Готовый перевод Allegiant (Divergent, #3) / Аллигент: Chapter Twenty-Two,TRIS

В файле еще дюжина записей и они не раскрывают мне все, что я хочу знать, хотя, у меня возникает все больше вопросов. Вместо того, чтобы содержать ее мысли и впечатления, они написаны для кого-то.

Дорогой Дэвид,

Я думала, что ты больше друг мне, чем наставник, но, наверно, я ошибалась.

Что ты думал произойдет, когда я прибыла сюда? Думал что я буду одиночкой и буду одна всегда? Что я не привяжусь ни к кому? Что я не буду принимать свои собственные решения?

Я оставила позади все, чтобы прибыть сюда, когда никто больше не захотел сделать это. Ты должен благодарить меня, вместо того, чтобы обвинять меня в том, что я упускаю свою миссию из вида. Давай прямо: я не собираюсь забывать зачем я здесь только потому, что выбираю Отречение и собираюсь выйти замуж. Я заслужила свою собственную жизнь.

То что я выбираю, это не то что ты и Управление выбрало для меня. Ты должен знать все об этом, ты должен понимать почему эта жизнь будет привлекательна для меня, после всего, что я видела и через что прошла.

Честно, я не думаю, что тебе есть дело до того, что я не выбрала Эрудитов, как предполагалось. Звучит, как будто ты просто ревнуешь. И если ты хочешь, чтобы я продолжала писать тебе, ты извинишься за то, что сомневался во мне. Но если ты не захочешь, то я не буду больше писать тебе и, конечно, не буду покидать город для визитов больше. Все зависит от тебя.

Натали.

Мне интересно, была ли она права на счет Дэвида. Действительно ли он ревновал к моему отцу? Исчезла ли его ревность со временем? Я могу видеть их отношения только ее глазами и я не уверена, что она самый достоверный источник информации об этом.

Я могу сказать, что она взрослеет от записи к записи, ее язык совершенствуется по мере того, как время отделяет ее от места, которое она однажды покинула, Она реагирует более сдержанно. Она растет.

Я проверила дату последней записи. Несколько месяцев спустя. Но оно не адресовано Дэвиду, не так как были адресованы другие письма. Изменился тот - не такой близкий, более простой.

Я щелкнула экран, присвистывая записи. В 10 кликов я нашла запись, которая адресована Дэвиду снова. Дата записи предполагает, что прошло уже 2 года.

Дорогой Дэвид,

Я получила твое письмо, я понимаю, почему ты больше не можешь принимать письма от меня, я уважаю твое решение. Но я буду скучать по тебе.

Желаю тебе всяческого счастья.

Натали.

Я стараюсь провернуть дальше, но журнал записей закончен. Последний документ в файле - это свидетельство о смерти. Причиной смерти указаны множественные огнестрельные ранения в тело.

Я слегка раскачиваюсь взад и вперед, чтобы выкинуть мысль о ее падении на улице из моей головы. Я не хочу думать о ее смерти. Я хочу знать больше про нее и моего отца, и про нее и Дэвида. Что-нибудь, чтобы отвлечь меня от того, как ее жизнь закончилась.

Признаком моего отчаянного желания получить информацию и сделать хоть что-то является то, что я иду в диспетчерскую с Зои тем утром. Она разговаривает с руководителем диспетчерской о встрече с Дэвидом, в то время как я решительно смотрю на свои ноги, не желая видеть, что происходит на экране. Я чувствую, что если я позволю себе смотреть на них, даже на мгновение, я стану зависимой от них, потерянной в старом мире, потому что я не знаю, как вести себя в новом.

Но когда Зои заканчивает беседу, я больше не могу держать мое любопытство в узде. Я смотрю на большой экране над столом. Эвелин сидит на кровати и трогает что-то на ее тумбочке. Я подхожу ближе, чтобы посмотреть, что это такое, и женщина за столом передо мной говорит:
- Это видеокамера в комнате Эвелин. Мы отслеживаем ее 24 часа в сутки 7 дней в неделю.

Вы можете слышать ее?

- Только если включить звук, отвечает женщина. - Он в основном выключен. Трудно слушать всю эту болтовню целый день.

Я киваю.
- Что она трогает? Какая-то статуэтка, я не знаю. Женщина пожимает плечами.
- Однако, она очень часто на нее смотрит.

Я узнаю ее откуда-то - из комнаты Тобиаса, где я спала после того, как меня чуть не казнили в штабе Эрудитов. Она сделана из синего стекла и имеет абстрактную форму, которая выглядит как падающая вода, застывшая во времени.

Я касаюсь кончиками пальцев подбородка и пытаюсь вспомнить что-либо. Он сказал мне, что Эвелин дала статуэтку ему, когда он был ребенком, и поручила ему скрыть это от своего отца, который бы не одобрил бесполезную, но красивую вещь, ведь он был Отреченным. Я не очень-то и думала об этом прежде, но статуэтка должна что-то значить для нее, если она проделала с ней весь этот путь из Отречения до Эрудиции, чтобы хранить на тумбочке. Может быть, это был ее личный способ восстания против системы фракций.

На экране, Эвелин подпирает подбородок рукой и кидает взгляд на скульптуру. Потом она встает, встряхивает руки и выходит из комнаты.

Нет, я все же не думаю, что скульптура является для нее символом восстания. Мне кажется, это просто напоминание о Тобиасе. Так или иначе я никогда не понимала, что когда Тобиас сбежал из города вместе со мной, он был не просто бунтарь, который бросает вызов своему лидеру, он также был сыном, который отказывается от своей матери. И она тоскует по нему.

А он?

Их отношения были сопряжены с трудностями, но связь между ними никогда не порвется. Простo не может порваться.

Зои дотронулась до моего плеча. - Ты хотела у меня что-то спросить?

Я киваю и отворачиваюсь от экранов. Зои была еще очень молода на фотографии, где она стоит рядом с моей мамой, но она все же была там, и как я полагаю, она должна что-то знать. Я бы спросила Дэвида, но он глава Бюро и его трудно найти.

- Я хотела узнать о моих родителях, говорю я. - Я читаю ее дневник, и я догадываюсь, что мне будет крайне нелегко сообразить, как они встретились, или почему они вместе присоединились к Отречению.

Зои медленно кивает. - Я расскажу тебе то, что знаю. Не возражаешь пройтись со мной до лабораторий? Мне надо передать сообщение Мэттьюсу.

Она держит руки за спиной, таким образом давая им отдохнуть. Я по-прежнему держу планшет, который дал мне Дэвид. Он весь покрыт моими отпечатками пальцев и теплый из-за постоянного прикосновения. Я понимаю, почему Эвелин продолжает трогать статуэтку - это последний кусочек ее сына, который у нее есть, прямо как планшет - последний кусочек мамы, который есть у меня. Я чувствую себя ближе к ней, когда он со мной.

Я думаю, что как раз поэтому я не могу дать его Калебу, хотя у него есть право посмотреть. Я не уверенна, что могу расстаться с планшетом. Пока не могу.

- Они встретились в классе, говорит Зои. - У твоего отца, хоть он и был очень умным человеком, всегда были проблемы с психологией, и учитель - Эрудит, что неудивительно - был суров с ним.

Так что твоя мать предложила ему помощь после школы, и он сказал родителям, что он делает нечто вроде школьного проекта. Они делали это несколько недель, а потом начали тайно встречаться - я думаю, одно из их любимых мест был фонтан южнее Милленниум Парка. Бакингемский Фонтан? Справа от болота?"

Я представляю маму и папу, сидящих у фонтана, струю воды, их ноги, едва касающиеся бетонного низа. Я знаю, что фонтан, о котором говорит Зои, не работал долгое время, так что там никогда не было струящейся воды, но так картинка приятней.

- Церемония Выбора приближалась, и твой отец безумно хотел покинуть Эрудицию, потому что увидел кое-что ужасное...

- Что? Что он увидел?

- Ну, твой отец был хорошим другом Джанин Мэтьюз, отвечает Зои. - Он видел ее эксперимент над афракционером за еду, или за одежду, или еще за что-нибудь. Так или иначе, она испытывала сыворотку, вызывающую страх, которую потом стали использовать на инициации Бесстрашных - раньше

моделирование не сформировывали индивидульные страхи человека, понимаешь, только общие страхи, вроде высоты, или пауков, или еще чего-то - и Нортон, представитель Эрудиции, был там, и он дал пейзажу страха продолжаться гораздо дольше, чем следовало бы. Афракционер так никогда и не оправился полностью. Это было последней каплей для твоего отца.

Она останавливается перед дверью в лабораторию, чтобы открыть ее с помощью удостоверения личности. Мы идем в темный кабинет, где Дэвид дал мне дневник моей матери. Нос Мэттьюса находится в трех дюймах от монитора, глаза сощурены. Он едва ли замечает наше присутствие, когда мы входим внутрь.

Мне хочется улыбаться и плакать одновременно. Я сажусь в кресло рядом с пустым столом, и складываю руки между коленями. Мой отец был трудным человеком. Но и хорошим.

- Твой отец хотел покинуть Эрудицию, а твоя мать не хотела к ним присоединиться, не смотря на ее миссию, она хотела быть рядом с Эндрю, поэтому они выбрали Отречение вместе. Она делает паузу. - Это внесло разлад в отношения между твоей матерью и Дэвидом,как ты уже видела. В конце концов он извинился, но сказал, что он больше не мог получать от нее сообщения - я не знаю, почему, он бы не сказал - и после этого ее доклады были очень короткие, очень официальные. Именно поэтому они не в этом дневнике.

- Но даже в Отречении она по-прежнему могла выполнять свою миссию.

- Да. И она была гораздо счастливее там, я думаю, чем если бы она была Эрудитом, говорит Зои. - Конечно, Отречение в некотором смысле было не намного лучше. Кажется, что нет никакой возможности избежать генетического повреждения. Даже среди лидеров Отречения.

Я хмурюсь. - Ты говоришь о Маркусе? Потому что он - Дивергент. Генетические повреждения не имеют с ним ничего общего.

- Жизнь рядом с генетически поврежденными людьми не может не повлиять на поведение человека, говорит Зои. - Мэтьюс, Дэвид хочет назначить встречу с твоим руководителем, чтобы обсудить кое-что по разработке сыворотки. Последний раз Алан совсем забыл об этом, поэтому я хотела поинтересоваться, можешь ли ты пойти с ним.

- Конечно, говорит Мэтьюс, не отрываясь от своего компьютера. - Я попрошу его сообщить мне время.

"Прекрасно. Ну, я должна идти, надеюсь, что ответила на твой вопрос, Трис." Она улыбается мне и выскальзывает за дверь.

Я сижу сгорбившись, поставив локти на колени. Маркус был дивергентом - генетически чистым, как и я. Но я не считаю, что он был плохим человеком, потому что он был окружен генетически поврежденными. Я тоже жила рядом с ними. И Юрай. И моя мать. Но никто из нас не набрасывался на наших близких.

"В ее аргументе есть несколько спорных моментов, не так ли," говорит Мэтью. Он смотрит на меня из-за стола, постукивая пальцами по ручке кресла.

"Да", соглашаюсь я.

"Некоторые люди хотят обвинить генетические повреждения во всем", говорит он. "Это для них легче, чем принять истину, которая в том, что они не могут знать о людях все и почему они действуют так, а не иначе."

"Каждый человек обвиняет кого-то за то, как устроен мир", говорю я. "Для моего отца это были Эрудиты".

"Тогда мне, наверно, не следует тебе говорить, что Эрудиты всегда были моей любимой фракцией" говорит Мэтью, слегка улыбаясь.

"Правда?" выпрямляюсь я. "Почему?"

"Я не знаю, мне кажется, что я с ними согласен. Если бы все продолжали изучать мир вокруг них, было бы гораздо меньше проблем."

"Я всегда была с ними настороже", говорю я, положив подбородок на руку. "Мой отец ненавидел Эрудицию, так что я тоже начала ненавидеть эту фракцию и все, что они делали со временем. Но сейчас я думаю, что он был неправ. Или просто...необъективен."

"Ты сейчас говоришь об Эрудитах или об изучении нового?"

Я пожимаю плечами. "И о том, и об этом. Так много Эрудитов помогли мне, когда я даже и не просила о помощи." Уилл, Фернандо, Кара - все из Эрудиции, и они - одни из самых лучших людей, которых я когда-либо знала. "Они были настолько сосредоточены на том, чтобы сделать мир лучше." Я качаю головой. "То, что сделала Джанин, никак не связанно с жаждой познания, которая ведет к жажде силы, как мой отец говорил мне, а связанно с ее бессилием по сравнению с огромным миром. Может быть, в этом смысле Бесстрашные были правы."

"Есть одна старая поговорка," говорит Мэтью. "Знание - сила. Сила сделать что-то плохое, как у Джанин... Или сила сделать что-то хорошее, как у нас. Сама по себе сила не есть зло. Так что знание само по себе - тоже не зло."

"Кажется, там, где я выросла, относились с подозрением к обеим вещам. И к знанию, и к силе," говорю я. "Отреченные считали, что сила должна быть только у тех, кто ее не хочет."

"Что-то в этом есть," отвечает Мэтью. "Но может быть, сейчас самое время от этого подозрения отказаться."

Он достает книгу из-под стола. Она толстая, с изношенной обложкой и обтрепанными краями. На ней написано БИОЛОГИЯ ЧЕЛОВЕКА.

"Тут все на довольно элементарном уровне, но эта книга помогла мне понять, что значит быть человеком", говорит он. "Чтобы быть такой сложной, загадочной частью биологического механизма, и что еще более удивительно, иметь потенциал для анализа этого механизма! Это особый, беспрецедентный случай во всей эволюции. Наша способность знать о себе и о мире - как раз то, что делает человека человеком."

Он протягивает мне книгу и возвращается к компьютеру. Я смотрю на изношенную обложку и провожу пальцем по краю страниц. Он говорит о приобретении знаний как о чем-то таинственном, красивoм и древнeм. Я чувствую, что если бы я прочитала эту книгу, я смогла бы дойти через все поколения человечества до самого первого, и что я могу участвовать в чем-то гораздо больше и старше, чем я.

"Спасибо", отвечаю я, и это не за книгу. Это за возврат мне того, что я потеряла еще до момента, когда я бы смогла хранить это у себя с умом.

Лобби пахнет лимонными цукатами и отбеливателем, едкой комбинацией, которая прожигает мои ноздри, когда я вдыхаю. Я прохожу мимо растения в горшке - яркого цветка на ветке, в сторону общежития, который стал здесь нашим временным домом. Когда я иду, я протираю планшет моей рубашкой, пытаясь избавиться от отпечатков пальцев.

Калеб в общежитии один, волосы у него растрепаны, а глаза красные из-за сна. Он подмигивает мне, когда я вхожу и бросаю книгу по биологии на кровать. Я чувствую тошноту, боль в животе и прижимаю планшет с заметками нашей матери ближе к себе. Он ее сына. Он имеет право читать ее журнал, как и ты.

"Если тебе есть что сказать", говорит он, "просто скажи."

"Мама жила здесь." Я выпаливаю это, как давнюю тайну, слишком громко и слишком быстро. "Она пришла с окраины, и они привели ее сюда, и она жила здесь в течение нескольких лет, а затем отправилась в город, чтобы остановить убийства дивергентов Эрудитами."

Калеб растеряннно моргает. Прежде чем я потеряю мое самообладание, я протягиваю ему планшет. "Ее записи находятся здесь. Дневник не очень длинный, но тебе следует это прочитать."

Он встает и дотрагивается до стекла. Он намного выше, чем он раньше был, и гораздо выше, чем я. В течение нескольких лет, когда мы были детьми, я была выше, хотя я и почти на год младше. Это было самое лучшее наше время, тогда, когда я не чувствовала, что он был больше, или лучше, или умнее, или самоотверженней, чем я.

"Как давно ты об этом знаешь?", спрашивет он, прищурившись.

"Это не важно." Я делаю шаг назад. "Я рассказываю тебе сейчас. Ты можете оствить его себе, кстати. Я с ним закончила."

Он протирает экран рукавом и ловким движением руки переходит к первой заметке дневника нашей матери. Я ожидала, что он сядет и начнет читать, тем самым закончив разговор, но вместо этого он вздыхает.

"У меня тоже есть кое-что тебе показать," говорит он. "Об Эдит Приор. Пойдем."

Это именно ее имя, а не моя привязанность к нему, зовет меня идти за ним, когда он начинает двигаться по направлению к выходу.

Он ведет меня из общежития по коридору, в комнату, сильно отличающуюся от тех, что я уже видела в Бюро. Она длинная и узкая, стены заставлены книжными полками с одинаковыми серо-голубыми книгами, толстыми и тяжелыми, как словари. Между первыми двумя рядами стоит длинный деревянный стол и стулья. Калеб нажимает на кнопку, и бледный свет наполняет комнату, напоминая мне о штабе Эрудитов.

"Я проводил здесь много времени," говорит он. "Тут хранятся различные данные. В том числе, некоторая информация об эксперименте в Чикаго. "

Он рассматривает полки на правой стороне комнаты, перебирая пальцами корешки книг. Он достает один из томов и кладет его на стол в открытым; на страницах много текста и картинок.

"Почему бы не хранить все это в электронном виде?"

"Я предполагаю, что они хранили эти записи еще до того, как разработали сложную систему безопасности их сети", говорит он, не поднимая глаз. "Данные на компьютере никогда полностью не исчезают, а бумага может быть уничтожена навсегда, так что ты можешь избавиться от нее, если не хочешь, чтобы информация попала в руки не тем людям. Иногда безопаснее, когда все распечатано."

Его зеленые глаза перебегают со строчки на строчку, он ищет нужное место; его проворные пальцы просто созданны для листания страниц. Я думаю о том, как он маскировался, скрывал эту черту характера, прятал книги между спинкой кровати и стеной в нашем доме в Отречении, пока его кровь не смешалась с водой Эрудиции на Церемонии Выбора. Я должна была догадаться, что он обманщик и доверяет только самому себе.

Я опять чувствую тошноту. Я с трудом могу терпеть его присутствие, дверь, еще больше сблизившую нас, и то, что между нами только стол.

"А, вот." Он показывет пальцем нужное место, а затем поворачивает книгу в мою сторону.

Похоже на копию контракта, но написно чернилами:

Я, Аманда Мари Риттер, Пеория, штат Иллинойс, даю свое согласие на следующие процедуры:

• процедуру "генетического исцеления", по описанию Бюро Генетического Благосостояния: "генетическая процедура, призванная исправить гены, указанные как "поврежденные" на третьей странице этого бланка."

• процедуру "очищения", по описанию Бюро Генетического Благосостояния: "процедура стирания памяти, разработанная, чтобы сделать участника более подходящим для эксперимента."

Я заявляю, что была тщательно проинструктирована на предмет рисков и преимуществ этих процедур членом Бюро Генетического Благосостояния. Я понимаю, что это означает - Бюро даст мне мою новую биографию, новое имя и поместит в Чикаго, штат Иллинойс, где я буду жить остаток своих дней, участвуя в эксперименте.

Я согласна родить по меньшей мере двух детей, чтобы дать моим исправленным генам наилучшие шансы на выживание. Я понимаю, что мне будет предложено сделать это после того, как я получу образование еще раз, уже после процедуры очищения.

Я также даю свое согласие на то, что мои дети, дети моих детей и т.д., будут продолжать участие в этом эксперименте до тех пор, как Бюро Генетического Благосостояния не сочтет его завершенным. Им будет рассказана придуманная история, которую расскажут и мне после процедуры очищения.

Подпись:

Аманда Мари Риттер

Аманда Мари Риттер. Она снялась в том видео, она - Эдит Приор, мой предок.

Я смотрю на Калеба, чьи глаза светятся от знания, как будто внутри него есть настоящие провода.

Наш предок.

Я отодвигаю один из стульев и сажусь. "Она была предком отца?"

Он кивает и садится напротив меня. "Да, семь поколений назад. Тетя. Ее брат - тот, кто носил фамилию Приор."

"И это..."

"Это форма согласия", говорит он. "Ее форма согласия для участия в эксперименте. Сноски гласят, что это был всего лишь первый проект, она была одним из первых разработчиков эксперимента. Член бюро. Были только несколько членов бюро в оригинальном эксперименте, большинство людей в эксперименте не работает на правительство ".

Я читаю контракт снова и снова, пытаясь понять его. Когда я увидела ее на видео, все казалось очень логичным: она станет жителем нашего города, она будет вовлечена в систему фракций, она начнет новую жизнь, оставив позади все, что было. Но тогда мне казалось, что жизнь за городом ужасна, а она оказалось не такой, какой ее описывала Эдит.

На том видео она умело манипулировала нами; цель его была заставить нас быть переданными Бюро - "мир за пределами города разрушен, и Дивергенты должны что-то с этим сделать". Это не совсем ложь, потому что люди в Бюро действительно верят, что исцеленные гены исправят некоторые вещи, и что если мы вольемся в общество и передадим их, то мир станет лучше. Но им не нужно много Дивергентов в качестве армии, чтобы побороть несправедливость и всех спасти - тут Эдит не права. Интересно, Эдит Приор действительно верила в то, что сказала, или она просто сказала то, что должна была.

На следующей странице есть ее фото; ее рот сложен в тонкую линию, пряди коричневых волос обрамляют ее лицо. Она явно пережила что-то ужасное - чтобы добровольно стереть себе память и начать жизнь с чистого листа?..

"Ты знаешь, почему она присоединилась к эксперименту?" говорю я.

Калеб качает головой. "Записи показывают, хотя на эту тему они довольно туманны, что люди присоединялись к эксперименту, потому что только так их семьи могли выйти из крайней бедности - ведь их семьям предложили ежемесячные выплаты за участие в эксперименте в течение десяти лет. Но очевидно, что это не было мотивацией для Эдит, так как она работала в Бюро. Я подозреваю, что с ней произошло что-то, что она определенно хотела забыть."

Я нахмурилась к ее фотографии. Я не могу себе представить, какая нищета будет мотивировать человека, чтобы заставить забыть себя, и всех кого они любили, чтобы их семьи могли получать ежемесячную стипендию. Я жила на хлебе и овощах отречения большую часть своей жизни, без ничего лишнего, но я никогда не был настолько отчаянной. Их положение должно быть, было гораздо хуже, чем все, что я видел в городе.

Я не могу себе представить, из за чего Эдит была так отчаянна. Или, может быть, ей просто не было ради кого беречь свою память..

"Меня интересовало, легально ли давать согласие от имени своих потомков," говорит Калеб. "Я думаю, что это экстраполяция своего согласия на согласие детей до восемнадцати лет, но это кажется довольно странным."

"Я думаю, мы все решаем судьбу наших детей, когда принимаем решения за нас самих," говорю я неопределенно. "Выбрали бы мы те же фракции, если б мама и папа не выбрали бы Отречение?" Я пожимаю плечами. "Я не знаю. Может, мы бы не чувствовали себя настолько зажатыми. Может, мы бы стали другими людьми."

Мысль прокрадывется в мою голову, как какое-то скользящее существо - может, мы бы стали лучше. Мы бы стали людьми, которые не предают своих сестер.

Я смотрю на стол передо мной. Эти несколько минут мне было легко притворяться, что Калеб и я - снова брат и сестра. Но человек может хранить реальность - и злость - глубоко в душе только до того момента, как правда опять вернется. Когда я поднимаю мои глаза, я могу смотреть на него только так, как я смотрела на него будучи заключенной в штабе Эрудитов. Я просто слишком устала продолжать с ним войну или слушать его оправдания; слишком устала волноваться о том, что мой брат от меня отказался.

Я спрашиваю коротко, "Эдит присоединилась к Эрудитам, не так ли? Хотя она взяла отречонное имя?

"Да!" Кажется, он не заметил мой тон. "Вообще-то, почти все наши предки были Эрудитами. Было несколько Отреченных и пара Искренних, но в этом смысле наша линия родства практически не менялась."

Я похолодела изнутри и дрожу так, что, кажется, могу разбиться.

"То есть, в твоем искривленном мозгу это выглядит как оправдание всему, что ты сделал," говорю я прямо. "Оправдание - за то, что присоединился к Эрудиции, за то, что доверял им. Я имею в виду, что если ты предполагал быть одним из них всю жизнь, то "фракция превыше крови" - отличный девиз для тебя, ведь так?"

"Трис..." Произносит он, и его глаза умоляют меня понять, но я не понимаю. И не пойму.

Я встаю. "Так что теперь я знаю про Эдит и ты знаешь про нашу маму. Хорошо. Давай тогда все так и оставим."

Иногда, когда я смотрю на него, я чувствую прилив симпатии к нему, а иногда мне хочется схватить его за горло обеими руками. Но прямо сейчас я просто хочу уйти и притвориться, что всего этого никогда не было. Я выхожу из комнаты данных, и мои туфли скрипят, когда я бегу назад в жилой корпус. Я бегу и останавливаюсь только тогда, когда чувствую запах цитруса.

Тобиас стоит в холле снаружи общежития. Я запыхалась и чувствую мое сердцебиение даже в кончиках пальцев; меня переполняют эмоции: и боль от потери, и любопытство, и злость, и страстное желание.

"Трис," говорит Тобиас, поднимая бровь с недоумением и беспокойством. "Ты в порядке?"

Я качаю головой, по-прежнему нуждаясь в свежем воздухе, и прижимаю его к стене, мои губы находят его. На миг он пытается оттолкнуть меня, но потом понимает, что ему все равно, в порядке ли я, все равно, в порядке ли он, все равно. Вы не были наедине дни. Недели. Месяцы.

Его пальцы гладят мои волосы, и я держу его за руку, чтобы устоять на ногах, ведь мы прижались друг к другу как приклееные. Он сильнее, чем все, кого я знаю, и гораздо более отзывчивый, чем кажется остальным; он - секрет, который я храню и буду хранить всю оставшуюся жизнь.

Он наклоняeтся и целует меня в шею, и его руки обнимают меня за талию. Мои пальцы цепляются за пряжку его ремня, мои глаза закрыты. В этот момент я точно знаю, чего я хочу; я хочу, чтобы не было этой одежды между нами, я хочу содрать все, что разделяет нас - и прошлое, и настоящее, и будущее.

Я слышу шаги и смех в конце коридора, и мы размыкаем объятия. Кто-то - возможно, Юрай - что-то шепчет, но я практически ничего не слышу из-за звона в ушах.

Глаза Тобиаса встречают мои, и я вспоминаю, как в первый раз по-настоящему посмотрела на него во время моей инициации, после моделирования; мы смотрим друг на друга слишком долго, слишком сосредоточенно. "Заткнись," кричу я Юраю, не отводя взгляда.

Юрай и Кристина входят в общежитие, и мы с Тобиасом следуем за ними, будто ничего и не произошло.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/44802/179780

Переводчики: Natasha051199, natalina, NaTaly1804