Готовый перевод William Schwenk Gilbert_Angela / Уильям Швенк Гилберт_Анджела: перевернутая история любви(1890): Рассказ

Я - парализованный бедняга, который вот уже многие годы прикован к постели. Последние шесть лет я занимаю небольшую комнатку с видом на один из боковых каналов Венеции. И никому нет дела до меня, кроме глухой старухи, которая убирает мою кровать и готовит мне еду.

Здесь же я пополняю свой скудный доход приблизительно в тридцать фунтов в год, делая акварельные рисунки цветов и фруктов (это самая дешевая натура в Венеции). И эти акварели я посылаю другу в Лондон, который продает их перекупщику по смехотворным ценам. Но в целом я счастлив и доволен.

Стоит описать расположение моей комнаты подробнее. Единственное окно в ней находится на высоте приблизительно полутора метров, а над ним выступающая еще приблизительно на два метра часть дома нависает над водой. Эта конструкция поддерживается крепкими сваями, вбитыми в дно канала.

У такого расположения есть один недостаток (среди прочих), настолько ограничивающий мой обзор, что глядя прямо наверх видно не более трех метров дома напротив меня. Правда, насколько позволяет мне моя немощь, я вижу из окна на значительные расстояния вдоль канала, ширина которого не превышает пяти метров.

Но несмотря на то, что мне открывается лишь малая часть дома напротив, я вижу его перевернутое отражение в воде. И мне всегда очень интересно наблюдать за его обитателями, время от времени появляющимися (всегда вверх тормашками) на балконах и в его окнах.

Когда около шести лет назад я впервые занял свою комнату, мое внимание привлекло отражение маленькой девочки приблизительно лет тринадцати или около того ( насколько я мог судить), которая выходила каждый день на балкон, находящийся чуть выше моего ограниченного поля зрения.

Рядом с ней на маленьком столике стояла стеклянная вазочка с цветами и распятие. Она сидела там в прекрасную погоду, с раннего утра до самой темноты, все время усердно работая. И я пришел к заключению, что она зарабатывала на жизнь рукоделием.

Без сомнения она была трудолюбивой маленькой девочкой, и насколько можно было судить по ее перевернутому отражению, симпатичной и в опрятном платье. У нее была старая мать, инвалид, которая в теплые дни сиживала с нею на балконе. Я с интересом наблюдал, как юное создание укутывало старую леди в платки, приносила подушки для кресла и табурет для ног. Девочка время от времени на полминутки откладывала свою работу и целовала и ласкала пожилую женщину, а затем снова принималась за работу.

Время шло, и юное создание росло. Ее отражение увеличивалось, и наконец она превратилась в маленькую женщину, предположительно лет шестнадцати или семнадцати. Я работал лишь в течение нескольких часов в самое светлое время суток, поэтому у меня оставалось много свободного времени. Я следил за ее движениями и у меня не было недостатка в воображении, чтобы сочинить маленькую романтичную историю о ней и наделить ее красотой, которую в значительной степени я должен был считать само собой разумеющейся.

Я видел - или воображал себе - что она начала интересоваться моим отражением (разумеется, которое она видела, так же как и я). И однажды мне показалось, что она смотрит прямо на него. Именно в тот момент, когда ее отражение смотрело прямо на меня, я пошел на отчаянный эксперимент и кивнул ей. И к моему великому восхищению ее отражение кивнуло в ответ. И тогда наши два отражения познакомились друг с другом.

Немного времени потребовалось, чтобы влюбиться в нее. Но гораздо больше времени прошло, прежде чем я решился на большее, чем просто кивать ей каждое утро. И тогда старуха переместила меня с моей кровати на диван у окна, а вечером обратно, когда девушка покинула балкон в тот день.

Однажды, увидев что ее отражение смотрит на мое, я кивнул ей и бросил цветок в канал. Она кивнула несколько раз в ответ, и я почувствовал пристальное внимание ее матери к этому эпизоду. Потом я каждое утро бросал цветок в воду, желая "доброго утра" и еще один вечером в знак "доброй ночи", и вскоре обнаружил, что бросал их вовсе не напрасно. Как-то она кинула цветок, который присоединился к моему, и она смеялась и хлопала в ладоши, увидев, что эти два цветка соединились и уплыли вместе.

И затем каждое утро и каждый вечер она бросала свой цветок вслед моему, а когда эти два цветка встречались, она хлопала в ладоши, и я тоже. Но когда они разлучались, так иногда бывало, и один из них встречал преграду, а другой плыл дальше, она вскидывала руки с милым, притворным отчаянием, которому я пытался подражать, но по-английски и безуспешно.

А когда на них безжалостно наезжала проплывающая мимо гондола (что происходило весьма часто), она притворно вскрикивала, и я делал то же самое. Затем милыми жестами она показывала вниз на отражение неба, выражая тем самым, что судьба вызвала кораблекрушение наших цветов. А я жестами, не настолько симпатичными, пытался передать ей, что судьба в следующий раз будет добрее, и что, возможно, завтра нашим цветам улыбнется удача - и так продолжалось невинное ухаживание.

Однажды она показала мне свое распятие и поцеловала его. Вслед за этим и я взял небольшое серебряное распятие, всегда стоявшее рядом со мной, и поцеловал его. Так мы узнали, что мы одной веры.

В какой-то день это юное создание не появилось на балконе, и несколько дней я совсем её не видел. И хотя я по обыкновению бросал цветы, ни единый цветок не составил им компании. Но через какое-то время она появилась вновь, одетая в чёрное. Так я узнал, что умерла мать бедняжки, и насколько я мог понять, она осталась одна-одинёшенька.

В течение многих дней цветы больше не появлялись, и она не выказывала никаких признаков узнавания. Она не спускала глаз с работы, лишь иногда прикладывала платок к глазам. Напротив нее стояло кресло старой женщины. Я видел, что время от времени она откладывала свою работу и пристально смотрела на него, а затем к облегчению поток слез хлынул из ее глаз. Но наконец, однажды она как будто очнулась и кивнула мне. А затем, изо дня в день, стал появляться цветок. И мой цветок стремился вперед, чтобы присоединиться к нему, и с переменным успехом эти два цветка уплывали прочь как в былые времена.

Но самый ужасный день наступил для меня, когда красивый молодой гондольер, стоя по правому борту гондолы (поскольку я видел его сам), причалил свое судно рядом с домом, и стоял, разговаривая с нею, пока она сидела на балконе. Они беседовали как старые друзья - более того, я ощутил, что он держал ее за руку во время всего разговора, который продолжался почти полчаса.

В конце концов он отчалил и оставил меня с тяжелым сердцем. Но вскоре я воспрянул духом, поскольку, как только он скрылся из поля зрения, юная дева бросила два цветка, растущие на одном стебле - аллегорию которую я не сразу разгадал. Но потом меня озарило - она хотела передать, что они брат и сестра, и у меня нет причины печалиться. После этого я радостно кивнул ей. И она кивнула мне и громко рассмеялась. А я рассмеялся в ответ, и все снова продолжилось как и прежде.

Потом наступило темное и тоскливое время, поскольку возникла необходимость пройти лечение, которое полностью приковало меня к постели на долгое время. И меня беспокоила и терзала мысль, что юная девушка и я больше не увидим друг друга, а хуже того, что она подумает, будто я ушел, даже не намекнув ей об этом.

Ночью я лежал с открытыми глазами и раздумывал, как сообщить ей правду. Десятки планов промелькнули в моей голове, и то что ночью представлялось вполне осуществимым , утром казалось абсолютно диким и совершенно никуда не годилось.

Однажды - и это был для меня поистине светлый день - старуха, которая за мной ухаживала, сказала, что один гондольер поинтересовался, не съехал ли английский синьор и случаем не умер ли. Так я узнал, что юная особа обо мне беспокоится и даже послала своего брата навести справки. А этот брат наверняка сообщил ей причину моего затянувшегося отсутствия.

С того дня и даже все три недели, что я был прикован к постели, каждое утро на уступе моего окна появлялся цветок, в пределах досягаемости любого проезжающего на лодке. И наконец, настал день, когда меня можно было переместить. Я занял своё привычное место на диване у окна, и эта девушка меня увидела. Стоя на голове (если можно так сказать) она в перевёрнутом состоянии хлопала в ладоши с таким красноречивым восторгом, который я смог бы выразить только приподняв свою правую руку.

Так что, когда этот гондольер, проплывая, впервые показался у моего окна, я сделал ему знак, и он приблизился и сказал мне, всячески улыбаясь, что и впрямь рад видеть меня уже поправившимся.

Затем я поблагодарил его и его сестру за добрые мысли обо мне во время моего отсутствия. А потом узнал от него, что ее зовут Анджела, и что она лучшая и самая чистая девушка во всей Венеции. И что любой был бы счастлив назвать ее своей сестрой, но он даже еще счастливее, чем ее брат, потому что собирается жениться на ней, и действительно они поженились на следующий день.

Казалось, что моё сердце разорвётся, а кровь так пульсировала по венам, что некоторое время я слышал только этот звук и ничего более. Мне наконец удалось пробормотать какие-то слова неуклюжего поздравления, и он оставил меня, весело напевая. И предварительно спросил разрешения привести на следующий день свою невесту и увидеть меня, когда они вернутся из церкви.

"Поскольку, - сказал он, - моя Анджела знает вас давно - с тех пор, как была ребенком, она часто рассказывала мне о бедном англичанине, благочестивом католике, который в течение многих лет целыми днями лежал на диване у окна. И еще она рассказывала много раз, как сильно она жалела, что не могла поговорить с ним и успокоить его. И однажды, когда вы бросили цветок в канал, спросила меня, может ли она бросить другой в ответ. И я разрешил, поскольку он поймет, что это означает симпатию к человеку страдающему."

Вот так я узнал, что это была жалость, а не любовь. Если не считать в самом деле, что такая любовь, которая побудила ее интересоваться моим состоянием, сродни жалости. И это был конец всему.

Два цветка на одном стебле были двумя цветками, связанными друг с другом (но я не мог бы сказать этого). И это означало, что она и гондольер - обрученные возлюбленные. А моя открытая радость от этого символа восхищала ее, поскольку она решила, что я радовался ее счастью.

На следующий день появился гондольер и целая процессия из нарядных гондол. Все гондольеры были в праздничной одежде, а на его гондоле сидела Анджела, счастливая и румяная от смущения и счастья.

Затем он и она вошли в дом, в котором я жил, и вошли в мою комнату (и было действительно странно после стольких лет инверсии видеть ее не вверх ногами!).

А потом она пожелала мне счастья и скорейшего выздоровления (что было совершенно невозможно). А я заикаясь и со слезами на глазах, передал ей небольшое серебряное распятие, которое находилось в течение многих лет у моей кровати или на столе. Анджела с почтением взяла распятие, перекрестилась, поцеловала его и удалилась вместе с восхищенным мужем.

И тут я услышал песню гондольеров, они уплывали - песня замирала вдали как тени заката, окутавшего меня - я почувствовал, что они пели реквием той единственной любви, которая когда-то вошла в мое сердце.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/45243/179662

Переводчики: victoria_vn, Alex_ander