Готовый перевод Half-Made World (by Felix Gilman) / Недоделанный мир: Глава 20. Рана

Глава 20.

РАНА

~ 1871 ~

Фасад Август Холла Кёнигсвальдской академии представал перед внешним миром величественно, внушительно и мощно - сплошная стена серого камня. За ним квадратные формы постепенно ломались, превращаясь в нагромождение арочных опор, голых труб, теплиц, тенистых веранд и беседок, опытных оранжерей, на удивление чрезмерного количества горгулий, скопление сараев для инструмента, где в любое время (правда не сегодня) можно было встретить бледных курящих студентов, загон для коз доктора Бея и низких, аккуратно подстриженных газонов

За газонами ухаживали и равняли старички в котелках. Каждого Лив знала по имени и с каждым, проходя мимо, здоровалась: "Доброе утро, мистер...", также, как делала каждое утро. Один за другим старички улыбались ей и приподнимали шляпы.

Она носила простое белое платье. Как обычно подмышкой держала книжку. Шляпка от солнца, которую она брала, входя гулять, осталась висеть на заборе, Лив нравилось чувствовать солнце на коже.

Мама всегда говорила, что солнечный свет полезен растущему ребёнку. В здоровом теле - здоровый дух. (Правда, говорила она это на странном старом мёртвом языке, который Лив ещё не начала учить). Поэтому мама проследила, чтобы наставники Лив каждый день отпускали её в сад на два часа, хотя сама Лив предпочитала чтение.

Её мама являлась Заслуженным профессором психологии, и у Лив всегда хватало наставников, так как студенты постоянно старались угодить маме, а та постоянно занята. Папа жил в "Больше не с нами" и, по смутной уверенности Лив, обитал там столько, сколько она помнила.

Она пересекла крикетное поле, где стояли ржавые, затянутые паутиной воротца, шары кочками поднимались над травой и землёй, прошла по краю пруда, пожелав доброго утра ихтиологу доктору Зумвальду, склонившемуся над водой, наблюдая и делая пометки в журнале. Рыбки здесь жили экзотические, ярко голубые; они мерцали в зарослях травы, как горячие молодые звёзды. Лив прошла мимо розария, где доктор Бауэр срезал образцы.

На краю газонов рос знаменитый дуб. В его ветвях менее образованные дети могли разглядеть лица. За дубом трава становилась дикой и неухоженной, как в саду, спускающемуся к реке. Лив побежала, задохнувшись, перепрыгивая скрученные корни дуба она скрылась в фиолетовой дикой джакаранде. Она всегда начинала бежать от дуба. Вслед ей смотрели старички.

***

Лив всегда начинала бежать от дуба, но сегодня причина была особой, так как книжка подмышкой была украдена. Когда Лив проходила в густой тени дуба, показалось, что её зовёт сердитый голос мамы. (На самом деле просто два студента с факультета метафизики громко спорили о логической неизбежности существования иных миров).

Правила мамы были просты. Лив слишком маленькая для книг северного края библиотеки. Криминальная и Патопсихология - область основных интересов мамы являлись нездоровыми интересами для ребёнка.

Если говорить о стащенной книге, то это была третья редакция "Криминальной Психологии" Гросса. Лив присела около воды на дне любимой лощины и открыла книгу, но быстро запуталась, заскучала и с угрюмым видом отложила в сторону.

Академию построили на берегу реки. Полянка располагалась на краю водоёма, который Лив сочла рекой, но на самом деле это был небольшой приток. Широкая река протекала полумилей дальше, делая петлю за мостом и дорогой, проходила через город, потом шла к столице и дальше в Мэссенские княжества, о которых Лив не знала ничего, если не считать случайно запомненных очень странных схем геральдических знаков князей - сплошь львы, орлы и грифоны, которые одновременно и львы и орлы.

Настоящую реку запрудили баржи и шумные судовые маршруты, а на мощённых берегах теснились повозки и ломовые лошади. Эта тихая полянка была её Рекой.

Над спокойной зелёной водой склонились ивы. Ночью прошёл дождь и лес вокруг был сырой, густой и высокий. Платье уже успело запачкаться в грязи.

На некоторое время Лив просто прикрыла глаза и лежала, слушая звуки воды и растущей чащи. Потом, совершенно неожиданно и очень серьёзно, она с треском распахнула книгу на первой попавшейся странице и начала читать вслух.

"Вопрос ностальгии имеет существенное значение и не должен недооцениваться. Существует хорошо обоснованная и достаточно разработанная теория, что дети, в основном и в частности в период полового созревания, - о котором Лив не имела ни малейшего, если не считать однажды рассмотренной диаграммы физиологических изменений, - идиоты и слабые личности гораздо сильнее страдают от ностальгии и пытаются бороться ч гнетущими чувствами уныния путём стимулирования сильных ощущений.

Лив остановилась, чтобы обдумать прочитанное. Она никогда не удалялась от Академии дальше, чем на два дня пути и с трудом представляла себе ностальгию.

"поэтому они довольно легко склоняются к преступной деятельности, особенно к поджогам. Утверждается, что наиболее подвержены ностальгии жители отдалённых изолированных регионов: высокогорий, болотистых местностей, побережий и красных засушливых равнин запада.

"Преступление", "поджог" Лив произносила эти слова с омерзительно счастливым наслаждением. Она снова закрыла книгу и перенеслась мыслями в пустынные равнины, на высокогорья, к дикарям.

***

Библиотека откуда Лив стащила "Нервные расстройства у криминального элемента" была личной библиотекой мамы. Она располагалась на верхних этажах Август Холла, угнездившись под низким арочным сводом чуть дальше по коридору, ведущего к кабинету, где мать Лив принимала пациентов. Она считала, что свет и свежий воздух верхнего этажа благотворно влияет на их психику. И говорила: "Сдуем паутину"

Этим утром, когда Лив стащила книгу, мама принимала пациента. Она всегда оставляла дверь открытой и предлагала больным садится рядом с ней. Однажды Лив спросила, почему, и мама объяснила:

- Я хочу, чтобы бедные юноши не чувствовал себя взаперти, милая. Никому не нравится чувствовать себя в ловушке, но им особенно. Это помешает им совершить нечто, о чём потом могут пожалеть.

- А что они могут сделать?

- Повысить голос, дорогая. Смутиться. Начать бегать.

Главная причина такой привычки, с точки зрения Лив, заключалась в том, что с места мамы был виден коридор, по которому приходилось красться, чтобы попасть в библиотеку. Поэтому она ждала в конце коридора, пока не решит, что мама достаточно увлеклась работой. Она услышала, как пациент заволновался его голос поднялся до пронзительно-дрожащего скулящего хныканья:.
"Я не знаю как долго вы видите эти сны, поймите, я не знаю сколько ещё выдержу". Она услышала спокойный и глубокий голос мамы: "Соберитесь. Возьмите себя в руки. Начните сначала" Она решила, что пора и бросилась вперёд...

В пыльной тишине библиотеки было безопасно. Никаких звуков, кроме собственного запыхавшегося дыхания. Приятно пахло не выветрившимся дымом сигарет мамы и пациентов.

Вдоль каждой стены тянулись книги. Лив провела пальцем по пыльным корешкам, задержалась на нескольких узких исследованиях: поджигатели! воры! женщины лёгкого поведения (понятие, которое она представляла себе весьма смутно) и даже убийцы. Даже что-то тонкое, что считалось проведённым на основании опросов, исследованием Агентов Стволов, которые представлялись ей некими сверхъестественными чудовищами с крайнего запада, где процесс формирования и разделения между реальным и абсурдным пока не закончился. Что-то вроде вампиров? А была ещё, стоящая в укромном углу на нижней полке, какая-то рукопись на пожелтевшей бумаге, в которой якобы изучалось сумасшествие самих Машин. Библиотека походила на сказочную пещеру полную мрачных, зловещих и великолепных сокровищ.

Лив с чрезвычайно серьёзным выражением сморщила личико, пропуская это легкомысленное чтиво, и остановилась на "Расстройствах..." Диамонда.

Пациент в кабинете мамы успокоился, поэтому Лив выжидала момента для бегства. Она пролистала ещё одну книжку до слова "вор".

"Зачастую интересно рассмотреть доводы, которыми преступник обосновывает свою "честь" Что приемлемо для вора, может оказаться недостойно разбойника. Грабители не переносят, когда их путают с карманниками. Я вспоминаю одного вора, который здорово расстроился из-за того, что газеты сообщили, что он по глупости просмотрел во время взлома крупную сумму денег. Это указывает, что у преступников имеется профессиональное честолюбие и некая профессиональная гордость".

***

Она подумала, что только очень глупая воровка захочет прославиться своими преступлениями! Затем она сунула книгу подмышку и пробежала мимо кабинета своей матери, через лабораторию со столами полными стеклянных банок, где в растворах различных красивых оттенков плавали мозги преступников, падших женщин, обезьян и крошечные, филигранные будто драгоценности, мозги крыс.

***

Ива качнулась от внезапного порыва ветра и пустила слёзы, блеснувшие по зелени водоёма. Задремавшая Лив резко вздрогнула.

Деревья зашумели. Затрещали. В саду жили олени и павлины. Лив обернулась в надежде встретить озадаченное лицо и великолепный фиолетовый хвост одной из птиц академии. Вместо этого она увидела человека, продирающегося через кусты, спотыкаясь и хватаясь за ветки.

Он дышал тяжело, с короткими всхлипами, его бледное лунообразное лицо блестело от пота.

Заметив её он резко остановился и заморгал. Кажется, здорово удивился её присутствию.

Лив была достаточно сообразительна, чтобы довольно точно определять возраст взрослых (в любом случае она весь день в основном проводила среди них). Она определила, что вторгнувшийся - юноша. Сам почти мальчик. Возрастом примерно большинства студентов младших курсов. Он носил старый пиджак со слишком короткими ему рукавами и заношенные красный шейный платок. Парень был довольно толст.

Его невероятно узкие зрачки делали его совершенно чуждым. Лив не знала, как поступить.

Он смахнул платком пот с бровей.

- Лив заложила книгу и встала уперев руки в бёдра. Он был невысок, не намного выше её. Она возмутилась таким вторжением.

- Вы студент?

Он поднял палец, словно показывая, что услышал, но не отвечал. Его странные глаза обежали лужайку. Палец качнулся.

- Моя мама доктор Хофман. Она тут одна из профессоров. На самом деле она самая старшая. А вы студент?

Странный юноша слегка вздрогнул, услышав имя.
- В своих снах, - его светлые брови нахмурились, - я видел это дерево. И эту воду. Эту лужайку.

- Мне не кажется, что это возможно. Уверена, вас никогда раньше здесь не было, только я хожу сюда..

- Здесь так одиноко. Так спокойно. Я хочу...

Он замолчал и опустил палец.

- Мама говорит, что во сне никто не видит нечто такое. Только думает, что видит. Она говорит, что это заставляет их думать, что они говорят со вселенной. Словно они какие-то особенные. Это, если они слабоумные. Вы часто в снах видите нечто такое?

Он впервые остановил на ней взгляд:
- Тебя здесь в моих снах не было. В моих снах не было никакой маленькой девочки.

- Но я же здесь. Неужто не видите? Это не место из ваших снов. И я действительно предпочитаю побыть в одиночестве, правда.

Он заморгал.

- Вы кто-то из пациентов? Если так, то вы тем более не должны здесь находиться.

Он шагнул к воде. Лив заметила, что костюм запятнан, забрызган чем-то тёмным. Большинство пациентов (а в том, что этот бедный юноша пациент, она уже почти не сомневалась) склонны к запачкиванию. Они не могли заботиться о себе.

Он перевёл взгляд с воды на неё. Рассмотрел с ног до головы с каким-то унынием и отчаянием в глазах.

- Ты меня не боишься?

- Нисколечко.

- Большинство людей меня боится, - растущие нотки паники в его голосе были ей знакомы; она поняла, что это пациент, который утром разговаривал с мамой, - Хотя бы немного. Большинство считает меня странным.

- Вы всего лишь больны. Только и всего.

Он заплакал... сначала тихо всхлипывал, потом отчаянно зарыдал, его горло содрогалось, как при рвоте.

Лив носила в кармане кружевной носовой платок с каймой и монограммой с её инициалами. Она задумалась, не предложить ли его.

За деревьями снова раздался треск. Гораздо громче, чем раньше. Внезапно раздались пронзительные трели свистков, крики и ругань мужчин.

Страх захлестнул её. По-началу она не поняла почему, но мгновение спустя, суть происходящего стала ясна. И когда люди проломились через кусты: старички, потерявшие котелки и явившие блестящие потные лысины, исцарапанные терновником запущенного сада; несколько студентов, прибежавших с ними; человек в белом халате с кухни, сжимающий деревянный брусок, словно дубинку; когда они закричали: "Он здесь! Этот ублюдок здесь! Я поймал его!"; когда они навалились на странного юношу и повалили его, всё ещё рыдающего, в грязь - сквозь весь этот шум и суету её сердце застучало так громко, что она с трудом слышала что-то ещё.

Плачущий старик с покрасневшими глазами подошёл к ней, говоря то, что она отказывалась слышать, и она побежала.

Она промчалась через подлесок и скрученные корни. Нырнула под колючие ветки. Пробежала по газону, заполненному людьми - вся Академия высыпала на лужайки, словно на фестивале или при пожарных учениях. Они смотрели вслед словно множество высоких безлицых статуй. Некоторые пытались дотянуться и схватить, но она увернулась. Она промчалась по крытой аркаде, и влажные шлепки ног эхом отдавались от холодного камня, промчалась по коридорам, через часовню, через лекционные залы, через центральную библиотеку, сквозь экспериментальные кабинеты, через жилые помещения, головокружительным вихрем пронеслась по железной винтовой лестнице и мимо лаборатории, где кто-то натворил дел и банки были опрокинуты и разлиты, а мозговое вещество сморщилось и разрушилось; один из стариков наконец поймал её и держал за трясущиеся плечи прямо перед маминым кабинетом, где на одно мгновение, прежде, чем он не оттащил её прочь и не прижал к своей сухой старческой груди, Лив успела увидеть маму, безвольно лежащую в своём зелёном кресле. Её голова свесилась, кровь заливала грудь, юбку и колени; отвратительная тёмная клякса, спутав и склеив её светлые волосы, намочила свод черепа (Лив никогда раньше не подозревала, что обращала внимание на его форму - она никогда не думала до этого о маме, как о теле). Теперь её череп смят - вид такой же неподобающий, непривычный и жалкий, как щербина во рту.

***

После этого мир для ней потерял смысл. Превратился в место, где в пустоте двигались бессмысленные образы и изломанные очертания.

Когда через шесть месяцев стало ясно, что это состояние скорее всего сохранится и, вероятно, на неопределённый срок, Академия договорилась на счёт неё. Лив поместили в городской институт, где предоставили чистую белую комнату, книги и обычный курс успокоительного. Соседом оказался лысый юноша с врождённым расстройством мозга по имени Магфрид. Она медленно восстанавливалась. Помогали книги. Через некоторое время она окрепла достаточно, чтобы снова вести дневник, куда начала записывать ход выздоровления, и который, в соответствии с одной из теорий отца, а потом и с её собственной, стал холодным и строгим контролёром её состояния. Вскоре доктора объявили о выздоровлении - вывод, с которым она была счастлива согласиться; на самом деле один из врачей счёл, что она достаточно здорова и решил, что не плохо познакомить её со своим другом, доктором Бернардом Альверхьюзеном, профессором естествознания, который подыскивал жену. Временами она думала, что даже незадолго до получения письма с приглашением на запад от доктора Хоуэлла, ещё не начала по-настоящему выздоравливать. А может, даже и потом.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/43069/188852

Переводчики: Khalifstork, tamika