Готовый перевод Harold Coyle Sword Point / Острие меча: Глава 21

ГЛАВА 21

Посмотрите в глаза солдату, и вы узнаете, сколько войн он видел

- Билл Молдин

* * *
В десяти километрах к северо-востоку от Тарома, 3 августа, 06.30 (3 августа, 03.00 GMT)

Солдаты зашевелились и, собравшись с силами, поднялись со дна окопа.

Они уже могли почувствовать, как земля дрожала от наступающих вражеских танков. Если бы в ушах не звенело после пятнадцатиминутной артиллерийской подготовки, они бы и услышали танки. Даже когда, стряхнув с себя пыль и грязь, капитан Небоатов вызвал передовые посты для доклада, он услышал только статический треск. Ощутив, что любые дальнейшие попытки будут бесполезны, он бросил микрофон. Первый вражеский танк был еще за вершиной гряды перед ними, но Небоатов знал, что они идут. Как старший выживший офицер и исполняющий обязанности командира батальона, он располагал чуть больше, чем ротой солдат и БМП, чтобы удержать линию обороны, которую, согласно уставу, должен был занимать батальон.

Психологически ни он, ни его солдаты не были готовы к натиску.

В первый раз со времени попадания в Иран, полк Небоатова занимал оборону.

Небоатов знал, что обороной война не выигрывается. Но обороняться было нужно.

Упорное сопротивление американцев, перемежевывающееся постоянными контратаками, срыв ввода в бой советских подразделений второго эшелона и неспособность очистить небо от американских ВВС искалечили 17-ю общевойсковую армию, лишив ее наступательного потенциала. Командующий 17А с большой неохотой приказал остаткам подразделений первого эшелона перейти к обороне, в то время как предпринимались бешеные усилия, направленные на то, чтобы собрать достаточно сил для продолжения наступления. Силы Небоатова стала частью обороны.

Небоатов расположил свой «батальон» - остатки 1-го батальона 381-го мотострелкового полка - на обратном склоне гряды.

Таким образом, он сократил поле видимости и обстрела, но не давал врагу прямо ударить по его позициям. Кроме того, вражеской технике придется делать все очень быстро, так как сначала она оказывалась над вершиной хребта. Так Небоатов ожидал и планировал.

Однако появление британских танков «Челленджер» стало неожиданностью.

Небоатов и его люди так долго готовился к войне с американцами, что, ожидая увидеть над хребтом знакомые силуэта танков М1, что на мгновение замерли, глядя, как первые танки 7-го Королевского танкового полка поднялись на гряду, сориентировались на сцену, открывшуюся перед ними на обратном склоне и двинулись вперед. В результате первыми открыли огонь британцы, а не 381-й МСП. Попадание осколочно-фугасного снаряда в БМП за спиной Небоатова отбросило его на дно траншеи. Он мгновение лежал в ошеломлении.

Собравшись с мыслями, он начал вслушиваться в изменявшийся шум боя.

Танки вели огонь из своих орудий, треск пулеметов и свист противотанковых управляемых ракет слились в дикую какофонию. Земля под ним дрожала.

Небоатов обернулся и увидел, как «Челленджер», несущийся в советский тыл, проходит над его окопом. С краев траншеи на него посыпались грязь и пыль. Когда танк прошел, Небоатов, стоя на локтях и оленях, сплюнул набившуюся в рот грязь и протер одной рукой глаза.

Он нерешительно встал и выглянул из-за передней стенки окопа.

Пехота противника уже спешилась, развернулась и ворвалась в траншеи слева от него. Рядом слышался грохот стрелкового оружия и рвущихся гранат. К нему прибавились звуки, похожие на вопли раненых котов. Небоатов когда-то читал, что шотландцы шли в бой под волынки, но до этого момента никогда он не думал, что кто-то поступит так на поле боя в конце двадцатого века. Странная, режущая уши музыка, заглушавшая другие звуки, показалась Небоатову предвестием смерти. Конец был близок.

Менее чем за две минуты бой выродился в рукопашную схватку. Вражеские танки прошли дальше, добивая то, что осталось от его БМП.

Все шансы остановить противника были упущены. Глядя на это, и понимая, что он бессилен повлиять на ход боя, Небоатов начал переполняться яростью. Не имея возможности сделать что-то иное, он поднял автомат, пнул ногами двоих солдат, лежавших на дне окопа рядом с ним, и приказал им следовать за ним. Эта контратака будет небольшой и короткой. Но они попытаются. Это было все, что они могли сделать. Попытаться.

* * *
Из машины командира бригады майор Джонс смотрел, как 7-й Королевский танковый полк и батальон шотландских стрелков прокатился через советские позиции и направился дальше на север. Хотя он по-прежнему хотел быть с передовыми силами полка, он, по крайней мере, получил редкую возможность получить удовлетворение, видя, как его усилия, наконец-то, принесли свои плоды.

Обычно штабные офицеры, работавшие в тылу, небольшими группами в более-менее сносных условиях, никогда не видели результаты своей работы. Они просто переходили от одной задачи к другой, часто не полностью осознавая цель своей деятельности.

Джонс, пользуясь своим статусом офицера связи в своих интересах, решил провести с 7-м танковым полком столько времени, сколько это будет разумно. Сегодня был один из дней, когда он должен был там быть. И ни штаб корпуса, ни советы не могли сделать что-то, что бы его удержало. В этот день творилась история, история, частью которой он становился. Глядя на бой и слушая его шум и поступающие от командиров частей сообщения, он думал о своем отце.

Впервые в жизни он ощутил, что, наконец, стал равным своему отцу, заслужив свое место в армии, полку и своей семье.

* * *
Штаб 10-го корпуса, Котбабад, Иран, 3 августа, 10.15 (3 августа, 06.45 GMT)

Генерал-лейтенант Вейр метался по своему кабинету, словно лев в клетке. Несмотря на все усилия, он не мог сдержать волнение. Все шло так хорошо, что было просто нереально. Советское наступление, которого так долго ждали, началось и провалилось. Скорость, с которой развивались события, была гораздо большей, чем можно было ожидать, или даже наедятся. 25-я бронетанковая дивизия приняла на себя всю тяжесть главного удара советов, нанесенного четырьмя советскими дивизиями, а 55-я механизированная пехотная дивизия парировала вспомогательное наступление одной советской мотострелковой дивизии. Хотя и жестко потрепанная за два дня боев, 25-я бронетанковая выдержала и была в лучшем состоянии, чем ожидалось. В результате 16-я бронетанковая дивизия, усиленная 33-й танковой бригадой, не участвуя в оборонительных боях, начали контрнаступление Союзников. 55-я пехотная дивизия, несколько пострадавшая в ходе оборонительных боев, присоединилась к наступлению на рассвете.

Предварительные доклады от обоих подразделения обнадеживали. Советские зона безопасности и основная линия обороны были прорваны. Теперь все зависело от исхода серии танковых боев, которые в настоящее время велись между атакующими силами союзников и советскими резервами. Если их результат окажется благоприятным, у советов не останется в провинции Керман ничего, что могло бы остановить союзников.

Основными проблемами для Вейра становились дальнейшие операции и снабжение.

17-я воздушно-десантная дивизия была готова к высадке двух бригад, одной в Кермане и одной в Рефсенджане. Третья бригада оставалась в резерве. Десанты следовало приурочить к началу отхода советских войск. Если десанты будут высажены слишком поздно, они ничего не дадут. Но они не должны были быть высажены и слишком рано, потому что тогда атакующие наземные войска не смогут добраться до них прежде, чем советы их ликвидируют. Недавнее уничтожение советского 285-го гвардейского парашютно-десантного полка служило всем напоминанием о данной опасности.

Снабжение движущихся на север войск было другой проблемой. В спешке, когда шла подготовка к большому расходу боеприпасов в оборонительных боях, топливо не было приоритетом. Теперь, когда начался прорыв, все усилия были направлены на то, чтобы доставить этот ценный груз в Иран и к передовым подразделениям. Последнее, чего Вейр хотел, это упустить шанс всей своей жизни из-за того, что у его танков кончиться горючее.

Вейр на мгновение прервал свои мысли и посмотрел на небольшую карту ситуации, висящую в его кабинете. Он задумался о том, как все изменилось для союзных войск.

Да уж, старина, сказал он сам себе, ВМФ может забирать свои корыта обратно. Неделю назад я бы не дал Бобу Хорну ни цента за наши шансы. Теперь не будет эвакуации армии. Теперь мы остаемся. Все, что мне нужно, это немного времени, чтобы еще немного отпинать других людей и выгадать несколько дополнительных аргументов для наших переговорщиков, когда они сядут за стол.

* * *
Москва, СССР, 3 августа, 09.45 (3 августа, 06.45 GMT)

Офицер Ставки закончил доклад о текущей ситуации для Политбюро и вышел из зала.

Одиннадцать человек с хмурыми лицами сидели в зале и делали вид, что слушали и понимали. 17-й общевойсковой армии не удалось добиться прорыва, и, в настоящее время, она сама, по сути, подвергалась атакам противника. По приказу командующего фронтом, 17А перешла к обороне. Большинство ответов офицера Ставки на вопросы, задаваемые ему членами Политбюро, предварялись оговоркой «есть основания надеяться...»

Генеральный секретарь посмотрел на каждого члена, прежде чем заговорить.
- Время начать переговоры с американцами. Мы получили многое и должны не потерять это.

Министр обороны вскочил, хлопнул ладонью по столу и рявкнул:
- Нет! Мы не должны сдаваться! Армия по-прежнему находится в контакте с противником. Мы не должны останавливаться.

- Мы пытались уже дважды и оба раза терпели неудачу,- ответил Генеральный Секретарь. - Эта неудача была гораздо более дорогостоящей. Почему вы думаете, что мы можем преуспеть там, где не смогли уже дважды?

По очереди глядя на других членов, министр обороны ответил:
- Товарищи, мы не использовали всего, что есть в нашем распоряжении. МЫ должны попытаться еще раз, на этот раз с применением химического и, в случае необходимости, тактического ядерного оружия. Быстрый и неожиданный удар парализует американцев и позволит нам достичь пролива, достичь нашей конечной цели.

Все повернулись к генеральному секретарю, ожидая его ответа. Тот сказал:
- Мы обсуждали это ранее. Мы обсуждали наши цели и наши средства до того, как начать эту операцию. Я не буду менять решение. Политические последствия от применения химического либо ядерного орудия будут слишком сильны. Годы дипломатических усилий и достижений будут принесены в жертву ради нескольких километров пустой земли. Использование такого оружия было сочтено неприемлемым для наших целей в Иране. И мы не будем менять решение сейчас. Кроме того, я не доверяю Соединенным Штатам. Вы знаете их историю, товарищи, как и я. Они восстанут из пепла словно раненый зверь и начнут мстить со слепой яростью, которая приведет нас всех во тьму. Нет, я не подведу свой народ к уничтожению, как наши отцы. Я поручаю министру иностранных дел немедленно начать предварительные переговоры.

Члены Политбюро сидели в молчании несколько минут. Министр обороны, ища поддержки или, хотя бы, продолжения дискуссии, по очереди смотрел на каждого члена Политбюро. Каждый член, в свою очередь, отворачивался или опускал глаза вниз, кроме последнего, министра иностранных дел. В его глазах министр обороны видел осуждение и едва сдерживаемую ненависть. Прошлой зимой, когда они обсуждали планы вторжения в Иран, только министр иностранных дел твердо выступал против.

Он пошел на немало злоупотреблений и поставил себя в очень сложное положение, противясь воле других членов. Генеральный секретарь, который сейчас настроил Политбюро на прекращение войны, использовал те же слова, которые министр иностранных дел использовал, пытаясь предотвратить эту войну. Сейчас, в момент своего триумфа, министр иностранных дел смотрел на человека, который был архитектором этой катастрофы и не мог испытывать гордости. Эта маленькая победа была куплена десятками тысяч убитых и раненых.

Окончательно осознав свое поражение, министр обороны не сказал ничего.

Поддержки продолжения войны не было. Все было решено.

Теперь бои продолжаться за накрытым столом в тихой комнате в Женеве.

* * *
Хаджиабад, Иран, 3 августа, 10.15 (3 августа, 06.45 GMT)

В фигуре, бродящей между рядами мешков с телами убитых, было трудно узнать офицера, а тем более майора. Он был без шлема или головного убора. Волосы, слипшиеся от грязи и масла, были спутаны и растрепаны.

Лицо осунулось, запавшие глаза были обрамлены темными кругами. Трехдневная щетина окружала ничего не выражающие губы. Форма соответствовала своему обладателю. Комбинезон танкиста была разорван, грязен и заляпан маслом, потом и кровью. Единственными элементами экипировки были пистолет в кобуре и противогазная сумка на бедре.

На ботинках черное покрытие стерлось в некоторых местах. Майор Диксон медленно шел между рядами тел, глядя на них. Он останавливался у каждого и наклонялся, чтобы посмотреть на бирку с именем, прикрепленную к краю мешка. Не найдя то, что искал, он направлялся к следующем, и к следующему и к следующем.

Люди из похоронной команды не обращали на него никакого внимания. У них было много работы и не так много времени. Тела, пролежавшие на солнце несколько дней, начали разлагаться на жаре. Двое подносили тело к корме грузовика и останавливались, пока ответственный сержант проверял табличку, сверялся со списком и делал пометку. Затем двое подходили к корме грузовика, и начинали раскачивать мешок с телом взад и вперед, на три-четыре. Затем они в унисон забрасывали тело в кузов. Оно падало на его пол с громким стуком.

Найдя то, что искал, Диксон остановился. На бирке было написано «Несбитт, Джек Р., 176 35 8766». На мгновение он посмотрел на мешок, не понимая, что ему делать сейчас, когда он нашел тело, которое искал. Склонившись над ним, он расстегнул застежку.

Сделав это, Диксон пожалел. Зловоние, ударившее из мешка, свело ему горло. Он остановился, прикрыв рот рукой, а затем продолжил, пока не расстегнул «молнию» наполовину. Затем он снова остановился и посмотрел на тело.

То, что он увидел, не имело никакого сходства с человеком, с которым он много раз делил радости и горести. Диксон знал о человеке, лежавшем в мешке, все, что ему стоило знать. Он знал его жену, детей, его мечты, страхи, радости и планы. Несбитт был частью Диксона. Он был больше, чем хорошим сержантом, он был его другом. Теперь его не стало.

Медленно и осторожно Диксон закрыл мешок и сел рядом с телом друга.

Не в силах сдержаться, он заплакал. Он зарылся головой в свои грязные руки и плакал без всякого стыда и сдержанности. Так много тех, кого оставалось лишь оплакивать, так много тех, кого оставалось лишь помнить. Хорошие люди, все и каждый. Так много.

Звук удара брошенного тела вернул его в реальность. Диксон поднял голову и увидел то, что привело его в ужас. Он вытер глаза и мгновение смотрел на это. Вдруг то, что делали люди из похоронной команды, ударило Диксона. Он ощутил внутри холод и онемение.

Онемение медленно сменялось ярость, которая начала нарастать, злость сломила всякую сдержанность и логику. Он механически встал и пошел к грузовику, вытаскивая пистолет. Его лицо застыло в маске ненависти. Взгляд был размыт от слез. Он подошел к сержанту, который не обращал на него внимания, пока не услышал щелчок взводимого ударника пистолета.

Обернувшись, сержант увидел дуло пистолета 45-го калибра, направленного ему в лицо перемазанным грязью майором со слезами на глазах.

- Господи! Вы с катушек слетели?

Слабым и бесчувственным голосом Диксон ответил:
- Это мои ребята. Еще раз так швырнете тело, и твое полетит следом.

Все взоры обернулись к ним. Сержант, будучи явно потрясен, попытался образумить Диксона:
- Сэр, они мертвы. Я имею ввиду, они мертвы, и не могут чего-либо чувствовать.

Диксон не отошел, не сменил тона:
- Это мои ребята, сержант. Вы будете обращаться с ними уважительно, или ты будешь на этом грузовике следующим.

Сержант посмотрел в глаза Диксону. Эти глаза горели ненавистью.

Ненавистью, которая не знала преград.
- Да, сэр, мы будем более аккуратны, и я, и мои люди. А теперь, пожалуйста, опустите пистолет.

Все еще направляя пистолет в голову сержанта, Диксон медленно опустил ударник вперед. Затем он положил пистолет в кобуру и отошел на несколько метров, остановился, повернулся и встал. Мгновение никто не двигался.

Затем, увидев, что майор не собирался никуда уходить, сержант приказал своим людям продолжить погрузку. На этот раз они были более аккуратны, кладя каждое тело в кузов грузовика. Майор стоял всю вторую половину дня, глядя на них, пока они не закончили. Пока не ушел последний грузовик.

Затем Диксон отвернулся и пошел прочь.

* * *
Женева, Швейцария, 6 августа, 08.30 (6 августа, 07.39 GMT)

Двое мужчин и их помощники вошли в зал через двери на его противоположных сторонах. Они заняли места за столом напротив друг друга. Советский посол открыл портфель, вынул папку и разложил свои записи. Американскому послу папку вручил один из его помощников.

Начал русский, зачитывая заранее подготовленное заявление. Оно гласило, что Советский Союз выражает протест против агрессии Соединенных Штатов и их вмешательства в дела Советского Союза и законно избранного правительства Народной Республики Иран. В течение двадцати пяти минут советский посол перечислял в хронологическом порядке, начиная с 6 июня, все, что описывал как акты агрессии со стороны Соединенных Штатов, а также предполагаемые военные преступления, совершенные американскими войсками в Иране и международных водах в нарушение международных соглашений и договоров. Русский закончил требованием немедленного вывода американских войск и возмещения Соединенными Штатами через Организацию. Объединенных Наций всех убытков, причиненных этой «агрессивной империалистической войной».

Пока советский посол читал речь, американский посол преодолевал свой гнев. На протяжении всей тирады, он сидел с каменным лицом, слушая и ожидая. Наконец, открыв свою папку, он зачитал с одного листа: «Соединенные Штаты Америки и их союзники требуют немедленного и безоговорочного вывода всех советских войск из Ирана в течение тридцати дней. После завершения вывода, в Тегеране будет создано временное правительство под эгидой Организации Объединенных Наций. В течение шести месяцев учредительное собрание, опять же находящееся под эгидой ООН, составленное из представителей, избранных иранским народом, разработает проект конституции и создаст основу для создания постоянного правительства Ирана».

С этими словами американский посол закрыл свою папку и посмотрел на русского.

Русский, ударив кулаком по столу, начал пылать праведным гневом, обвиняя американского посла в необоснованных требованиях вместо переговоров в духе доброй воли. Он собирался зачитать другую подготовленную речь, когда американский посол поразил всех в зале, встав, подняв свою папку и повернувшись, чтобы уйти.

Ошеломленный советский посол спросил его, почему тот уходит. Американец ответил, что ему стало ясно, что Советский Союз не был заинтересован в серьезных переговорах и, таким образом, Соединенным Штатам оставалось «искать разрешения конфликта другими средствами».

Будучи уверен, что американский посол блефует, русский позволил ему удалиться.

Он не собирался показывать слабость, прогибаясь под американцев ради ведения переговоров. Ему было приказано вести переговоры с позиции силы и постоянно поддерживать главенство. Американцы вернуться. В конце концов, это был их путь.

Решимость Советского посла сдала вечером, когда сотрудники консульства сообщили ему, что американский посол покинул свой отель и направился в аэропорт. Спешно организовав встречу в аэропорту, советский и американский послы выработали повестку дня, подготовили проект соглашения о прекращении огня и начали серьезные переговоры.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/46392/186232

Переводчики: Zarevich