Готовый перевод FACIM Outreach / Вопросник Фонда КЧ: №21: Вопрос о смысле и назначении искусства.

Вопрос №21: Если искусство может быть рассмотрено как форма особых взаимоотношений, которые художник создает в замещение Божьей Любви, считать ли формы искусств зовом о любви? И как эти формы отличаются от выраженных через "ченнелинг" форм, как, например, музыка Моцарта? Можем ли мы сказать, что искусство, возникшее посредством "ченнелинга", больше является выражением любви, а не просьбой о ней? И как мы можем "оправдать" человеческое разделение между великим и посредственным искусством на том уровне, который мы переживаем здесь, в материальном мире?

Ответ: Во-первых, мы не можем судить является ли конкретная работа конкретного художника замещением Божьей Любви — проявлением особых взаимоотношений. Только художник мог бы различить это. Обычно мы не можем сказать, исходя из формы, пришло ли это из неправильного мышления эго или из здравомыслия Святого Духа. Если источником определенного произведения искусства становится отражение Божьей Любви, то, да, это выражение любви. Нашей ошибкой тогда было бы благоговеть перед произведением вместо того, чтобы определить содержание, стоящее за формой.

Все отношения особой любви суть защиты против иссушающей наши разумы боли, которая проистекает из вины, всеми нами ощущаемой из-за отвергнутой Любви Божьей — в пользу нашего обособленного существования. Следуя наставлениям эго, наше внимание перенаправляется от исконной вины к определенным лицам, веществам или действиям, которые могли бы заглушить боль и заполнить одиночество в наших разума. В сущности, наши отношения особой любви говорят Богу, что нам не нужна Его Любовь и что мы вполне способны заполнить пустоту и испытываем завершение и ценность через отношения в мире. Такое содержание стоит за формой всех отношений особой любви. Хорошие чувства, которые возникают из таких взаимоотношений, скрывают ненависть, являющуюся их основой.

В то же время, в другой части нашего разума мы очень желаем, чтобы нам сказали, что это все было лишь глупой ошибкой, что нас простили и, следовательно, в нашей вине и защите против нее больше нет потребности. Это "призыв", который остается в наших разумах, разделенных между этими двумя позициями, или способами мышления.

Любая форма может быть использована Святым Духом, чтобы напомнить нам правду о нас самих. В этом смылсе, одна форма не более и не менее вдохновляющая, чем другая. Другими словами, когда мы поверили, что разделение произошло и мы — тела в этом мире, мир и наши тела рассматриваются в качестве нейтральных. Таким образом, ничто в этом мире в принципе не может стать средством, которое вело бы нас за грань мира или, напротив, глубже в него, в зависимости от того, выбираем ли мы своим учителем эго или Святого Духа. Мы можем быть очарованы статуей Давида Микеланджело и при этом внимать напоминаниям о нашем совершенстве и единстве с Богом. Но такое же переживание может случиться, когда мы смотрим на больное дерево в нашем дворе. Когда мы становимся зависимы от конкретной формы, чтобы испытать "духовный" опыт, тогда мы попадаемся в отношения особой любви.

Наконец, нет ничего плохого в том, чтобы иметь предпочтения в этом мире, при условии, что мы не относимся к ним серьезно. Можно сказать, что одно произведение искусства лучше, чем другое, так же, как можно сказать, что определенная музыкальная композиция лучше, чем другая, один метод воспитания лучше, чем другой, один метод медицинского лечения лучше, чем другой, — на основе тех критериев, которые мы устанавливаем в этих областях. С точки зрения Курса зрения, все они в равной степени иллюзорны. Тем не менее, это естественно — оценивать вещи в каком-то объективном смысле в мире. Урок, однако, в том, чтобы не принимать никакие выводы о вещах в мире всерьез: мы должны делать это с мягкой улыбкой где-то в наших разумах, потому что знаем, что все это вымышленно.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/42031/162056

Переводчики: ngayduk