Сожалеем, но текст оригинала доступен только зарегистрированным пользователям. |
Когда я вышел на улицу, уже начинало светать. Было достаточно холодно, но я, слава богу, не ощущал этого, потому что сильно вспотел.
Я не знал, куда мне идти. Не хотелось идти в другой отель и тратить все деньги сестры. Поэтому, подумав, я пошел к Лексингтону и сел на поезд до Центрального Вокзала. Мои вещи были там, и я решил поспать в зале ожидания, там, где все эти дурацкие скамейки. Так я и поступил. Поначалу было совсем неплохо, потому что людей вокруг было мало и можно было закинуть свои ноги на скамью. Но мне не очень охота рассказывать вам об этом. Это далеко не самое прекрасное состояние. Даже не пробуйте так делать. Уверяю, это расстроит вас!
Я проспал лишь до девяти часов, потому что потом толпы людей стали входить в зал ожидания и мне пришлось снять ноги со скамьи. А я совершенно не могу спать, держа их на полу. Поэтому я сел. Голова все еще болела, даже сильнее, чем раньше. Никогда я не был так подавлен.
Не хотелось этого делать, но я начал думать о старом мистере Антолини, и мне стало интересно, что же он скажет своей жене, миссис Антолини, когда она заметит мое отсутствие. Но меня это не слишком беспокоило, я знал, что мой бывший учитель очень хитер и найдет, что ей сказать. Он мог бы сказать, что я ушел домой, или что-нибудь в этом роде. Это меня не особо волновало. Вот из-за чего я по-настоящему переживал, так это из-за того, что когда я проснулся, он сидел рядом и гладил меня по голове. Знаете, я подумал (может быть, зря), что он собирался пристать ко мне. Но вдруг он просто любит гладить ребят по голове, когда они спят. То есть, могли бы вы сказать наверняка? Думаю, что нет… Я даже подумал о том, что неплохо было бы взять чемоданы и вернуться к Антолини. Ведь, даже несмотря на свои странности, он отнесся ко мне как нельзя хорошо. Он даже совсем не рассердился, когда я позвонил ему среди ночи и сказал – приезжай хоть сейчас, если тебе это нужно. И как он старался давать мне советы насчет этого образа мысли, и как он один из всех не побоялся подойти к Джеймсу Каслу, тому мертвому парню, о котором я вам рассказывал. Я думал обо всем этом. И чем больше я об этом думал, тем большая депрессия нападала на меня. Может, он на самом деле погладил меня по голове просто так? С каждой секундой это все больше удручало меня. Тут еще совсем некстати у меня начали сильно чесаться глаза. Глазницы зудели, и что-то жгло в них от сильного недосыпа. А еще я подхватил насморк, но носовых платков рядом, как назло, не было. Они лежали в чемодане, но у меня не было особого желания доставать этот ящик и сморкаться у всех на виду.
Рядом со мной на скамейке лежал журнал. Я решил почитать, надеясь, что это отвлечет меня от мыслей о мистере Антолини и куче других вещей. Но этот проклятый заголовок в журнале заставил меня чувствовать себя еще более паршиво. Там было что-то о гормонах. Писалось о том, как ты должен выглядеть, если они у тебя в порядке. Мое состояние было совершенно противоположным написанному. Я выглядел в точности, как тот тип из статьи, у него абсолютно все гормоны были не в порядке. Это стало поводом заволноваться. Потом я прочитал о том, как распознать, есть ли у тебя рак. Писалось, что если ранки у тебя во рту долго не заживают, то, скорее всего, ты болен. У меня во рту не заживала ранка вот уже две недели! Так что я подумал, что у меня рак. Ничего себе, веселенький журнальчик! Наконец, закончив читать, я вышел прогуляться. В голову лезли только мысли о том, как я скоро умру в мучениях из-за этой страшной болезни. Я правда так думал. И это не делало меня счастливее, определенно нет.
Похоже, собирался дождь. Но наплевать, я все равно гулял. Захотелось позавтракать где-нибудь. Голод не особо мучал меня, но я подумал, что было бы неплохо съесть чего-нибудь. Что-то с витаминами. Так что я пошел на юг, где было множество недорогих ресторанов. Не хотелось в этот раз спускать много денег.
На своем пути я заметил двух парней, вытаскивавших новогоднюю ель из грузовика. Один из них твердил другому: «Держи выше, черт тебя побери! Держи выше!». Это несомненно был отличный способ поговорить о Рождественском дереве. Мне стало очень смешно, и я не смог удержаться от смеха. Это было худшим из того, что я мог сделать, потому что меня чуть не вырвало. Я уже почувствовал это близко к моему горлу, но внезапно все прошло. Не знаю, почему. Вроде бы я не ел ничего тухлого, да и желудок у меня никогда не был особенно нежным. В любом случае, это случилось, и в голову пришла мысль, что мне станет лучше, если я что-нибудь съем. Итак, я пошел в одно из этих недорогих кафе и заказал кофе с пончиком. Правда, я так и не смог съесть его. Даже проглотить не смог. Вот такие вот дела: когда ты чем-то обеспокоен, очень трудно глотать. Официант, однако, отнесся к этому весьма хорошо. Он забрал пончик назад, даже в итоге не выставив за него счета. Так что я просто выпил свой кофе, встал и пошел по Пятой авеню.
На дворе был понедельник, и в преддверии рождества все магазины были открыты. Так что мне было вполне неплохо идти по пятой авеню. Даже как-то по-рождественски. Все эти Санта-Клаусы стояли у входов и звенели своими колокольчиками, девочки из армии освобождения, единственные не носившие этих костюмов, тоже звенели ими. Я, конечно, продолжал поиски тех двух монахинь, которых встретил за завтраком вчера, но нигде их не увидел. В принципе, я даже и не надеялся их увидеть, потому что они сказали, что собираются отправиться работать учительницами в Нью-Йорк. Но я все равно не терял надежду встретить их снова.
Вокруг царил дух Рождества. Миллионы детей с их мамочками выходили из автобусов в центре города и то появлялись на порогах различных магазинов, то исчезали внутри. Я бы хотел, чтобы Фиби была рядом сейчас. Она уже не такая маленькая, чтобы безумными глазами таращиться на витрины с игрушками, но она все еще любила повалять дурака и поглазеть на прохожих. На прошлое Рождество я взял ее с собой в магазины. У нас была тогда уйма времени в запасе. Кажется, это было в универсальном магазине. Мы пошли в обувную лавку и сказали продавцу, что Фиби хочет примерить эти высокие горные ботинки, ну которые зашнуровываются на миллион дырочек. Мы свели с ума беднягу-продавца. Фиби померила около двадцати пар, и каждый раз парень должен был зашнуровывать эти проклятые ботинки. В итоге, чтобы еще больше подзадорить продавца, мы купили пару домашних туфель и заказали их на дом. Продавец оказался хорошим малым. Я думаю, он заподозрил, что мы балуемся, потому что Фиби все время смеялась как сумасшедшая.
Я шел по пятой авеню все дальше и дальше, шел без галстука. И тут со мной произошла неприятная штука. Каждый раз, доходя до конца квартала, я думал, что никак не смогу перейти на другую сторону этой проклятой улицы. Мне казалось, что я просто буду падать, вниз и вниз и никто больше никогда меня не увидит. Это реально меня испугало. Вы даже не представляете, как. Я жутко вспотел: моя рубашка и то, что было под ней, промокли насквозь. Но затем я стал делать кое-что. Каждый раз, когда я доходил до угла, я начинал разговаривать с моим братом Алли. Говорю ему: «Алли, не дай мне пропасть. Алли, не дай мне пропасть. Пожалуйста, Алли.» И когда я достигал противоположной стороны целым и не исчезнувшим, я благодарил его. И так было на каждом углу. Я продолжал идти, боясь остановиться. По-моему, не помню точно, я не останавливался до самой шестидесятой улицы, которая мимо зоопарка. Наконец, я сел на лавку. Я не мог справиться со своим дыханием и все еще был чертовски потным. Сидел там, кажется, около часа. В итоге, вот, что я решил сделать. Я решил уйти навсегда. Я решил никогда не возвращаться домой и не поступать в новую школу. Хотелось только напоследок увидеть сестрёнку Фиби, попрощаться с ней, отдать ей одолженные деньги и направиться на запад. Я надеялся добраться до Голландского Тоннеля и оттуда на попутных автомобилях добраться туда, где всегда солнечно и где можно было бы раздобыть работёнку. Я предположил, что смог бы устроиться на заправочную станцию, наполняя машины людей бензином или газом. Да какая вообще разница, какую работу получу? Просто там люди не знали бы, какой я негодяй, а я бы не знал их. И вот что я решил: притворюсь глухонемым. В таком случае мне не надо будет ни с кем вести глупых, ненужных разговоров. Если кто-то захочет что-нибудь мне сказать, он должен будет написать это на бумажке и показать мне. Но в конце концов всем это надоест и я буду свободен от разговоров до конца своих дней. Все сочтут меня за глухонемого дурачка и оставят в покое. Я бы заправлял эти дурацкие машины, они бы платили мне жалование, и на вырученные деньги я бы построил себе небольшой домик и жил бы там до конца жизни. Я бы построил этот дом рядом с лесом, но точно не в нем самом. Люблю, когда солнце всегда освещает меня. Буду много готовить и в итоге женюсь на девушке, которая тоже будет глухонемой. Она бы жила со мной в моей хижине, и если бы она хотела что-то мне сообщить, то писала бы это на проклятой бумажке, как и все остальные. Если у нас будут дети, мы их где-нибудь спрячем, купим кучу книг и будем самостоятельно учить их читать и писать.
Я прямо завелся от всех этих мыслей, честное слово. Я знал, что притворяться глухонемым – глупая затея, но все равно она мне нравилась. И я на самом деле решил отправиться на запад. Последнее, что мне хотелось сделать здесь – это попрощаться с сестренкой Фиби. Я вскочил с места и понесся через улицу как псих, – меня даже чуть не сбила машина, – добежал до канцелярского магазина и купил блокнот и карандаш. Я решил написать ей записку, в которой говорилось бы о месте нашей встречи, где я отдал бы ей одолженные деньги. Затем отнесу эту записку в школу и попрошу кого-нибудь из канцелярии передать ее Фиби. Но пока что я засунул блокнот и карандаш в карман и как можно быстрее пошел к школе – я был слишком взволнован, чтобы писать записку прямо на месте. Я шел быстро, потому что хотел отдать ее до того, как Фиби уйдет домой на ланч. Времени оставалось совсем немного, нужно было торопиться.
Я знал, где находится ее школа, потому что сам туда ходил, когда был маленьким. Когда я вошел во двор, то почувствовал себя очень странно. Я не был уверен, что помню, что тут и как, но на самом деле я все помнил. Все осталось в таком же виде, как при мне. Тот же большой гимнастический зал внизу, в котором было темновато, те же проволочные сетки от мячей на фонарях. На полу были те же самые белые круги для игр и прочего. Те же самые старые баскетбольные кольца без сеток. Просто доска с прикрепленным к ней «обручем».
Вокруг не было вообще никого, наверное потому что шли занятия и большая перемена еще не началась. Единственный, кого я увидел – один маленький мальчик – цветной паренек, направляющийся в уборную. Он был одним из тех, у кого из кармана торчал деревянный номерок – доказательство того, что ему на самом деле разрешили выйти из класса.
Я все еще был потный, но уже не так сильно, как раньше. Подойдя по ступенькам, я сел на первой и достал карандаш с блокнотом, которые купил. Лестница имела все тот же странный запах, как и раньше – как будто на нее кто-то помочился. Школьные лестницы всегда так противно пахнут. В общем, я здесь сел и написал следующее:
Дорогая Фиби,
Я не могу ждать до среды или дольше, поэтому сегодня же вечером начну пробираться на запад. Встретимся в музее искусств у входа в четверть первого, и я верну тебе твои рождественские деньги. Я потратил совсем немного.
С любовью, Холден
Школа была практически рядом с музеем, Фиби все равно надо было идти мимо после ланча, так что я точно знал, что она меня встретит.
Я направился вверх по лестнице, в канцелярию директора, чтобы передать кому-нибудь записку с просьбой доставить ее прямиком в руки Фиби. Пришлось сложить листок десять раз, чтобы никто не смог прочитать, что внутри. В этой чертовой школе никому нельзя доверять. Но я знал, что записку от брата ей точно передадут.
Пока я поднимался по лестнице меня опять начало мутить, но все обошлось. Я присел на секунду, и после этого мне стало получше. Но тут я увидел одну вещь, которая меня просто взбесила. Кто-то написал на стене непристойности. Меня это очень разозлило, правда. Я подумал о том, как Фиби и другие малыши увидят это и начнут спрашивать, что это такое. И наконец какой-нибудь хулиган начнет им объяснять значение этих слов, и они расстроятся на несколько дней. Я готов был убить того, кто это написал. Я представил, как какой-то маленький извращенец пробрался в школу по нужде или еще зачем-то поздно ночью и накарябал эти слова на стене. Я рисовал в своей голове картину того, как я ловлю его и бью головой о каменную лестницу, пока он не останется там, окровавленный и мертвый. Но я знал, что у меня не хватит на это смелости. Если честно, я просто боялся стереть эту надпись со стены: а вдруг какой-нибудь учитель, проходя мимо, заметит меня, стирающего, и подумает, что я сам написал это. Но все-таки я осмелился стереть ненавистную запись и направился прямиком к кабинету директора.
Директора вроде как не было на месте, но вместо него за машинкой сидела женщина, которой было лет сто. Я сказал ей, что являюсь братом Фиби Колфилд из четвертого «Б» и попросил передать ей записку. Я сказал, что это очень важно, потому что мама не здорова и не приготовила завтрака для Фиби и что я должен встретить ее, чтобы накормить в закусочной. Женщина оказалась весьма милой, приняла записку и позвонила какой-то другой леди, из другого офиса. Скоро та пришла, чтобы отдать записку Фиби. Потом мы с этой столетней старушкой немного пообщались. Она была хорошей, и я рассказал ей о том, как раньше ходил в эту школу вместе с моими братьями. Она спросила, в какой школе я учусь сейчас, я ответил, что в Пенси. Она сочла эту школу очень хорошей. Если бы я хотел вправить ей мозги, я бы даже не посмел этого сделать. Если она думает, что Пенси – хорошая школа, пускай и дальше так думает. Неразумно внушать новые мысли человеку, которому скоро стукнет сто лет. Он даже не станет все это выслушивать. Затем, в конце концов, я попрощался и ушел. Эта женщина закричала мне вдогонку: «Удачи!», совсем как старик Спенсер, когда я покидал Пенси. Господи, как я ненавижу, когда кто-то вопит мне «Удачи!», когда я ухожу откуда-то. Это же удручает.
Спускался я по другой лестнице. И снова увидел на другой стене похабщину. Я опять попытался стереть это рукой, но кто-то нацарапал надпись прямо на стене ножом или еще чем-то. Бесполезно было даже пробовать стереть это. Понадобится миллион лет, чтобы стереть хотя бы половину ругательств на стенах по всему свету. Это просто невозможно.
Я посмотрел на часы в спортзале: было всего лишь без двадцати двенадцать. Значит, ждать встречи с Фиби осталось совсем недолго. Но все-таки я пошел прямиком в музей. Больше идти было некуда. Я подумывал остановиться у телефонной будки и позвонить Джейн Галлахер, но настроения не было. Так что я просто дошел до музея и стал там ждать.
Пока я топтался у входа в музей в ожидании Фиби, подошли двое парнишек и спросили, не известно ли мне, где мумии. У того мальчика, который меня спрашивал, были расстегнуты штаны. Я сказал ему об этом. Он стал застегиваться прямо передо мной, даже не подумав зайти за колонну или еще куда-нибудь. Мне стало смешно от этого, я чуть было не засмеялся, но побоялся, что меня опять начнет мутить, и сдержался.
- Где мумии, а? – повторил парнишка. -Вы не знаете?
Я решил поиздеваться над ними.
- Мумии? Что это такое? – спросил я одного из мальчишек.
- Ну мумии. Знаете, их еще хоронят в пираминах.
В пираминах! Смех да грех. Это он про пирамиды говорил.
- Почему вы, парни, не в школе? – спросил я.
- Сегодня нет занятий – сказал тот, что все время отвечал мне. Он врал, не краснея, я видел это. Но, в любом случае, мне было нечего делать до прихода Фиби, так что я помог им найти место, где можно было увидеть мумий. Раньше я точно знал, где они находились, только я тут лет сто не был.
- Вам, стало быть, интересно посмотреть на мумий? – спросил я.
- Ага.
- Твой друг, что, не умеет разговаривать?
- Он не мой друг. Он мой братец.
- Так он не может говорить? – я посмотрел на того «немого» парня. -Ты не разговариваешь? – поинтересовался я.
- Разговариваю, просто не хочу.
Наконец мы нашли зал с мумиями, и вошли в него.
- Вы знаете, как египтяне хоронили своих мертвецов? – сказал я.
- Не-а.
-Вам обязательно надо узнать! Это очень интересно. Они оборачивали лица мертвецов тканью, которая была пропитана специальным секретным составом. Таким образом тела оставались в сохранности тысячи лет, и все равно головы у них не сгнивали. Никто не знает, как это делать, только египтяне. Даже современная наука не додумалась до этого.
Чтобы увидеть мумии, надо было пройти вниз по очень узкому проходу, сплошь выложенному камнями. Только так можно было попасть в гробницу фараона. Довольно жуткое зрелище. Я заметил, что эти два парнишки, что шли со мной, здорово перепугались. Они невольно прижались ко мне, а тот, что ничего не говорил, так вообще вцепился в мой рукав.
- Пойдем – сказал он брату – Я их уже видел. Давай же, ну! – он развернулся и побежал.
- Он трусишка, боится всего - сказал второй – Пока! – промолвил он и убежал за братом.
Я был единственным, кто остался в гробнице. Мне это нравилось, здесь было так спокойно и красиво. Но вдруг я увидел на стене отгадайте что?! Еще одна похабщина, написанная красным карандашом прямиком под стеклянной витриной.
Вот в чем вся проблема. Ты никогда не можешь найти спокойное, тихое место, потому что его просто нет. Иногда можно подумать, что такое место есть, но пока ты до него доберешься, кто-то обязательно напишет там похабщину. Прямо перед твоим носом. Попробуйте сами. Я думаю, что когда умру, когда меня похоронят на кладбище, у меня будет памятник или что-то в этом роде. На нем напишут «Холден Колфилд», годы моего рождения и смерти, а прямо подо всем этим кто-нибудь напишет похабщину. Я полностью уверен, что именно так и будет.
После того как я вышел из зала с мумиями, я понял, что мне срочно нужно в уборную. По правде говоря, у меня началась диарея. Но этого я не испугался, было кое-что еще. Выходя из уборной, прямо у двери я потерял сознание. Мне сильно повезло, я удачно упал. Мог ведь и убиться, ударившись головой об пол. Но, к счастью, я повалился набок. Это странно, но когда я очнулся, мне было намного лучше. Правда, болела рука, но я больше не чувствовал себя так отвратно, как до входа в уборную.
Было около десяти минут первого, когда я вернулся обратно ко входу в музей и стал ждать Фиби. Подумал, что, возможно, увижусь с ней в последний раз (как и со всеми остальными моими родственниками). Я надеялся увидеть их снова, но годами позже. Может быть, я приеду домой, когда мне стукнет тридцать пять. Скорее всего это произойдет потому, что кто-то будет при смерти и захочет увидеть меня напоследок, только в этом случае я бы оставил свою хижину и вернулся бы домой. Я начал мечтать о том, как бы выглядело мое возвращение. Я знал, что моя мама начнет страшно переживать, плакать и умолять меня остаться. Но я в любом случае бы уехал обратно в свою хижину. Буду держаться чертовски неприступно. Успокою мать, затем отойду в другой угол гостиной, достану портсигар и с ледяным спокойствием закурю. Я бы предложил им всем навещать меня, если они захотят, но настаивать не стал бы. И обязательно устроил бы так, чтобы Фиби приезжала ко мне на лето, на Рождество и на пасхальные каникулы. Конечно, позволял Д.Б. гостить у меня сколько ему было бы надо, если бы ему нужно было тихое местечко для написания книг. Но он не писал бы у меня сценариев, только книги – таково будет мое условие. Если кто-нибудь выдает ерунду за искусство, пусть лучше сразу уезжает.
Я вдруг посмотрел на часы в гардеробной: было уже двадцать пять минут до часа. Я испугался: вдруг старая леди велела другой женщине не передавать записку Фиби? Вдруг она сказал сжечь записку или сделать с ней что-то еще. Я правда очень испугался. Мне безумно хотелось увидеть сестренку до того как я отправлюсь непонятно куда. К тому же, у меня были ее деньги.
Наконец, через стеклянную дверь, я увидел Фиби. Я заметил ее, потому что на ней была моя дикая шапка охотника – эту шапку несложно разглядеть и за десять миль. Подойдя к двери, я встал рядом с каменной лестницей так, чтобы она смогла меня увидеть. Но одного я не понимал: почему Фиби несла с собой большой чемодан? Она как раз переходила Пятую Авеню и везла за собой этот чертовски большой чемодан. Она даже двигала его с трудом. Когда я подошел поближе, я узнал в этом чемодане свой, с ним я был в Хутоне. Я никак не мог понять, зачем Фиби притащила его с собой.
- Привет – сказала она, когда я подошел достаточно близко. Фиби задыхалась из-за этого невероятно тяжелого чемодана.
- Я уж было подумал, что ты не придешь, – сказал я. –Что в этом чемодане, а? Мне же ничего не нужно, я еду налегке, даже не заберу чемоданы из камеры хранения. Чего ты в них напихала?
Фиби опустила чемодан.
- Свою одежду, – сказал она. – Я поеду с тобой. Можно? Ты возьмешь меня с собой?
- Что?! – я чуть не упал от ее слов. Честное слово, голова у меня закружилась и я чуть не упал в обморок. Не хотелось бы, чтобы это повторилось снова.
- Я стащила вещи по черной лестнице, чтобы Чарлена не увидела меня. Они не тяжелые. Все, что там есть – это два моих платья, ботинки, белье, носки и прочие небольшие мелочи. Попробуй поднять. Он ведь не тяжелый, правда? Попробуй же. Могу я поехать с тобой, Холден, могу? Пожалуйста!
- Нет. Замолчи!
Я чувствовал, что сейчас свалюсь замертво. Мне очень не хотелось кричать на нее, просить замолчать, но мне казалось, что я скоро опять упаду в обморок.
- Почему нет? Холден, пожалуйста! Я не помешаю тебе – просто поеду рядом и все! Я даже могу не брать с собой чемодан, если хочешь, только возьму мои…
- Ты ничего не возьмешь. Потому что ты не поедешь со мной. Я еду один. Так что замолчи.
- Ну пожалуйста, Холден. Пожалуйста, возьми меня с собой. Я буду очень, очень, очень – ты даже не…
- Ты не едешь! А теперь замолчи и отдай мне свой чемодан.
Я взял ее чемодан. Мне ужасно хотелось ее отшлепать. Клянусь, я бы это сделал. Честное слово.
Фиби начала плакать.
- Я-то думал, ты собираешься играть в спектакле. Я думал, ты очень хочешь быть Бенедиктом Арнольдом, – сказал я. Голос мой стал противным, – Чего ты вообще хочешь? Разве не играть в спектакле, а?, – это еще больше заставило ее плакать. Мне это было по душе. Внезапно мне захотелось, чтобы она выплакала себе все глаза, чтобы они прямо выпали от слез. Я почти ненавидел Фиби. Я думаю, что ненавидел ее по большей части оттого, что она готова была отказаться от роли в спектакле, лишь бы поехать со мной.
- Идем, – сказал я. Я опять начал подниматься по ступенькам к музею. Я думал о том, что первое, что я сделаю – это сдам ее дурацкий чемодан в гардероб и затем она его заберет в три часа, после школы. Я знал, что Фиби не заберет этот чемодан после занятий.
– Идем же, – сказал я.
Однако Фиби не стала подниматься по лестнице. Она не хотела идти со мной. Но независимо от этого я пошел один, сдал чемодан в гардероб и спустился обратно. Фиби все еще стояла на тротуаре, но, увидев меня, она отвернулась. Это она умеет. Повернется к тебе спиной и все тут. – Я никуда не уезжаю, я передумал. Так что перестань плакать, слышишь? – промолвил я. Самым смешным было то, что Фиби уже перестала плакать. Но все равно я сказал это. – Давай же, ну, я отведу тебя обратно в школу. Поторопись, опоздаешь ведь.
Она ничего не ответила мне. Я попытался взять ее за руку, но она ее вырвала. И все так же продолжала стоять ко мне спиной.
- Ты уже позавтракала?, – спросил я. – Ты уже позавтракала?
Фиби не ответила. Она только сняла с головы мою красную охотничью шляпу, которую я ей отдал, и швырнула ее мне почти в лицо. Затем она наконец повернулась ко мне. Стало смешно, но я не подал виду, лишь поднял шляпу и засунул в карман.
- Давай, идем, я отведу тебя в школу.
- Я не собираюсь идти в школу.
Я не знал, что ей ответить. Просто постоял, помолчал пару минут, а затем сказал:
-Ты должна вернуться в школу. Ты ведь хочешь играть в спектакле, не так ли? Ты же хочешь быть Бенедиктом Арнольдом?
- Нет.
- Конечно, ты хочешь. Определенно. Пойдем, – сказал я. – Честное слово, я никуда не уезжаю, я возвращаюсь домой. Я вернусь домой раньше, чем ты вернешься из школы. Сначала только заберу чемоданы из хранения, а потом пойду прямиком…
- Я же сказала, что больше не вернусь в школу! Говори и делай что хочешь, но я не вернусь в школу. И вообще, заткнись! – сказала она. «Заткнись». Она впервые сказала мне сделать это. Это звучало ужасно, честное слово. В сто раз хуже, чем услышать самые страшные ругательства. Фиби все еще не смотрела на меня и каждый раз, как только я пытался взять ее за руку, она не давала мне этого сделать.
- Слушай, не хочешь прогуляться?, – спросил я. – Хочешь пойти со мной в зоопарк? Если я позволю тебе не идти сегодня в школу, а возьму тебя туда, ты перестанешь дурить?
Фиби никак не отреагировала на мой вопрос, поэтому я спросил еще раз:
- Если я разрешу тебе пропустить занятия и мы пойдем погуляем, ты прекратишь безобразничать? Ты вернешься завтра в школу, как подобает хорошей девочке?
- Может да, а может и нет, – сказала Фиби. Затем она внезапно побежала через улицу, не обращая никакого внимания на несущиеся машины. Иногда она просто сумасшедшая.
Но я не пошел за ней. Я знал, что Фиби будет следовать за мной, поэтому начал двигаться вниз по дороге прямиком к зоопарку. Она пошла туда же, только по другой стороне улицы. Она совсем не смотрела на меня, но я мог в любое время приметить, как она косится злобным взглядом. Так вот мы и шли всю дорогу до зоопарка. Единственный раз я забеспокоился: когда проезжал двухэтажный автобус. Я не хотел потерять Фиби из виду. Но когда мы подошли к зоопарку, я крикнул:
-Фиби! Я собираюсь зайти в зоопарк! Пойдем же!
Она даже не взглянула на меня, но я мог поклясться, что она услышала меня, потому что когда я начал спускаться по ступенькам в зоопарк, я обернулся и увидел ее, пересекающей улицу по направлению ко мне.
Людей в зоопарке было немного, потому что погода была скверная, но в бассейне плавало несколько морских львов; там и собралась кучка зрителей. Я хотел было просто пройти мимо, но заметил, что Фиби остановилась и стала смотреть, как кормят морских львов (им швыряли рыбу), так что я вернулся обратно. Я подумал, что это был неплохой шанс сойтись с ней. Подошел, встал у нее за спиной, положил руки на ее плечи, но она присела и выскользнула из рук – эти ребята такие гордые, если уж обидятся. Мы так и продолжали стоять – Фиби, смотря за кормежкой морских львов, и я – у нее за спиной. Я не пытался снова положить свои руки ей на плечи, потому что боялся, вдруг она вообще убежит от меня. Смешные эти ребята. С ними надо всегда следить за языком.
Когда мы пошли дальше, Фиби не шла вплотную ко мне, но все-таки уже шла неподалеку. Идет по одной стороне дороги, я – по другой. Тоже не совсем замечательно, но все же лучше, чем идти за милю друг от друга, как раньше. Пошли смотреть на медведей на небольшой горке, но смотреть там было не на что. Только один из медведей вылез - полярный. Второй, бурый, сидел в своей берлоге и не собирался выходить. Рядом со мной стоял маленький паренек в ковбойской шляпе, натянутой по уши, и все говорил и говорил своему отцу:
- Заставь его выйти, папа! Заставь его выйти.
Я посмотрел на Фиби, но она даже не засмеялась. Когда дети дуются на вас, они не смеются, вообще ничего не делают.
От медведей мы направились к выходу из зоопарка и затем прошли через маленький туннель, где всегда воняло. Это был единственный путь к карусели. Фиби все еще не хотела со мной разговаривать, но уже шля совсем рядом со мной. Я попытался было взяться за ремешок ее пальто, но она не разрешила мне этого сделать.
- Убери руки, пожалуйста. - Она все еще дулась на меня. Но уже не так сильно, как прежде. Мы продолжали приближаться к карусели все ближе и ближе, уже послышалась эта музыка, в этом месте всегда играла «О, Мэри!». Она играла тут добрые 50 лет ,еще когда я был маленьким.
- Я думала, что эту карусель закрыли на зиму, – вдруг сказала Фиби. Наконец-то она со мной заговорила. Наверное, просто забыла, что обижается.
- Возможно, ее открыли по случаю Рождества, – сказал я.
Фиби ничего не ответила. Должно быть, вспомнила, что все еще «должна» обижаться на меня.
- Не хочешь прокатиться на ней?, – спросил я. Я точно знал, что она хочет. Когда Фиби была еще совсем малышкой и мы с Алли и Д.Б. ходили с ней в этот парк, она просто с ума сходила по этим каруселям. Никак ее было не оттащить оттуда.
- Я уже слишком большая для этого – сказала Фиби. Я подумал, что она не собиралась отвечать мне, но почему-то все-таки сделала это.
- Неправда. Давай, я подожду тебя. Ступай!
На карусели уже каталось несколько очень маленьких детей, а их родители ожидали неподалеку, сидя на скамейках. Я подошел к окошку, где продавались билеты, купил сестренке один и дал его ей; Фиби стояла прямо за мной.
- Возьми, – сказал я. – Подожди, вот, забери свои деньги – я хотел отдать ей все ее сбережения.
- Оставь их. Оставь их, ради меня, – сказала Фиби. Затем она добавила:
- Пожалуйста.
Тяжело слушать то, как кто-то говорит тебе «пожалуйста». Особенно когда это твоя собственная сестренка. Я даже немного расстроился. Но деньги сунул обратно в карман.
- Ты не покатаешься со мной?, – спросила она, посмотрев на меня как-то по-другому. Я понял, что она уже ни капли не сердится.
- Может быть, в следующий раз. Я буду смотреть на тебя. Ты взяла билет?
- Да.
- Тогда ступай, я посижу на одной из скамеек, посмотрю на тебя.
Я подошел к одной из лавок и сел, а Фиби направилась к карусели. Сначала она обошла кругом всю карусель. Затем она уселась на большую коричневую, совсем потрепанную лошадь. Карусель заработала, и теперь я видел Фиби, крутящуюся по кругу. С ней каталось еще пять-шесть детишек, звучала песня «Дым застилает твои глаза». Играла так весело, непринужденно. Все дети пытались поймать золотое кольцо. То же самое делала и Фиби. Я боялся, что она упадет с этой трухлявой лошади, но ничего не говорил и не делал. Если дети хотят поймать золотое кольцо, ты не должен запрещать им сделать этого. Нельзя ничего им говорить в этот момент. Упадут так упадут, но говорить ничего не надо.
Когда круг закончился, Фиби слезла с лошади и подошла ко мне.
- Ты тоже должен прокатиться, сейчас, – сказала она.
- Нет, я просто посмотрю на тебя. Да, я думаю, я просто посмотрю, – ответил я, дав ей еще немного денег.
- Вот, купи себе еще один билет.
Фиби взяла у меня деньги.
- Я больше на тебя не сержусь – сказала она.
- Я знаю. Но поторопись, сейчас завертится.
Вдруг она поцеловала меня. Затем протянула руку и сказала:
- Дождь. Скоро пойдет дождь.
- Я знаю.
То, что Фиби потом сделала, просто убило меня: она залезла ко мне в карман, достала мою красную охотничью шапку и нахлобучила мне на голову.
- Ты уже не хочешь ее? – спросил я.
- Поноси ее немного.
- Хорошо. Ну же, поторопись. Ты пропустишь круг, и лошадь твою займут.
Но Фиби не отходила от меня.
- Ты не врешь мне? Ты правда никуда не уедешь? Ты точно останешься дома? – спросила она.
- Да.
Я точно хотел этого. Я не врал Фиби: на самом деле вернулся домой.
- Давай, беги, уже начинается!
Фиби помчалась покупать билетик и вернулась к карусели вовремя. Она обошла ее вокруг, нашла свою лошадь и снова села на нее, помахав мне. Я помахал ей в ответ.
А затем начался чертовски сильный ливень. Как из ведра, клянусь богом. Все мамы и бабушки забрались под крышу карусели, чтобы не промокнуть до костей. А я так и остался сидеть на скамейке. Весь промок, особенно воротник и штаны. Моя охотничья шляпа немного меня защищала, но все равно я промок с ног до головы. Но мне было все равно. Я был чертовски счастлив, оттого что Фиби кружилась на этой карусели снова и снова. Я чуть не заревел, честное слово! Настолько я был счастлив. Не знаю, почему. Так она была мила, так весело она кружилась по кругу в своем синем пальто. Ей богу, видели бы вы это!
Kirimar
23.07.13 в 18:34
|
|
