слов, сказанных шёпотом, или скрывание прыщей с помощью проверенного временем зелья - то были привычные первые шаги подростковой ведьмы. Но я была не в состоянии осилить даже самое простое заклинание, сжигая каждое зелье, которому учила тётя, и упорно отказывалась проходить её тесты, чтобы понять точно ли я унаследовала от матери второе зрение сверхъестественного.

Голоса, огни и другие неожиданные вспышки уменьшились как только успокоились мои гормоны, но моё нежелание обучаться фамильному делу осталось. Это заставило мою тёте беспокоиться что в доме живёт нетренированная ведьма, и с некоторым облегчением Сара отправила меня в колледж в Мэне. За исключением магии, это была типичная история взросления.

Мой интеллект был тем, что заставило меня уехать из Мэдисона. Он всегда был не по годам развит, позволяя мне говорить и читать раньше других детей моего возраста. С помощью поразительной фотографической памяти - которая сделала для меня лёгким запоминание учебников и извергание запрашиваемой информации на тестах - учёба была определена как место, где магическое наследие моей семьи не имело значения. Я бы пропустила мои последние годы в старшей школе и пошла бы в колледж в шестнадцать.

Там я впервые попробовала выкроить для себя место в театральном кружке, моё воображение тянулось к зрителям и костюмам - а разум был полностью очарован словами драматурга, которые могли вызвать к жизни другие места и времена. Мои первые несколько спектаклей объявлены моими профессорами выдающимся примером того как хорошая актёрская игра может превратить обычно студента колледжа в кого-то ещё. Первый признак того, что эти метаморфозы скорее всего не были признаком театрального таланта, появился когда я играла Офелию в Гамлете. Как только я была выбрана на эту роль, мои волосы начали расти с неестественное скоростью, спадая от плеч до талии. Я часами сидела на берегу озера колледжа, к блестящей поверхности которого меня неудержимо тянуло, а мои новые волосы развивались вокруг меня. Мальчик, играющий Гамлета, был захвачен иллюзией, и у нас был страстный, опасно изменчивый роман. Я медленно растворялась в безумии Офелии, беря остальное от актёров.

Результатом наверняка было захватывающее представление, но каждая новая роль приносила новые проблемы. На втором курсе ситуация стала невыносимой, когда я была выбрана на роль Анабеллы в пьесе Джона Форда "Как жаль что она блудница". Как и героиня, я привлекла вереницу преданных поклонников - и не все они были людьми - которые следовали за мной по всему городку. Когда они отказались оставить меня в покое после того как упал финальный занавес, стало ясно тем, что освободилось, нельзя было управлять. Я не знала каким образом магия вкралась в мою актёрскую игру да и не хотела выяснять. Я коротко подстриглась. Я отказалась от струящихся юбок и слоистых кофт в пользу чёрных водолазок, брюк цвета хаки и мокасин, которые носили серьёзные амбициозные студенты перед поступлением на юридический. Излишки моей энергии пошли на лёгкую атлетику.

Покинув театральный кружок, я попробовала ещё несколько специализаций, в поисках области, которая никогда не вызовет и квадратного дюйма магии. Мне не хватало точности и терпения для математики, и мои усилия в биологии потерпели бедствие из-за проваленной викторины и незаконченных лабораторных работ.

В конце второго курса регистратор потребовал, чтобы я выбрала специализацию или уклон пятого года в колледже. Летняя программа обучения в Англии предоставила мне возможность ещё больше отдалиться от сущности Бишопов. Я влюбилась в Оксфорд, приглушённый свет его утренних улиц. Мои курсы истории были усеяны деяниями королей и королев, и только голоса в моей голове были теми, кто шептал из книг, написанных в шестнадцатом и семнадцатом столетиях. Это было полностью по вине великой литературы. А лучше всего было то, что никто не знал меня в этом университетском городе. И даже если тем летом в городе были ведьмы, то они держались достаточно далеко. Вернувшись домой, я объявила историю своей специализацией, прошла все необходимые курсы в рекордное время и выпустилась с отличием прежде чем мне исполнилось двадцать.

Когда я решила писать докторскую, Оксфорд был моим первым выбором среди возможных программ. Моей специализацией была история науки, и моё исследование было сфокусировано на периоде, когда наука вытесняла магию - век когда астрология и охота на ведьм уступили Ньютону и законам вселенной. Поиск рационального порядка в природе, а не сверхъестественное, отражалось в моих собственных усилиях держаться подальше от того, что было скрыто. Линии, которые я уже рисовала между тем куда стремился мой разум и тем, что было в моей крови, стали более отчётливыми.

Моя тётя Сара фыркнула когда услышала о моём решении специализироваться на химии семнадцатого столетия. Её ярко-рыжие волосы были внешним признаком её вспыльчивости и острого языка. Она была прямолинейное и сугубо деловой ведьмой, господствовавшей в комнате только войдя в неё. Как опору сообщества Мэдисон, Сару часто приглашали для улаживания вещей в период кризиса, большого или маленького, в городе. Мы были в гораздо более выгодных условиях теперь, когда я не была предметом для её ежедневной порции наблюдений за человеческими слабостями и изменчивостью.

Хоть нас разделяли сотни миль, Сара подумала, что мои последние попытки избежать магии были смешны - и сказала мне об этом:
- Мы привыкли называть это алхимией, - сказала она. - И в ней ​​очень много магии.

- А вот и нет, - возразила я горячо. Весь смысл моей работы был в том, чтобы показать, что на самом деле это было научное стремление. - Алхимия говорит нам о росте экспериментов, а не поиске волшебного эликсира, который превращает свинец в золото и делает человека бессмертным.

- Ну, если ты так говоришь, - сказала Сара с сомнением. - Но это очень странный выбор предмета, если ты хочешь сойти за человека.

После получения степени, я боролась за место на факультете Йеля, единственном место, которое было более английским чем Англия. Коллеги предупреждали, что у меня мало шансов получить эту должность. Я опубликовала 2 книги, выиграла кучу призов и получила несколько исследовательских грантов. Затем получила должность и доказала всем, что они ошибались.

Важнее было то, что моя жизнь теперь принадлежала только мне. Никто в моём отделе, даже историки ранней Америки, не связывали мою фамилию с той первой женщиной в Салеме, казнённой в 1692 году за колдовство.Чтобы сохранить мою с трудом полученную автономию, я продолжала держать подальше от своей жизни любой намёк на магию или колдовство. Хотя конечно были исключения. Типа как когда я призвала одно из заклинаний Сары, когда стиральная машина не переставала заполняться водой и угрожала затопить мою маленькую квартиру на Вустерской площади. Никто не идеален.

Теперь, принимая во внимание текущие происшествия, я затаив дыхание, схватила манускрипт обеими руками и поместила в одну из клиновидных рам, предусмотренных библиотекой для защиты редких книг. Я приняла решение: вести себя как серьёзный учёный и обращаться с "Эшмол 782" как с обычной рукописью. Я бы проигнорировала жжение в кончиках пальцев, странный запах книги и простое описание содержания. Тогда я бы решила - с профессиональной беспристрастностью - достаточно ли он многообещающий чтобы взглянуть поподробнее. Всё же, мои пальцы задрожали когда я ослабила небольшие латунные застёжки.

Манускрипт испустил тихий вздох.

Оглянувшись, я убедилась, что в комнате по-прежнему пусто. Единственным другим звуком было громкое тикание часов в читальном зале.

Решив не для записи "Книга вздохнула", я повернулась к моему ноутбуку и открыла новый файл. Знакомое задание - я это делала раньше сотни, если не тысячи, раз - успокаивало как и аккуратные галочки в моём списке. Я напечатала название манускрипта и номер и скопировала название из описания в каталоге. Я посмотрела на размер и переплёт - оба детально описаны.

Единственное,что осталось,это открыть рукопись.

Было тяжело поднять переплёт, несмотря на ослабленные застёжки, как если бы он прилип к страницам. Я выругалась про себя и на мгновение положила ладонь плашмя на кожу.

Первая страница была из грубой бумаги. На втором листе, который был пергаментным, были написаны слова "Антропология, или рассуждения, содержащие краткое описание человека", почерком автора "Эшмола". Аккуратные круглые завитки были почти также мне знакомы как и мой почерк. Вторая часть заглавия - "в двух частях: Анатомической и Психологической" - была написана более поздней рукой, карандашом. Почерк был знаком тоже, но я не могла вспомнить. Прикосновение к написанному могло дать мне какой-нибудь ключ, но это было против библиотечных правил и документация информации, которую могли бы собрать мои пальцы, была бы невозможной. Вместо этого я сделала запись в компьютерном файле об использовании чернил и карандаша двумя разными руками, и возможных дат надписей.

Как только я перевернула страницу, почувствовала что пергамент ненормально тяжёлый и он выдал себя в качестве источника странного запаха манускрипта. Он был не просто древним. Было что-то большее - сочетание затхлости и мускуса, которому не было названия. И я заметила что три листа были аккуратно вырезаны из стяжки.

Ну вот, наконец-то что-то лёгкое для описания. Мои пальцы запорхали над клавиатурой: "По крайней мере три листа бумаги удалены, по линейке или бритвой." Я всматривалась в углубление сердцевины манускрипта, но не могла сказать пропали ли ещё страницы. Чем ближе пергамент к моему носу, тем больше сила манускрипта и странный запах отвлекали меня.

Я обратила своё внимание на иллюстрацию, которая была вставлена перед промежутком, где должны были находиться пропавшие страницы. На ней была изображена крошечная девочка, плавающая в прозрачной стеклянной ёмкости.Малышка держала серебряную розу в одной руке и золотую в другой. На её ногах были крошечные крылья, а капли красной жидкости лились на длинные чёрные волосы крохи. Под рисунком была метка, написанная жирными чёрными чернилами, указывающая что это было изображение философского ребёнка - аллегорическое изображение решающего шага в создании философского камня, химической субстанции, которая обещала сделать своего владельца здоровым, богатым и мудрым. Цвета были яркими и хорошо сохранившимися. Художникам приходилось смешивать измельчённые драгоценные камни с красками для получения таких мощных цветов.

Но художник, для всех его талант очевиден, сделал неправильные детали. Стеклянный сосуд предполагает быть направленным вверх, а не вниз. Ребёнок должен был быть наполовину чёрным и наполовину белым, чтобы показать что он гермафродит. У него должны были быть мужские гениталии и женские груди - по крайней мере, две головы.

Алхимический образ был аллегорическим и, как известно, хитрым. Вот почему я изучала их, ища образцы, которые бы открыли систематический, логический подход к химической трансформации во времена до периодической таблицы элементов. Изображения луны почти всегда представляли серебро, например, в то время как изображения солнца относились к золоту. Когда их объединяли химически, процесс был представлен в виде свадьбы. Со временем картинки были заменены словами. Эти слова, в свою очередь, стали грамматикой химии.

Но этот манускрипт решил испытать мою веру в логику алхимиков. В каждой иллюстрации существовал по крайней мере один существенный изъян, и не было никакого сопровождающего текста чтобы помочь разобраться.

Я искала что-то - что угодно - что согласовалось бы с моим знанием алхимии. В смягчающемся свете появились слабые следы почерка на одной из страниц. Я наклонила настольную лампу так, чтобы она светила ярче.

Но там ничего не было.

Я медленно перевернула страницу как если бы она была хрупким листом.

Слова переливались и перемещались по её поверхности - сотни слов - невидимые до тех пор пока угол освещения и зрительный ракурс не совпадут. Я подавила крик удивления.

"Эшмол 782" был палимпсестом - манускриптом без манускрипта. Когда пергамент был редким, книжники тщательно вымывали чернила из старых книг и потом писали новый текст на чистых страницах. Со временем, бывшая письменность снова появлялась внизу как текстовый призрак, различимая с помощью ультрафиолетового света, который может видеть сквозь чернильные пятна и вернуть к жизни исчезнувший текст.

Всё же ультрафиолет не был достаточно силён чтобы выявить эти следы. Это был не обычный палимпсест. Написанное не было смыто - оно было скрыто своего рода заклинанием. Но зачем кому-либо брать на себя труд по завораживанию текста в алхимической книге? Даже у экспертов были проблемы в расшифровке неясного языка и причудливых образов, которыми пользовались авторы.

Перетащив своё внимание с расплывчатых букв, которые двигались слишком быстро чтобы я могла их прочитать, я сосредоточилась написании краткого обзора содержания манускрипта. "Сбивает с толку", набрала я. "Текстовые подписи с пятнадцатого по семнадцатый век, изображения в основном пятнадцатого века. Источники изображения возможно старше? Смесь бумаги и пергамента. Цветные и чёрные чернила необычайно высокого качества. Иллюстрации хорошо выполнены, но детали неверны, отсутствуют. Изображают создание философского камня, алхимическое рождение/создание, смерть, воскресение и преобразование. Запутанная копия более раннего манускрипта? Странная книга, полная аномалий."

Мои пальцы заколебались над клавишами.

Учёные делают одну из двух вещей когда обнаруживают информацию, идущую вразрез с тем, что они уже знают. Либо они отметают её в сторону дабы не ставить взлелеянную теорию под вопрос, либо сосредотачиваются на этом с лазероподобной интенсивностью и пытаются добрать до дна загадки. Если бы это книга не была под заклятием, я возможно соблазнилась бы сделать последнее. Но так как она была заколдована, я была очень склонна сделать первое.

И когда сомневаются,ученые обычно откладывают принятие решения.

Я напечатала противоречивую последнюю строку: "Требуется больше времени? Возможно запросить позже?"

Затаив дыхание, я застегнула крышку с лёгким усилием. Токи магии всё ещё струились сквозь манускрипт, особенно ожесточённо вокруг застёжек.

Успокоившись, когда он был закрыт, я смотрела на "Эшмол 782" еще несколько мгновений. Так хотелось снова коснуться коричневой кожи. Но на этот раз я сопротивлялась, так же как я сопротивлялась относительно надписей и иллюстраций, чтобы узнать больше, чем обычный человек - историк может законно утверждать, что знал.

Тетя Сара всегда говорила мне, что магия - это дар. Если это так, то магия была невидемыми ниточками, которые связывали меня со всеми ведьмами рода Бишоп, которые жили раньше. Но была цена, которую приходилось платить за использование этой унаследованной магической силы и для работы заклинаний и чар, которые составляют ведьмы, тщательно охраняя ремесло. Открыв "Эшмол 782", я бы повредила стену, которая отделяла мою магию от моей образованности. Но возвращаясь опять на правильную сторону, я была более решительной, чем когда-либо, чтобы там оставаться.

Я собрала свой компьютер и записи, взяла стопку рукописей, осторожно положив "Эшмол 782" на дно. К счастью, Джиллиан не было за столом, хотя ее бумаги все еще разбросаны вокруг. Она должно быть планирует работать до поздна, и пошла за чашечкой кофе.

- Закончила? - спросил Шон, когда я подошлак к регистрационному столу.

-Не совсем.Я хотела бы заказать три на понедельник.

-И четвертую?

-Я закончила с ней, -я толкнула рукопись к нему. -Можешь отправить ее на стеллаж.

Шон положил его на верх стопки, которую он уже собрался возвращать. Он прошел со мной лестничный пролет, попрощался и исчез за вращающейся дверью. Конвейер, что немедленно отправит "Эшмол 782" обратно в недра библиотеки звякнул в действии.

Я едва не повернулась, чтобы остановить его, но позволила ему уйти.

Моя рука не поднялась, чтобы подтолкнуть дверь на первом этаже, когда воздух вокруг меня сузился, как если бы библиотека сжимала меня крепко. Воздух замерцал на доли секунды, так же, как страницы рукописи мерцали на столе Шона, заставляя меня невольно дрожать, а крошечные волоски на моих руках - вставать дыбом.

Что-то случилось. Что-то волшебное.

Мое лицо снова повернулось к герцогу Хамфри, и я уже хотела вернуться.

"Это ничего", - подумал я и решительно вышла из библиотеки.

"Ты уверена?" - прошептал долго игнорированый голос.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/39442/145663

Переводчики: Eva_tj, karisha94, VeronicaKlubnica, Lina_Belskaya