Готовый перевод Allegiant (Divergent, #3) / Аллигент: EPILOGUE

ДВА С ПОЛОВИНОЙ ГОДА СПУСТЯ

ЭВЕЛИН СТОИТ на месте, где сходятся два мира. На земле следы изношенных шин от частых приходящих и уходящих людей от полосы перемещения , или людей из бывшего бюро. Ее сумка упирается ей в ногу. Она поднимает руку, чтобы пожать мою, когда я рядом.

Когда она залезла в грузовик, она поцеловала меня в щеку, и я позволил ей. Я чувствую улыбку, ползающую по моему лицу, и я так и оставил ее там.

- Добро пожаловать домой, - говорю я.

Пот соглашению, которое я предложил ей больше, чем два года назад, она сделала то, что должна была. Вскоре после того, как она покинула город, так много изменилось в Чикаго, что я не вижу вреда в ее возвращении. Хоть и прошло два года, она выглядит моложе, лицо ее полнее и ее улыбка шире. Время сделало ее лучше.

- Как ты?, - спрашивает она.

- Я... в порядке, - говорю я. - Мы

рассеяли ее прах сегодня.

Я взглянул на урну, забравшись на заднее сиденье, как еще один пассажир. Долгое время я оставлял прах Трис в морге бюро, не уверенный, что она захочет видеть похороны , и что смогу сделать это один. Но сегодня День Выборов, мы все еще не имеем фракций, и пришло время сделать шаг вперед, даже если он маленький.

Эвелин кладет руку на мое плечо и смотрит на поля. Сельскохозяйственные культуры, которые когда-то были изолированы в районах вокруг штаба Дружелюбия распространились, и продолжают распространяться через все травяные пространства вокруг города. Иногда я скучаю по безлюдной, пустой земле. Но прямо сейчас я не возражаю, проезжая

через ряды кукурузы или пшеницы. Я вижу людей, среди растений, проверяющих почву с помощью портативных устройств, разработанных специалистами бывшего бюро ученых. Они носят красный и синий, зеленый и фиолетовый.

- Каково это, жить без фракций? - спрашивает Эвелин.

“Это очень обычно, - говорю я. Я улыбаюсь ей. “Ты полюбишь это.”

Я веду Эвелин в свою квартиру, которая расположена к северу от реки. Она находится на одном из нижних этажей, но через многочисленные окна я вижу большое количество зданий. Я бы одним из первых поселенцев нового Чикаго, поэтому мне пришлось выбирать,

где жить. Зак, Шона, Кристина, Амар и Джордж предпочли жить в Хэнкок-билдинг на верхних этажах, а Калеб и Кара вернулись в квартиры рядом с Миллениум Парком. Я же переехал сюда, потому что здесь красиво, и еще потому что это место находится далеко от моих прежних домов.

“Мой сосед - эксперт по истории, он пришел с окраин",” я говорю ища в кармане ключи от моей квартиры. “Он называет Чикаго " четвертым городом", так как он был уничтожен пожаром, много лет тому назад, а затем Войной за Чистоту, и теперь это четвертая попытка заселения сюда.”

“Четвертый город, - говорит Эвелин, когда я открываю дверь. “Мне нравиться это”.

Здесь практически нет мебели, только кушетка, стол и стулья, кухня. Солнечный свет подмигивает в окнах здания через болотистую реку. Некоторые ученые из бывшего бюро пытаются восстановить реки и озера, их былую славу, но на это требуется время. На изменения, такие как исцеление, требуется время.

Эвелин опустила сумку на диване. “Спасибо, что позволили мне остаться с тобой на некоторое время. Я обещаю, я найду другое место в ближайшее время.”

“Нет проблем, - говорю я. Я беспокоюсь о ее прибывании здесь, роясь в моих скудных пожитках, шаркая по моим коридорам, но мы не можем остаться в далеке навсегда. Не тогда, когда я пообещал ей, что я

постараюсь восполнить этот пробел между нами. “Джордж говорит, что он нуждается в помощи,

с обучением полиции, - говорит Эвелин. “Ты не предложишь свою?”

- Нет, - говорю я, - Я говорил тебе, что покончил с оружием.

- Правильно. Теперь ты используешь слова., - говорит Эвелин, хмуря свой нос. - Ты же знаешь, я не доверяю политикам.

- Ты будешь верить мне, потому что я твой сын. - говорю я. - В любом случае, я не политик. Пока. Только помощник.

Она садится за стол и оглядывается, нервно и деятельно, как кошка.

- Ты знаешь где твой отец? - спрашивает она.

Я отмашнулся. - Кто-то говорил мне, что он ушел. Я не спрашивал куда.

Она опирается подбородком на руку. “Нет ничего, что ты хотел бы ему сказать? Вообще ничего?”

“Нет, - говорю я. Я тереблю мои ключи вокруг пальца. “Я просто хочу оставить его позади, в том месте, к которому он принадлежит”.

Два года назад, когда я стоял напротив него в парке, вокруг нас падал снег, я понял то, что нападение на него перед Бесстрашными, не заставило меня чувствовать себя лучше от той боли, которую он причинил мне, кричать на него или оскорблять его я бы тоже не хотел. Там был только один вариант остаться, отпустить.

Эвелин одаряет меня странным, испытующим взором, затем пересекает комнату и открывает сумку, которую она оставила на диване. Она берет предмет, изготовленный из синего стекла. Он выглядит подобно падающей воде, застывшей во времени.

Я помню, когда она отдала его мне. Я был молод, но не слишком молод, чтобы осознать, что это был запрещенный объект в фракции Отречения, бесполезный и, следовательно, самоснисходительный. Я спросил ее, какой цели он служил, и она рассказала мне, что он ничего не делает очевидным. Но это могло бы быть в состоянии сделать что-нибудь здесь. Затем она коснулась рукой своего сердца. Иногда происходят красивые вещи.

В течение многих лет это был символ моего тихого неповиновения, мой маленький отказ быть

послушным почтительным ребенком из Отречения, и символ матери, пусть я и считал ее погибшей. Я прятал его под кроватью, а на следующий день после решения уйти из Отречения я поставит его на стол, чтобы отец увидел его, увидел мою и ее силу.

“Когда ты ушел, это напомнило мне о тебе, - говорит она, прижимая стакан к животу. “Напомнило мне, как ты был храбрым, всегда был." Она чуть улыбается. “Я думала, ты мог бы держать его здесь. Я предназначила ее для тебя, в конце концов.”

Я почувствовал, что если начну говорить, то не смогу скрыть дрожь в голосе, поэтому я просто улыбнулся в ответ и кивнул.

Несмотря на холодный весенний воздух я оставляю окна грузовика открытыми. Так я могу почувствовать его в моей груди, почувствовать как он обжигает мои пальцы, напоминая о затяжной зиме. Я останавливаюсь на железнодорожной платформе рядом с Merciless Mart и беру урну с заднего сиденья. Она сделана из серебра, но выглядит просто, без излишеств и гравировки. Я не выбирал ее; Кристина сделала это за меня.

Я иду по перрону к группе, которая уже собралась. Кристина стоит с Заком и Шоной, которая сидит в коляске с одеялом на коленях. Коляска лучше теперь, без ручки на спине, так что она может маневрировать ею более легко. Мэтью стоит на краю платформы.

“Привет, - говорю я, стоя за плечом Шоны.

Кристина улыбается мне, и Зик хлопает меня по плечу.

Юрай погиб всего через несколько дней после Трис, но Зак и Хана сказали, что они прощались всего через несколько недель после этого, роняя пепел в пропасть, на фоне стука всех своих друзей и семьи. Мы кричали его имя эхом в Яму. Но я знаю, что Зик вспоминает его сегодня, как и остальные из нас, даже если этот последний акт Бесстрашной отваги для Трис.

"Я хочу вам кое-что показать", говорит Шона и бросает одеяло в сторону, показывая сложный металлический

каркас на ее ногах. Он доходит до ее бедер и закрепляется вокруг живота, словно корсет. Она улыбается мне, ее нога со скрежетом ступает на землю перед креслом и шаг за шагом она встает.

Несмотря на серьезный повод, я улыбаюсь.

“Ну, посмотри на это”, - говорю я. “Я забыл, какая ты высокая.”

"Калеб и его друзья из лаборатории сделали их для меня", - говорит она. "Я все еще не могу к ним приспособиться, но они считают, что когда-нибудь я смогу бегать."

“Очень хорошо”, - говорю я. “Где он, кстати?

“Он и Амар встретят нас в конце линии, - говорит она. “Кто-то

должен быть здесь, чтобы поймать первого человека.” “Он по-прежнему вроде торт из анютиных глазок,"

Зик говорит. “Но я, приближаясь к нему.”

“Хм” я говорю, не совершая. По правде говоря, я примирился с Калебом, но я все еще не могу быть рядом с ним надолго. Его жесты, его интонаций, его манеры, они принадлежат ей. Они делают его только шепотом ее, и, что не хватает ее, но это слишком много.

Я бы сказал больше, но поезд пришел. Он едет к нам по отполированным рельсам, визжит когда замедляется до остановки в передней части платформы. Голова высовывается в окно первого вагона, в котором находятся элементы управления - это Кара, ее

волосы в тугой косе. “Получилось!”, - говорит она.

Шона снова садится в кресло и вкатывается в дверной проем. Мэтью, Кристина, и Зик следуют за ней. Я захожу последним, отдаю подержать Шоне урну, а сам встаю в дверях, сжимая ручку своей рукой. Поезд трогается и набирает скорость с каждой секундой, я слышу как он раскачивается и свистит над рельсами, и чувствую растущую во мне силу. Воздух бьет по лицу и прижимает мою одежду к телу, и я смотрю на простирающийся передо мной город и здания, залитые солнцем.

Все не так, как было раньше, но я уже давно смирился с этим. Каждый из нас нашел

новые места. Кара и Калев работают в лабораториях , которые являются теперь небольшым сегментом департамента Сельского хозяйства, который работает, чтобы сделать сельское хозяйство более эффективным, способным накормить больше людей. Мэтью работает в психиатрических исследованиях где-то в городе - в последний раз, когда я спросил его, он изучал что-то о памяти. Кристина работает в офисе, переселяет людей с окраин, кто хочет переехать в город. Зик и Амар - полицейские, и Джордж управляет полицией - Бесстрашные работники, как я их называю. А я помощником представителя правительства одного из наших городов:

Джоанны Райес

Я протягиваю руку, чтобы схватить другую ручку и высунуться из машины, как оказалось, почти болтаясь на улице, два этажа ниже меня. Я чувствую трепет в животе, страх, трепет истинная любовь Бесстрашных.

“Эй”, - говорит Кристина, стоя рядом со мной. - А как поживает твоя мать?”

"Хорошо," - говорю я. "Поживем увидим".
"Ты собираешься пойти к тросу?"

Я смотрю на спуск перед нами, пройдя весь путь до улицы.

"Да, - отвечаю я. - Думаю, Трис хотела бы, чтобы я попробовал это хотя бы один раз".

Произносить ее имя по-прежнему тяжело, это причиняет мне боль, но эта боль позволяет мне понять, что память о ней все еще дорога мне.

Кристина смотрит на рельсы, на пустоту под нами, и через несколько секунд говорит "Ты прав". Мои воспоминания о Трис не померкли со временем, как это делают другие,но теперь они не жгут так, как прежде. Иногда я получаю удовольствие прогуливаясь по ним, не так уж часто. Иногда я делаю это с Кристиной, и она замечательный слушатель, лучший чем я мог себе представить

Искренняя вот кто она

Кара направляет поезд для остановки, и я спрыгиваю на платформу. Там Шона пытается ходить с помощью нового устройства (скоб)

Мы с Метью берем ее кресло и несем. Оно тяжелое и громоздкое, им наверное очень тяжело управлять

"Есть какие-нибудь новости о Питере?" Спрашиваю я Мэтью, как только мы достигаем основания лестницы.

Когда дезориентация, вызваная приемом сыворотки памяти, прошла, проявились некоторые неприятные аспекты его личности, хотя и не все. Я перестал его ненавидеть теперь, но это ни значит что я должен с ним общаться.

"Он в Милуоки," сказал Мэтью. "И я не знаю, чем он там занимается"

"Он работает где-то в офисе," ответила кара у подножия лестницы. Она несла урну, взятую с коленей Шоны,когда мы выходили из поезда, как младенца. "Я думаю это хорошо для него"

"Я думал он присоединится к повстанцам ГП," сказал Зик. "Чтобы показать кто он"

“Он теперь другой,” Кара говорит, пожимая плечами.

Еще остались повстанцы ГП, которые считают, что изменений можно добиться только с помощью насилия. Я принадлежу к тем, кто хочет добиться их мирным путем. Я видел столько насилия, что мне хватит его на всю жизнь, и шрамы теперь не только на моей коже, но и в воспоминаниях, и каждый раз они поднимаются в моем рассудке тогда, когда я меньше всего этого хочу, как кулак отца сталкивается с моей челюстью, как мой пистолет поднимается на Эрика, как тела Отреченных лежат на улицах моего старого дома.

Мы идем по параллельным улицам. Эта часть города Бесстрашнее, чем другие, благодаря лицам людей и их татуированной коже, они больше не носят один цвет, из за чего это видно резче. Некоторые гуляют по тротуару, как мы, но большинство на работе

-каждый в Чикаго работает, если только может

Впереди я вижу здание Хенкок, скребущее небо, его фундамент шире, чем вершина. Черные балки преследуют друг друга до самой крыши, пересекаясь, натягиваясь и расширяясь. Я не стоял так близко уже долгое время.

Мы входим в вестибюль с его блестящими полированными полами и его стенами, изрисованными яркими Бесстрашными граффити, оставленными в качестве своеобразной реликвии. Это место объяло нас своей высотой, а так же подозреваю, одиночеством.

Зик тычет в кнопку лифта указательным пальцем. Мы заходим в лифт, и Кара нажимает № 99.

Я закрываю глаза, как только лифт начинает двигается вверх. Я почти вижу открытое пространство под ногами, темную бездну, и только ступни на твердой земле отделяют меня от пропасти, я падаю, падаю. Лифт вздрагивает при остановке, я цепляюсь за стенку, чтобы не упасть к открытым дверям.

Зик хлопает меня по плечу. “Не волнуйся, дружище. Мы делали это все время помнишь?”

Я киваю. Воздух проникает сквозь щели в потолке, надо мной ярко-синее небо. Я толкаюсь с другими на лестнице,слишком онемевший от страха, чтобы заставить ноги двигаться быстрее.

Я считаю ступеньки, каждый раз сосредотачиваясь на одной из них. Надо мной Шона легко поднимается, используя свои крепкие руки.

Я спросил Тори однажды, когда она набивала тату из символов на моей спине, думает ли она, что мы последние люди в мире. Может быть, все что она сказала. Я не считаю, что ей нравилось думать об этом. Но здесь, на крыше казалось, что мы - последние люди, оставленные где угодно.

Я смотрю на здания вдоль берега болота, и моя грудь так сжимается и подтягивается будто вот вот рухнет внутрь меня.

Зик перебегает через крышу, проверяет застежки-молнии и приделывает человеческого размера стропы к стальным тросам. Он фиксирует его, чтобы не соскользнул вниз, и смотрит на нашу группу с выжидающе.

- Кристина, говорит он. - Это все для тебя.
Кристина стоит возле петли

и касается своего подбородка пальцем

- Как ты думаешь? Лицом вперед или назад?

- Назад, говорит Мэттью. - Я хочу лицом вперед, так я не наделаю в штаны, а еще я не хочу чтобы ты меня копировала. - Только при спуску лицом вперед ты сможешь все это осуществить, ты знаешь, говорит Кристина.
- Так что давай вперед и сделай это так

чтобы я смогла тебя называть "Мокрые штанишки".

Кристина залезает в петлю ногами вперед, животом вниз, таким образом она будет наблюдать за тем, как здания становятся все меньше, пока она спускается. Меня бросает в дрожь.

Я не могу смотреть. Я закрываю глаза, пока Кристина спускается все дальше и дальше, и даже Мэтью, а затем и Шона, делают то же самое. Я слышу их крики радости, подобные птичьему крику, против ветра.

- Твоя очередь, Четыре,- говорит Зик. Я качаю головой.

- Давай, говорит Кара. - Лучше преодолеть это, ведь так?

“Нет, - говорю я. “Ты иди. Пожалуйста.”

Она предлагает мне урну, я делаю глубокий вдох. Держу урну напротив своего живота. Металл теплый, потому что много людей коснулись его. Кара залезла в строп, и Зик зафиксировал ее ремнями, он скрестила руки на груди, и он посылает ее в полет над берегом озера, над городом. Я не слышу от нее ни единого звука, даже вздоха.

Нас с Зиком оставили вдвоем, мы просто глядели друг на друга.

“Я не думаю, что я могу сделать это, - говорю я, и хотя мой голос звучит твердо, мое тело дрожит.

- Конечно же ты сможешь, говорит он. - Ты Четыре, легенда Бесстрашных! Ты можешь справиться с чем угодно.

Я скрещивать руки и осторожно приближаюсь к краю крыши. Хотя здесь несколько футов, я чувствую, как мое тело наклоняется через край, и я трясу головой, снова, и снова, и снова

“Эй!” Зик кладет руки на мои плечи. “Это не для тебя, помнишь? Это для нее. Ты должен сделать то , что она хотела бы сделать, то, чем бы она гордилась. Верно?”

Вот оно что. Я не могу избежать этого, я не могу вернуться сейчас, не тогда, когда я все еще помню ее улыбку, как она поднялась на колесо обозрения со мной, или жесткий стук ее челюсти, когда она испытывала ужас после пережитого страха в моделировании.

"Как она спускалась?"
"Лицом вперед, - ответил Зик.

“Все в порядке”. Я протягиваю ему урну. “Прикрепишь это позади меня, ладно? И открой крышку.”

Залезаю в петлю, мои руки дрожат так сильно, что я едва держусь за края. Зик затягивает ремни на спине и ногах, затем вклинивает урну позади меня, лицом вверх, так чтобы пепел распространялся. Я смотрю вниз на Лейк-Шор-Драйв, глотая желчь, и начинаю скользить.

Внезапно я хочу вернуть все назад, но уже слишком поздно, я уже несусь к земле. Я кричу так громко, что хочу закрыть свои собственные уши. Я ощущаю крик, оживающий во мне, наполняющий мою грудь, горло и голову.

Ветер щиплет мне глаза, но я заставляю себя открыть их, и в момент моей слепой паники я понимаю, почему она сделала это таким образом, вперед лицом, потому, что это похоже на полет, словно она птица.

Я все равно чувствую, что подо мной пустота, и она подобна пустоте внутри меня, подобна рту собирающемуся проглотить меня.

Затем я понимаю, что перестаю двигаться. Последние частички золы перемещаются по ветру, как серые снежинки, а потом исчезают.

Земля всего в нескольких футах подо мной, достаточно близко, чтобы спрыгнуть вниз. Остальные собрались в круг, они сложили руки образуя сеть из костей и мышц, чтобы поймать меня. Я прижимаю лицо к петле и смеюсь.

Я бросаю пустую урну им вниз, затем завожу свои руки за спину, чтобы расстегнуть страхующие меня ремни. Я рухнул на руки друзей словно камень. Они поймали меня, их кости впиваются мне в спину и ноги, и они опускают меня на землю.

Воцарилось неловкое молчание, пока я смотрю на башню Хэнкок в изумлении, и никто не знает, что сказать. Калеб улыбается мне, осторожно.

Кристина смахнула слезы с глаз и сказала, - О! Зик спускается.

Зик мчится к нам в черной петле. Сначала он выглядит как точка, потом как клякса, и затем словно человек, закутанный во все черное. Он радостно ликует, как только приостанавливается для остановки, и я тянусь чтобы схватить Амара за предплечье. С другой стороны, я хватаюсь за бледную руку, которая принадлежит Каре. Она улыбается мне, но какая-то печаль в ее улыбке.

Зик жестко ударяется плечом о наши руки, и он широко улыбается позволив нам укачивать его словно ребенка.

- Славно проехал. Хочешь еще раз, Четыре? говорит он.

Не медля ни секунды отвечаю, - Безусловно нет.

Мы возвращаемся к поезду разрозненными группами. Шона идет с помощью своего фиксирующего устройства, Зик толкает пустое инвалидное кресло и перебрасывается короткими фразами с Амаром. Мэттью, Кара и Калеб идут вместе разговаривая о чем-то, что приводит их всех в восторг, сближает их родственные души. Кристина незаметно подходит ко мне и кладет руку на плечо.

- Счастливого Дня Церемонии Выбора, говорит она. - Я собираюсь спросить как ты на самом деле. И ты дашь мне правдивый ответ.

Мы иногда разговариваем в таком тоне, давая друг другу указания. Каким то образом она стала моим лучшим другом, несмотря на наши постоянные споры.

- Я в порядке, говорю я. - Это тяжело. И так будет всегда.

- Я знаю, говорит она.

Мы идем позади группы, позади все еще заброшенных зданий с темными окнами, через мост простирающийся над рекой-болотом.

- Да, иногда жизнь действительно отстой, говорит она. - А ты знаешь ради чего я держусь?

Я поднимаю брови.

Она поднимает свои тоже, подражая мне. - Ради не отстойных моментов, говорит она.

- Хитрость состоит в том, чтобы увидеть их когда они рядом.

Потом она улыбается, и я улыбаюсь тоже, затем мы поднимаемся по ступенькам к платформе поезда плечом плечу.

С момента своего детства, я всегда знал это: Жизнь разрушает нас. Мы не можем избежать этого разрушения.

А сейчас, я выучил кое-что еще: все можно починить и мы можем помочь друг другу.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/44802/184731

Переводчики: ProFFi, Goatty, Ladaeg, Melly

Suny, zcfif