Готовый перевод Flesh and Spirit / Дух и плоть: Часть первая. Глава 5

Вечерние колокола звонили и гудели. Монахи вновь ушли предаваться молитвам, из-за откладывающегося отъезда, составлявшие мне компанию в этом тихом лазарете. Робьер оставил мне пенный горячий напиток, сдобренный медом, в извинение за то, что заставил меня так напрягаться.

По правде, мои ноги легче перенесли сегодняшнее дневное приключение, чем мой дух. Я не мог выбросить из головы убитого монаха. Действительно ли этот Хорак позволил мне узнать его? Наверняка все обитатели этого аббатства, которых я едва знал, могут облегчить измученную душу. Но человек, подвергший себя смертельной опасности, оставит без внимания требования мертвых.

Мои пальцы пробежались по гладким завиткам обработанной деревянной кружки. Колокола затихли. После молитвы монахи должны были пойти ужинать, а это означало около двух часов одиночества с бесполезными мыслями о юноше, оставленном истекать кровью и биться в агонии, даже неспособном позвать на помощь.

До того, как я узнал это, я набросил свое влажное платье поверх сухой рубашки, натянул ботинки на босые ноги и извлек свою трость. Ориентируясь на церковные башни и плывущий дым, который приятно пах луком и чесноком, я захромал через двор лазарета и запруженный проход между кухней и трапезной, по тому же маршруту, что мы проделали утром. Воркование голубей и замирающее эхо хорового пения сопровождали меня в пустынные монастыри. Густые облака скрыли ранний вечерний свет.

Я вздрогнул. Бескрылые ангелы Святого Гиллара засверкали чистой белизной против сумерек. Холодный воздух, тяжелый от влаги, лип к коже, как грязь, и пах богатой землей и зеленой травой. Отступать было глупо и трусливо, когда я уже находился здесь, но я не мог заставить себя сделать шаг во двор. Моя рука сжала гладкую рукоять трости. Были и другие способы приблизиться к неизведанной земле, чем просто на нее наткнуться.

Хоть я и отрицал это в течение нескольких лет, всячески избегая занятий, связанных с разведкой и прокладыванием маршрута, как будто доказывая свое отречение, я унаследовал семейную склонность к нахождению пути и сопровождению. Моя принадлежность по крови к Картамандуа, конечно, была тщательно задокументирована, закреплена в Регистре Палинура еще до моего рождения и была засвидетельствована в день, когда я сделал свой первый вдох. Я всегда ощущал себя священной коровой, которых разводят для поставки в Наврон для изготовления колдовского крема.

Я побрел к южному монастырю, мимо кухонной стены и за угол к тропе, которая огибала кельи послушников. Осмелюсь ли я использовать здесь магию? Независимо от того, буду ли я формулировать заклинания или прибегну к семейным способностям, это оставит след, который может засечь инспектор Регистра. Или, возможно, аббатство освятил Иеро, правило которого запрещает использование магии, что предотвращает произнесение заклинаний, поднимает шум или начинаются взрывы, стоит мне только снять защиту. Каждый инстинкт твердил мне не рисковать, но опять же, мои инстинкты молчали на просьбы неспокойных духов.

Я, извиняясь, что нет ничего лучше, бросил немного бергамота из запасов Робьера на траву, чтобы молодой Хорак мог воспользоваться им в качестве опознавательного знака для Паромщика. Затем, сжимая трость, я опустился на колени. Припав к земле на границе западного монастыря, на полпути с точкой пересечения его с церковью, я приложил ладони к холодной сырой траве, сформировал свое намерение и выпустил его всплеском магии.

Небольшой опыт таких попыток заставил меня представить, что образ площади сам нарисуется в моем воображении: трава и камни, храм, ограничивающие колонны и дорожки, размер, форма и резервуар с источником. Не зрительный образ, что-то вне понимания структуры, композиции, направления и истории, и если мне повезло, почувствую то, что препятствует, заклинания или духов, которые могут здесь находиться. Но ощущения превзошли все ожидания.

Земля пульсировала под моими ладонями, теплая и живая, ее глубоко похороненные жизненные серебряные вены были видны моему глазу так же четко, как и сам храм. Память обо всех, кто проходил здесь, оставила четкие отпечатки в земле, каждый путь отчетливо выделялся на фоне чистоты долгой и благоговейной тишины. Понимание построения и ориентации двора существовало не как отдельное анализируемое изображение, но было внедрено в мое тело так же, как навыки ходьбы и речи. И даже что-то за пределами этих чудес, что-то большее, дразнило мой дух.

Я глубоко вдохнул и попытался успокоить дрожь, чтобы открыть чувства и продвинуться глубже. На грани слышимости вздыхающие ноты старины дрожали в неподвижности и чистый женский голос тянул навязчивую мелодию без слов, которая будоражила мою душу удивлением и обидой. Память... да и настоящее тоже... если бы я мог отделить музыку от смысла...

Невидимая дубина ударила вновь. Святые и ангелы! Я откинулся назад, жестко приложившись задом. Как и при первом знакомстве с этим местом, удар пришелся между глаз. Обескураженный и озадаченный я прижал пальцы ко лбу, уверенный, что обнаружу там шишку размером с кошку. Но, хотя мое раненное бедро громко ныло, и боль свилась до точки разрыва швов, наложенных братом Барсуком, ни лоб, ни виски, казалось, не были затронуты.

Если брат Хорак хотел завладеть моим вниманием, он этого добился. Но хотел ли он, чтобы я увидел то, что здесь лежит - что-то, что намного старше, чем юный монах - или же он был тем, кто так сильно препятствовал моему вторжению? Я потер лоб и тщетно попытался вернуться на несколько минут назад до удара: тепло, исходящее от земли, серебряная нить из подземного источника, музыка - такая красивая, такая ужасно печальная.

Я уже давно предполагал, что Иеро - это просто другое имя для Небесного Лорда Кемена, Создателя Земли и Небес. Но ни Кемен, ни Иеро, ни любой другой бог или дух не открывались передо мной так сильно. Мне это не нравилось. Руки дрожали, а живот беспокойно шевелился.

Когда я поднялся на ноги и расправил свое одеяние, краткий всплеск хорала донесся из церкви, произнося перфициимус, которым оканчивалась любая каришская молитва и служба. Кто-то распахнул боковую дверь, которая открывалась в сторону восточной части монастырского парка, как раз напротив меня. Скоро монахи потянуться по дороге к трапезной. Не желая... не в состоянии... объяснить, что я только что пережил, я быстро заковылял через арочный проход, отделяющий нижнюю часть участка за моей спиной.

Надежная простота скоплений зданий позади келий послушников была спроектирована для пользования, а не служения. Устоявшиеся ароматы жареного ячменя, дрожжей и сладкого запаха гниения не ассоциировались с бессвязным нагромождением арочных дверей в варочном цехе. Высокое, лишенное окон здание, покоящееся на коротких каменных опорах, скорее всего, амбар, пол в нем приподнят, чтобы препятствовать попаданию вредителей и сырости. Сумерки уже забрались в лабиринт из камня и дерева, и моросящий дождь полил из отяжелевшего неба.

В тот момент, когда я дошел до угла варочного цеха, внезапно раздавшиеся звуки хлопнувшей двери и ржание лошади заставили меня прижаться спиной к стене пустующей аллеи. Множество вопросов о вечерних событиях заставило меня задержаться у края. Сердце пустилось в галоп, я выглянул из-за угла. Небольшой грязный дворик располагался перед крепким трехэтажным зданием с покатой крышей и множеством прекрасных окон. Мягкий свет, падающий от верхних окон и одинокого факела в кронштейне, освещал трех оседланных лошадей, привязанных у крыльца.

Человек в кирпичного цвета плаще метнулся вниз по ступеням и с трудом взвалил на одно из седел кожаную сумку, поправив удерживающие его ремни. Но лошадь нервно переступила, и из-за слишком коротких рук парня сумка сползла обратно ему на плечи, стягивая красный колпак. Изысканно сложенный и красивый, он оказался моложе, чем я предположил по его росту. Толстый ремешок связывал его пышные волосы цвета бронзы.

Неуместное неотложное дело чужака прервало мои занятия, так что я не стал выходить, чтобы помочь. В какой-то момент на крыльце появился брат Гилдас, который придержал тяжелую дверь для двух других мужчин. Более крепко сложенный в паре, большой мужчина с орлиным профилем, узкой бородкой и мясистыми плечами, рявкнул оруженосцу приказ - юноше в красном плаще, который, естественно, оказался сквайром Корином из кухни. Этот дом, должно быть, был гостевыми помещениями Гилларина, а незнакомцы - благодетелями аббата.

Оруженосец туже затянул ремешок и обежал вокруг, чтобы помочь больному забраться в седло. Тощий, темноволосый парень, которого скрутило кашлем чуть тот ухватился за луку седла, был никто иной как учтивый секретарь Грэм. Плащ ястреболицего взметнулся назад, когда он приторачивал вещи к седлу. Рукава кольчуги блеснули из-под нежно зеленого сюртука, а инкрустированная жемчугом рукоять большого меча сверкнула в свете факелов. Надо же, воин в роли хозяина - вот он "нервный" работодатель Грэма.

Непогода усилилась. Слабый дождик превратился в непрерывный душ, стучащий по крыше варочного цеха и стекающий по желобам и водостокам. Чтобы вернуться в сухую кровать в лазарет, я должен был либо вернуться через монастырь, либо пересечь этот двор, рискуя подвергнуться допросу брата Гилдаса. Если бы они все просто разъехались...

Успокоившись, я смотрел, как брат Гилдас подал руку оруженосцу и отступил под защиту крыши. Воин закинул громоздкое тело в седло, обнажая детали геральдических символов на кольчуге.

Я пробормотал проклятие... как я думал, себе под нос, но голова господина дернулась и повернулась в мою сторону. Спрятав голову от чужих глаз, я прижался спиной к стене. Вода полилась мне за шиворот. По коже, будто, рой мошкары копошился.

Однажды, когда мне было одиннадцать или двенадцать, я лежал в кровати, страдая после встречи с отцовским кожаным ремнем, моя старшая сестра, Таласса, решила нарушить многолетнюю традицию и стать селянкой. Она рассказала мне о неизвестных заклинаниях - определенных шаблонах, созданных в уме и связанных с магией, которая может послужить причиной, что за тобой начнут следить. Как обычно, я плюнул на нее и назвал вирсте - чистокровным, чьи родители не уделяли достаточного внимания чистоте крови - и проигнорировал ее.

Не в первый раз я пожалел об этом. На ярко-зеленом полотне ткани серебряной нитью был вышит воющий волк, придавивший лапой лилию - символ Эванора и суверенного герцога Озриеля Бастарда.

Повелитель ночи! Страдая от внезапно пробежавших по спине мурашек и безумного желания спрятаться, я заковылял вниз по аллее и в обход варочного цеха, прилагая все усилия, чтобы спокойно держать в руках палку и побороть дрожь в ногах. Позади раздалась короткая команда. Моментально трое всадников проехали мимо меня.

"Тениамус", - призыв брата Гилдаса последовал за ними по аллее.

Один из троих откликнулся, так тихо, что никто, кроме его компаньонов и меня не мог услышать: "Тениамус!"

После того, как всадники растворились в дождевом сумраке, я выдохнул и припустил вниз по аллее так быстро, как мог. Хоть факел и потух, лампы внутри гостевого домика еще горели, но я не увидел никаких признаков брата Гилдаса. Когда я ковылял по двору и вниз по проселочной дороге, ведущей через рабочие помещения послушников, я растопырил в рукаве указательный, средний и безымянный пальцы левой руки, а про себя трижды повторил имена трех святых. С чего бы в карришском аббатстве привечали человека принца Озриеля?

Продрогший до мозга костей, я разделся до гола прежде, чем с облегчением погрузиться в постель. К тому времени как брат Робьер и брат Ансельм вернулись с ужина, принеся мне суп из лука-порея и горячий хлеб, я сумел унять дрожь. Когда эти двое поменяли мне блюда и стали хлопотать по своим ежевечерним обязанностям, я принялся обдумывать план побега, так как мне необходимо было спешно покинуть аббатство. Я пережидал зиму в пещере, прежде чем пересечься с бастардом короля Йодварда.

Мне следовало бы проявить немного сочувствия младшему из потомков Йодварда или хотя бы его чистокровной матери. Лирена де Армин-Визори, строго говоря, не была рекондером - она реально никуда не сбегала - лишь бросила вызов семье и законам размножения, смешав кровь с кем-то вне чистокровных семей, пусть даже он был королем, тем самым совершив непростительное преступление. Лирена умерла, когда мальчик был совсем маленьким, и, болтают, что полукровка Озриель предстал перед народом с изломанным телом и сознанием.

Ветераны, участвовавшие в злополучном походе принца Перрина, направленном на то, чтобы вырвать золотые прииски Эванора у его незаконнорожденного сводного брата, демонстрировали опасные следы от ожогов, оставленных магическими стрелами Озриеля, и рассказывали о товарищах, которых похищали ночами и возвращали обратно без яиц, языков или рук. Они описывали поветрия кошмаров, от которых страдали их лагеря, и мужчин и женщин, обнаруженных блуждающими в лесах, нагих и безумных, чьи половые органы были покрыты волдырями от принудительного спаривания с гатзи - существами из преисподней, призванными прислуживать Магрогу. И они божились, что на каждом поле брани у Эванора, где мертвые пролежали всю ночь, на следующее утро их находили без глаз. Казалось бы, не такая уж ужасная вещь в сравнении со смертью, но, кроме того, большинство навронцев верили, что душа обитает в глазах. Без души, когда человек оставался без надежды на загробную жизнь, Паромщику нечего было переправлять.

Этот солдатский обычай привел к другой народной байке. В течение многих лет истории о злодеяниях принца Озриеля были ничем не хуже историй о сошествии ангелов или о данае, чьи танцы якобы делают поля и леса плодородными. Боги знали, что битвы оставляют достаточно изуродованных тел для демонических целей. Оспа от немытых шлюх была карой, которая сдирала кожу с мужских чресел, а употребление неочищенной вытяжки из малярийного корня могло разжижить мозги до полного отупения за неделю. Тем не менее, в течение лета, когда марш-бросок принца Байярда продвинул нас через Ардру в сторону Эванора, сперва один приятель, потом другой упрашивали меня, что если они падут в битве, чтобы я нашел их до наступления темноты и проткнул сердце, чтобы гарантировать, что они совершенно абсолютно мертвы, прежде чем Озриель Бастард придет за ними. Столь истовая вера не может не навредить человеческому сознанию и не вылиться в подобие истины.

Когда послушник Ансельм поспешил удалиться в кровать, а монах-песнопевец Робьер в церковь для следующей молитвы, я побрел через хранилище лазарета. Используя обрывки шпагата и тряпок из корзин брата Робьера, я связал немного его порошков и трав - то, чего у него было в избытке, и что я мог продать или использовать. На дальнем конце полки я обнаружил заткнутый туда нож для резки трав, и прихватил его тоже, укомплектовав им сверток с лекарствами, спрятанный под тюфяком вместе с головками сыра и хлеба, которые я сохранял каждый прием пищи.

Пока я работал, мелкая задачка зудела в мозгу. Чистокровные семьи кичились своим происхождением от декадентствующих аурелианцев, говоря одинаково и на аурелианском и на навронском. Бесполезный навык, которым пользовались только они да недалекие торговцы-ученые, теперь Аурелия из великой империи превратилась в город-крепость на расстоянии в тысячу кволлае. Но подобное обучение в детстве проникает очень глубоко. Даже спустя двенадцать лет после побега из общества чистокровных, я не мог сказать на каком языке формулировал мысли. Таким образом, меня закономерно удивило аурелианское прощание, которым обменялись брат Гилдас и повелитель Эванора. Тениамус - мы сохраняем.

Лазарет был погружен во тьму, оставили гореть лишь один небольшой светильник. После окончания молитв зевающий лекарь с благодарностью ушел отдыхать в свою постель в монашеской келье, пожелав мне пережить ночь под присмотром ангелов Иеро.

Погода ухудшилась. Мокрый снег, похрустывающий на крыше и каменная тропа за окном, угрожающая замерзнуть, и гниль свидетельствовали о том, что урожай, возможно, созрел в катастрофически короткое, холодное лето. Месяц или чуть больше осталось до Дня Салдона, и я должен был уже наслаждаться золотым летом в Ардре, ублажая в стоге сена доярку, а не дрожать от холода в своей постели.

Встревоженный дневными событиями, я был чертовски обеспокоен. Когда дыхание стало заметно в воздухе, я натянул одеяло на голову, оставив пальцы ног на сквозняке, которым тянуло от затухающего огня в жаровне лазарета. Мои раны чесались и пульсировали, что раздражало больше, чем боль. Но в глубине моих кишок засел маленький тугой узел, в данный момент холодный и затихший, нить от которого вела к каждой частичке моего бренного существа.

Болезнь вгрызалась в мои кишки с семи лет, а, возможно, и дольше, если учесть мой мятежный характер и недисциплинированность, что привело к тому, что мои родители были в отчаянии, когда это впервые произошло в детской. Каждый день своей жизни я провел с неослабевающим беспокойством. В отдельных случаях наступало ухудшение, взрываясь мучительным огнем в крови и опасным перевозбуждением чувств - все, что я слышал, обонял или видел, усиливалось, пока мое тело не начинало ощущать это в чистом виде. К тому времени, когда мне исполнилось десять, подобные атаки стали обычным явлением, и чем старше я становился, тем сильнее становились симптомы и продолжались до нескольких дней подряд. Даже мягкий свет свечей ослеплял меня, шепот воспринимался, как крик, а любой запах крепче запаха овсянки вызывал тошноту. Узел в моих кишках всегда был предшественником атаки.

Я лежал с широко открытыми глазами, выспавшийся за день, уже готовый убеждать брата Робьера снова дать мне макового экстракта. Он так тщательно его хранил. Говорил, что в плохую погоду растения не всходят. Вообще удивительно, что в этом аббатстве хоть что-то дает всходы. Возможно, у их бога достаточно сил, чтобы защитить свою святыню.

Заутрени начинались и заканчивались, позволяя мне на некоторое время забыть о себе в прекрасных раскатах их пения - пятьдесят три сильных мужских голоса, восхваляющих своего бога. И какое божество не откликнулось бы, когда так взывают? Кроме того в наступившей тишине волнение в животе стало нарастать и усилился жар, будто брат Робьер сделал еще разрез и зашил туда раскаленные угли.

Я врезал кулаком по ватной подушке под своей головой. Слишком рано. Это должно было случиться через две недели. Я спрятал лицо в подушку не в состоянии прекратить подсчет. Мы сбежали с поля боя за два дня до этого, два дня потратили на дорогу, потом еще пару дней я провалялся без памяти в лазарете, четыре восстанавливался...и последний раз меня накрыло за дюжину дней до битвы. Двадцать один день. С тех пор, как я принялся контролировать свои магические приступы, никогда не ощущал их приближения раньше, чем через двадцать восемь дней. Проблема, конечно, состояла в том, что лекарство само превратилось в болезнь, и я не мог более сам отличить одно от другого.

Так, нужно думать о чем-то еще. За пределами стен лазарета в холодной и одинокой тьме взвыл ветер. Шерстяное одеяло щекотало мой нос. Оперевшись на локоть, я допил слабый эль, оставленный братом Ансельмом, и затем швырнул кружку через площадку с красной плиткой. Глиняный сосуд разбился. Не бросать на пол лазарета. Нет соломы. Брат Ансельм считал ее нечистой. Я обхватил голову руками.

Это не поле боя со зловонием смерти вокруг. Не бордель, оставшийся после женщин, ушедших к другим клиентам. Не вонючий переулок с крысами, твоими единственными компаньонами. И даже не несчастный дом в Палинуре, где само твое существование является преступлением для тех, кто тебя родил. Ты накормлен, обогрет и вылечен. Здесь у тебя даже появились друзья. Тебе это не нужно. Пусть проклятая болезнь выжжет саму себя.

Но уголь разжег пламя в моих кишках, огненная волна быстро добралась до груди и конечностей, головы, глаз и высохшего языка. Я отбросил одеяла и лежал обнаженный и раскинувшийся, невыносимый жар причинял боль при каждой попытке вдохнуть. Свет опалял мои глаза. Дождь барабанил, как гром, ветер ревел, как стадо обезумевших волов.

Почему я подумал о своих родителях? Если когда боги и сыграли с человечеством злую шутку, так это в тот день, когда мой отец посеял в чреве моей матери семя, породившее меня. С расстояния стольких лет ненависть моих родителей казалась совершенно непропорциональна моим проступкам - по крайней мере была таковой за несколько лет до того, как я научился терпеть их и стал достаточно взрослым, чтобы демонстрировать это.

Спазм скрутил каждую мышцу в спине, будто какой-то гигант связал мой хребет в узел. Каскадные судороги вывернули мои плечи, ноги и живот. Игнорируй их. Ты провалялся в постели слишком долго.

На небольшом расписном сундуке у постели лежали моя порванная рубашка, разрисованный джэк из мягкой ткани, рваные ботинки и чулки, аккуратно свернутые и сложенные стопкой. Пока я валялся без сознания, монахи вымыли и отшоркали их щеткой, и сложили рядом с моим воровским рюкзаком. Они не могли тщательно обыскать мою котомку. Разумеется. Мне просто необходимо проверить.

Я схватил рюкзак, сбросив на пол стопку одежды. Каждая вещь, к которой я прикасался, обжигала мою кожу, как раскаленный металл в кузнице. Взгромоздив потертую кожаную сумку на колени, я молился, чтобы то, что мне нужно, было там. Я вывернул котомку наизнанку и ощупал плотные швы. Не повреждены. Хвала всем богам. Теперь нужен нож.

Держась за стену, перекинув ремень рюкзака через плечо, я заковылял по плитке к рабочему столу Робьера. Я подтащил до безобразия тусклый фитиль ближе только, чтобы тут же чуть не угробить его. Бормоча проклятия, я вытащил другой из груды под столом, прикурил его от окурка и вставил в железный держатель. Затем, усевшись на табурет брата, я воспользовался хорошо заточенным ножом для трав, чтобы срезать длинные стежки, которые удерживали самый новый слой кожи на дне рюкзака. Будьте благословенны Великий небесный лорд Кемен, мать Самель, Лорд Иеро и твои ангелы или данае, или кого ты там посылаешь, чтобы следить за детьми. Маленькая зеленая сумка - единственная, которую не нашел Бореас - упала в мою дрожащую руку. И страстное желание пронеслось сквозь меня, будто огонь, проносящийся по выжженному полю.

В облаке желтого дыма я вывалил осколок зеркального стекла, серебряную иглу, белую льняную нить и высыпал немного семян ниват - все, что составляло мой стратегический запас - на стол. Аромат специй, пыли и гнили вырвался из ниват, когда я раздавил семена ножом Робьера. Я не мог торопиться, не мог позволить себе быть небрежным, первый же монах, который увидел бы, кем я был, посчитал бы меня проклятым одержимым, рабом Магрога, шлюхой гаце и заточил бы меня за каменные стены томиться в темноте вместе с остальной частью прислужников Врага.

Укол иглой высвободил три капли крови из пальца, чтобы смешать с ароматическим порошком, боль от кровопускания была изысканно-пронзительна, как крик девственницы. Мои мышцы свело и связало узлом. Мои руки дрожали. Пот бисером покрывал мои лоб, руки и спину. Скоро... держись... Вероятно, мои раны усилили болезнь, и жажда лекарства пришла рано и так ужасно быстро.

Продернув один конец нити между двумя пальцами, я позволил другому свободно болтаться, используя подключение к каналу каждым клочком магии, что жила во мне в виде узора заклинания. Прикосновение к смеси непосредственно моей агонизирующей плотью подорвало бы силу заклинания до того, как оно достигнет полной мощи - этот жестокий урок я получил, когда впервые экспериментировал с этим лекарством. Черная паста нагревалась и пузырилась. В заколдованное зеркальное стекло я наблюдал, как невидимые больше нигде пары поднимались от нечистивого варева. Ждать...

Ведьма-полукровка по имени Саламонд на четырнадцатилетие дала мне осколок стекла. В тот день болезнь иссушила мои кишки и рвала на части мои чувства с таким неистовством, что я практически ощущал дыхание Паромщика на своей шее. В первый и последний раз в жизни я проглотил гордость и обратился за помощью к родителям. Мать, типично, удалилась в спальню и бессмысленно напилась. Отец привязал меня к своей любимой решетке и бил до тех пор, пока я не обмочился, настаивая на том, что мое расстройство - результат моего мерзкого характера сгноившего душу. По его словам лекарства не существовало. Так вот, в эту ночь, в двадцатый раз сломав замки в комнате, я сбежал. К тому времени, как они через три дня притащили меня обратно домой, старая Саламонд посвятила меня в это извращение.

Слабый свет мерцал. Я покосился на стакан. Последняя струйка пара взвилась вверх, забирая последний аромат земли. Я смахнул темные капли с пальца и языка. Мощный раствор мгновенно распространился на переломанные болью конечности... удовлетворение от прохладного эля на кончике языка... запах дождя после засухи...

Со стоном я подхватил рюкзак и развязал кожаный ремешок, чтобы вытащить безвкусную пасту, призванную затушить пожар. Это извращенное средство сперва должно быть насыщено мучениями. И я его накормил.

Схватив шлифовальный камень брата Барсука, я ударил им, самым краем, свое раненное бедро. Раз. И еще раз. Огненная агония усилилась до чудовищных размеров... пожирая мои органы, мои конечности, мои чувства... угрожая полностью расстроить мой рассудок... до тех пор, пока тело и дух не забалансировали на грани смерти, а затем...

О небесный эликсир! Восторг! Взрыв возбуждения охватил все чувства, все тело, каждую часть и частицу моих плоти и духа, превращая боль в удовольствие так же быстро, как топор умелого палача отсекает жизнь от смерти...

... а затем с той же внезапностью конвульсии ощущения прошлого исчезли. Огонь был погашен. Судороги затихли. Потревоженные раны замолчали. Каждый кусок моего существа дрожал от завершения, жгучий жар моей плоти уступил место томной теплоте, как после кульминации плотских утех, не хватало только радости и веселья. Не забвение, но гарантия того, что мир оказался правильным и упорядоченным именно так, как следует. Рюкзак упал на пол. Мой лоб покоился на поцарапанном дереве, мой отупевший ум дымил, чувства пульсировали от удовлетворения. Узел в моих кишках был распутан.

Чары назывались "доулон". Легенда гласила, что это малоприятное колдовство было свадебным подарком Магрога для Немелез, чтобы облегчить боль от их связи, когда он взял свою человеческую невесту в преисподнюю. Более того, невежды полагали, что каждое использование доулона открывало дверь в царство Магрога и позволяло демону гатзе выползти в земной мир. Меня это не волновало.

Некоторые, порабощенные доулоном поджигали или уродовали себя перед тем, как поддаться, увеличение удовольствия всегда соответствует предшествующей ему боли. Я еще не опустился до того, чтобы делать что-то подобное. По крайней мере, пока. Я не пользовался им для обычных физических мук, которые мог бы терпеть. Я уговаривал себя, что это практически отсрочило неизбежные последствия. Каждый раб доулона в конце концов сходил с ума, оказавшись в ловушке внутри разрушающегося тела, чьи ощущения боли и удовольствия безвозвратно запутывались. К сожалению, это общее между самой болезнью и тягой к нивату, последствия отказа были ужасны. Однажды в этом году мне пришлось ждать три дня, чтобы получить ниват, и я бы бросился с обрыва, лишь бы не испытывать это снова.

Шевелись, дурак. Быстро, пока это не утратило всякий смысл, я лизнул нить и прокалил иглу в пламени свечи, уложил все поглубже в пустой зеленый мешочек и сунул его в нижнюю часть рюкзака. Нет времени и возможности сшить новую крышку, чтобы закрыть его вновь.

Бесчестье, власть над созданием чар, вот единственное достоинство моего чистокровного рождения, на счастье, на беду ли, я выбрал отречение от пользования магией, когда был мальчиком, бросив все силы, чтобы развиваться как мужчина. Я заковылял от стола и швырнул рюкзак на расписной сундук. Нагой и дрожащий, я забрался под одеяла и позволил себе забыться сном боли и удовольствия.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/46616/187868

Переводчики: Rahnee, _Keridwen_