Готовый перевод Anthem / Гимн: Chapter I.

Грех писать это. Грех думать слова, о которых не думает никто другой, и класть их на лист бумаги, которую никто не увидит. Это основа зла. Как и говорить одному, когда никто не может услышать. Мы знаем, что нет ничего более злого, чем делать или думать в одиночестве. Мы нарушили закон. Закон говорит, что никто не имеет права писать, пока Совет Профессий не позволит. Простите нас!

Но это не единственный наш грех. Мы преданы ужасному преступлению, и ему нет имени. Мы не знаем какое наказание нас ждет. История не помнит подобного преступления и нет законов, что карали бы за него.

Тьма здесь. Пламя свечи все еще в воздухе. Все в этом месте бездвижно хранит наши руки над листом. Мы одни под землей. Это страшное слово, "одни". Закон твердит, что никто не может быть один, где либо и когда либо. Одиночество - величайшее преступление и корень зла. Но мы нарушили много законов. Здесь ничто не спасет наше тело. Как странно видеть две ноги растянутые вдоль земли, как и тень нашей головы на стене рядом с ними.

Стены растрескались и вода тонкими струйками беззвучно стекает, черная и блестящая словно кровь. Мы украли свечу из дома уличных уборщиков. Мы будем приговорены к десяти годам в здании исправительного заключения, если об этом узнают. Но это не важно. Важен лишь свет и мы должны не потерять его пока не закончена наша работа - наше преступление, наш секрет, наше зло, наша драгоценная работа. Все еще, мы должны писать, и быть может Совет помилует нас. И мы будем говорить, пока нас слышат наши собственные уши.

Наше имя Равенство 7-2521, как это написано на железном именном браслете которой каждый человек носит на левом запястье. Нам двадцать один год. Наш рост 1.8 метров, и это наше бремя, не так много людей такого роста. Каждый учитель и лидер, хмурился и говорил нам: "Дьявол в твоих костях, Равенство 7-2521, твое тело переросло тела твоих братьев." Но мы не можем изменить ни наши кости, ни наше тело.

Мы были рождены с целью. Она тянула нас к мыслям, которые запрещены. Она тянула к желания, когда люди не должны желать. Мы знаем - это зло, но нет воли и силы сопротивляться этому. Это наш прекрасный и тайный страх, мы знаем и не противимся.

Мы старались быть как наши братья, все люди должны быть похожи. За воротами Палаты Мирового Совета, слова вырезанные в мраморе, которые должны напомнить нам в момент искушения:

"Мы - один во всех и все в одном.

Нет людей, но великое мы,

одно, неделимо и вечно."

Мы повторяли себе, но они не помогали нам.

Слава были высечены давно в прошлом. Зеленая плесень в пазах букв и желтые полосы на мраморе, здесь дольше, чем кто-то может посчитать. Эти слова правда, они написаны на Палате Мирового Совета, Мировой Совет - хранитель всех истин. Со времен Великого Перерождения это было так, и прежде, во времена не достижимы памятью.

Но мы не должны говорить о времени до Великого Перерождения, иначе мы будем приговорены к трем годам в Палате коррективного ареста. Лишь старики шепчут о нем по ночам, в Доме Бесполезности. Они шепчут о многих странных вещах, о домах что росли к небесам, в те Незапамятные Времена, а повозках, что двигались без лошадей, и свете, что горел без огня. Но это были злое время. Оно прошло, когда люди постигли великую правду: что все в одном и жизнь без воли спасет волю всех.

Все люди добры и мудры. И только мы, Равенство 7-2521, мы одни кто были рождены с проклятьем. Быть не такими как наши братья. Когда мы оглядываемся на нашу жизнь, мы видим, что это всегда было с нами и вело нас, шаг за шагом, к нашему последнему, высшему греху, преступлению скрытому здесь, под землей.

Мы помним Дом Детей, где мы жили до пяти лет, вместе с другими детьми города, кто был рожден в тот же год, что и мы. Спальная была белой, чистой и простой, с сотней кроватей внутри, комнатой. Мы были такими же как наши братья, кроме одного: мы дрались с ними. Было немного проступков хуже, чем драться с братьями, в любом возрасте и по любой причине. Совет Дома говорил нам, из всех детей, мы запирались в подвале чаще других.

Когда нам было пять, нас перевели в Дом Учеников, где было десять наставников, на десять лет нашего обучения. Люди должны учится, пока им не исполниться пятнадцать. Затем, они идут на работу. В Доме Учеников мы просыпались когда в башне звонил большой колокол и ложились в кровать, когда он звонил вновь. Прежде чем скинуть одежду, мы становились в большом спальном зале, протягивали свою правую руку и произносили, вместе с тремя учителями во главе, слова:

"Мы - ничто. Человечество - все. На милость наших братьев мы отдаем наши жизни. Мы существуем ради наших братьев, кто есть наше государство. Аминь"

Затем мы спали. Спальная была белой, чистой и простой, с сотней кроватей внутри, комнатой.

Мы, Равенство 7-2521, не были счастливы тогда, в Доме Учеников. Не потому, что нам было сложно учится. Учится, было слишком легко. Это большой грех, быть рожденным с головой, что работает слишком быстро. Плохо отличаться от братьев, но возвышаться над ними - зло. Так говорили учителя, нахмурившись, глядя сверху вниз.

Мы шли против этого проклятья. Мы пытались забыть уроки, но всегда помнили. Пытались не понимать что говорили учителя, но понимали еще до того, как те открывали рот. Мы смотрели на Союз 5-3992, худой мальчик с половиной мозга, и мы старались говорить, делать как делает он, быть таким же как он, но Учителя знали, что мы не такие. И нас стегали, гораздо чаще, чем других детей.

Учителя были справедливы, они были назначены Советом, Совет - голос справедливости, голос всех людей. И если иногда, в темном уголке нашего сердца, мы сожалели о участи, что постигла нас в наше пятнадцатилетие, мы знали, что это наша вина. Мы нарушили правило, мы не прислушались к словам наших Учителей. Они говорили нам:

"Не делай выбора, в своих мыслях, о том, кем ты будешь работать, когда покинешь Дом Учеников. Тебе следует делать то, что Совет Профессий назначит для тебя. Совет Профессий, своей великой мудростью, знает где ты нужен больше всех для своих братьев, лучше, чем твой недостойный ум. И если ты не нужен твоим братьям, то нет причины земле носить твое тело."

Мы хорошо знали это в годы нашего детства, но наше проклятье сломило нашу волю. Мы были виновны и признавали это, виновны в великом грехе предпочтения. Мы предпочитали одни уроки другим. Мы слушали историю Советов со времен Великого Перерождения. Но мы любили науку вещей. Мы жаждали знаний. Мы желали знать о каждой созданной вещи на земле. Мы спрашивали так много вопросов, что учителя запретили спрашивать.

Мы думали о тайнах хранящихся в небе, под водой и цветах, что растут. Но Совет Ученых говорил, что нет тайн, и что Совет Ученых знает все. Мы многому научились от наших учителей. Мы узнали, что земля плоская и солнце вращается вокруг нее, в чем есть причина дня и ночи. Мы выучили имена ветров, что дуют над океаном и наполняют паруса наших больших кораблей. Мы узнали, что кровопускание может излечить все болезни.

Мы любили науку вещей. В темноте, в тайный час, когда мы просыпались ночью и не было братьев рядом с нами, лишь их фигуры в кровати и храп, мы закрывали глаза, прикусывали губы, и не дыша, что бы ничто не дало нашим братьям догадаться, мы мечтали о переводе в Дом Ученых, когда наше время придет.

Все великие изобретения родом из Дома Ученых, и самые современные, которые были открыты меньше ста лет назад, как создание свечи из воска и нити, стекла, что защищает нас от дождя. Что бы делать открытия, ученые изучают землю, реки, пески, ветра и горы. И если мы попадем в Дом Ученых, мы тоже сможем изучить их. Мы сможем спросить их, ведь они не запрещают вопросы.

Вопросы не дают нам покоя. Мы не знаем, почему наше проклятье заставляет искать то, что не знали во веки веков. Но мы не можем сопротивляться. Что-то шепчет нам, что есть великие вещи на нашей земле, и мы должны знать их. Мы спрашивали "почему?", но не получали ответа. Мы должны знать, потому что можем.

Так, мы мечтали о переводе Дом Ученых. Мы мечтали так много, что наши руки сковывала дрожь по ночам, мы сжимали кулаки, что бы остановить эту боль, которую не могли терпеть. Это был грех, и мы с трудом смотрели в лица братьев по утрам. Людей не смеющих желать что-то для себя. Но мы были наказаны когда Совет Профессий пришел, что бы дать наш жизненный Мандат, который говорил тем, кто достиг своего пятнадцатилетия, что их работа - отдыхать до конца своих дней.

Совет Профессий пришел в первый день весны, они сидели в большом холле. И мы, кому было пятнадцать вместе с учителями сели рядом. Совет сидел за кафедрой и говорил лишь два слова каждому из учеников. Они называли имя ученика и когда тот подходил к ним, один за другим, Совет говорил: "Плотник" или "Врач" или "Повар" или "Лидер". Затем каждый ученик поднимал правую руку и говорил: "Воля наших братьев будет исполнена."

Теперь, если совет говорит "Плотник" или "Повар", ученик назначается на роботу и уже никогда больше не нужно учится. Но если совет говорит "Лидер", ученик направляется в Дом Лидеров, самое великое здание в городе, в три этажа. Они учатся много лет, затем они могут стать кандидатом и быть выбраны в Городской Совет, Совет Штата и Мировой Совет свободным, общим голосом всех людей. Но мы не хотели быть лидером, хотя это большая честь. Мы хотели быть ученым.

Мы ждали своей очереди в большом холле и затем Совет Профессий назвал наше имя: "Равенство 7-2521". Мы ступили на помост, наши ноги не дрожали, мы смотрели вверх на Совет. Пять членов совета, три мужчины и две женщины. Их волосы были белы, а лица растрескались, словно глина на сухой плохой дороге. Они были старыми. Они выглядели старше, чем мрамор у Храма Мирового Совета. Они сели перед нами и не двигались. Не было и ветерка, что пошевелил бы складки на их мантии. Но мы знали, что они были живыми, по пальцу старой руки, что указал на нас, и вновь упал на стол. Это была их единственная подвижная часть, и даже их губы не пошевелились когда сказали: "дворник"

Мы испытали как связки нашей шеи натянулись подняв на взгляд на лица Совета, и мы были счастливы. Мы знали, что были виновны, но теперь мы могли искупить свою вину. Мы приняли наш жизненный мандат, а мы могли работать для наших братьев, с радостью и желанием, мы могли стереть наш грех, пока никто не знал, кроме нас. Так, мы были счастливы, горды в нашей победе над собой. Мы подняли нашу правую руку и произнесли, наш голос был чист, самый твердый в этот день, фразу:

"Воля наших братьев будет исполнена"

Мы глядели в глаза Совета, но они были холодны как осколки голубого льда

Так мы отправились в Дом Городских Уборщиков. Это был серый дом на узкой улице. Во дворе стояли солнечные часы, по ним Совет Дома определял часы дня и время когда звонил колокол. Когда колокол звонил, мы все ложились в свои кровати. Небо было зеленым и холодным в окне выходившим на восток. Тень на солнечных часах проходила половину часа пока мы одевались и ели завтрак в обеденном зале, где было пять длинных столов с двадцатью глиняных тарелок и кружек на каждом столе. Затем мы шли на работу на улицы города, взяв с собой наши метла и грабли. В пять часов, когда солнце еще высоко, мы возвращались Домой и и ели обед, пока шла половина часа. Затем, мы снова шли на работу. В пять часов на тротуарах голубая тень, и голубое небо с глубоким, но уже не ярким блеском. Мы шли назад на ужин, когда оставался один час. Затем звонил колокол и мы шли ровной колонной к одному из домов города, на общественную встречу.

Другие колонны людей приходили из Домов различных профессий. Свечи горели, и Советы различных домов становились к кафедре и говорили о наших обязанностях и обязанностях наших братьев. Затем пришедшие лидеры подходили к кафедре и читали нам выступления, которые были написаны Городским Советом в этот день. Городской Совет олицетворял всех людей и каждый должен был это знать. Затем мы пели гимы, Гимн Братства, Гимн Равенства и Гимн Коллективного Духа. Небо было пурпурно-серым когда мы возвращались Домой. Затем звонил колокол и мы шли ровной колонной в Городской Театр на три часа Социального Отдыха. На сцене играли шоу, два великих хора из Дома Актеров, что говорили и реагировали все вместе, в два великих голоса. Они играли о труде и его величии. Затем, ровной колонной, мы возвращались домой. Небо было черным ситом, что пронизывали серебристые капли, дрожащие и готовые к прорыву. Мотыльки кружили вокруг уличных фонарей. Мы шли в кровати и ложились спать, до тех пор, пока колокол не звонил вновь. Спальная была белой, чистой и простой, с сотней кроватей внутри, комнатой.

Так мы жили каждый день на протяжении четырех лет, до того как, две весны назад, наше преступление свершилось. Так люди должны жить до сорока. В сорок они стареют. В сорок их отправляют в Дом Бесполезности, где живут старики. Старики не работают, государство заботится о них. Они сидят перед солнцем летом и пред огнем зимой. Они не разговаривают часто, так как утомлены. Старики знают, что скоро умрут. Когда случается чудо и кто-то доживает до сорока пяти, они становятся Древнейшими и дети долго глазеют на них, когда проходят мимо Дома Бесполезности. Такова наша жизнь, жизнь наших братьев и тех, кто жил до нас.

Такой была бы наша жизнь, если бы не были мы привержены нашему преступлению, которое изменило все для нас. Наше проклятье привело нас к преступлению. Мы были хорошим Дворником, как и наши братья Дворники, храня наше проклятое желание знать. Мы по долгу смотрели в звезды ночью, на деревья и землю. И когда мы подметали двор у Дома Ученых, мы подбирали стеклянные пузырьки, кусочки металла, сухие кости, которые кто-то выкинул. Мы мечтали сохранить и изучить их, но у нас не было места, что-бы спрятать их. Мы просто таскали их к городской выгребной ямы. Но однажды мы сделали открытие.

Это был последний день весны. Мы работали бригадами по 3 человека, с нами были Союз 5-3992, он, с половиной мозга, и Интернеционал 4-8818. Сейчас Союз 5-3992 больной парень и иногда он падает в конвульсиях, его рот покрывает пена, а глаза закатываются. Но Интернационал 4-8818 другой. Высокий, сильный юноша с глазами похожими на светлячков, полные задора. Мы не можем смотреть на Интернационал 4-8818 и не улыбаться в ответ. За это его не очень любили в Доме Учеников, неприлично улыбаться без причины. Однажды он взял кусок угля и нарисовал рисунок на стене, и его рисунок заставлял людей улыбаться, за это его невзлюбили еще больше. Только нашим братьям из Дома Артистов разрешено рисовать рисунки, но Интернационал 4-8818 был отправлен в Дом Городских Уборщиков, как и мы сами.

Интернационал 4-8818 и мы друзья. Зло говорить это, большой грех, грех Предпочтения, любить кого-то больше, что кого-то другого, ведь мы должны любить всех, и все люди наши братья. Потому Интренационал 4-8818 и мы никогда не говорили об этом. Но мы знали. Знали, когда смотрели друг другу в глаза. И когда мы смотрели, не произнося не слова, мы оба знали что-то еще, странную вещь, которой не было названия, и которая пугала нас.

Тогда, в предпоследний день весны, Союз 5-3992 упал в конвульсиях на окраине Города, рядом с Городским Театром. Мы оставили его лежать в тени театральной палатки и отправились с Интернационалом 4-8818 заканчивать свою работу. Мы подошли к большому оврагу за театром. Тихое место среди деревьев и сорняков. За оврагом была равнина, а за равниной Нетронутый Лес, о котором никто не должен думать.

Мы собирали листья и мусор, что ветер унес от Театра, когда увидели железный брус среди сорняков. Он был старым и ржавым от многих дождей. Мы приложили все наши силы, но смогли его сдвинуть. Мы позвали Интернационал 4-8818, и вместе выскребли землю возле бруса. Внезапно земля перед нами осыпалась и мы увидели старую железную решетку над черной дырой.

Интернационал 4-8818 ступил назад. Но мы потащили за решетку и она отошла. Мы увидели железные кольца, лестницей ведущие вниз пещеры в темноту не имевшую дна.

"Мы должны спуститься" сказали мы Интернационалу 4-8818.

"Это запрещено" ответил он.

Мы сказали: "Совет не знает об этой пещере, так это не может быть запрещено"

Тогда он ответил: "Так как Совет не знает о этой пещере, нет законов разрешающих вход в нее. А все, что не разрешено законом запрещено"

Но мы сказали: "Тем не менее, мы должны идти."

Он был напуган, и стоя смотрел как пошли мы.

Мы уцепились за железные кольца руками и ногами. Мы не видели ничего под собой. Отверстие в небо над нами становилось все меньше и меньше, пока не стала размером с пуговицу. Но мы продолжали спускаться. Затем наши ноги коснулись земли, и мы не могли поверить в то, что видели.

Никто из известных нам людей не могли построить это место, никто из известных нашим братьям, тех, кто жил до нас, и все же, это было построено человеком. Это был впечатляющий тоннель. Стены были твердыми и гладкими на ощупь; они ощущались как каменные, но небыли таковыми. На земле была длинная тонкая дорога из железа; она ощущалась гладкой и холодной как стекло. Мы упали на колени и поползли вперед, нащупав рукой линию в железе мы увидели куда она ведет. Но там была лишь непробиваемая ночная тьма. Лишь отблеск на железе, прямой и белый, звал нас вслед. Но мы не могли идти, потому что теряли свет позади. Мы развернулись и поползли обратно, упираясь руками в железную линию. Наше сердце билось отдаваясь в кончики наших пальцев, без какой либо причины. И затем мы поняли.

Внезапно мы поняли, что это место здесь с Незапамятных Времен. Это была правда, те времена были, как и чудеса тех времен. Сотни лет назад люди знали секреты, что мы потеряли. Тогда мы подумали: "Это павшее место. И каждый кто коснется вещей Незапамятных Времен проклят". Но наши руки следовали за дорогой, мы ползли, цепляясь за железо не желая отпускать, как если бы кожа наших рук нуждалась в холодном соке этого металла.

Мы вернулись на землю. Интернационал 4-8818 взглянул на нас и отступил от нас.

"Равенство 7-2521," сказал он, "твое лицо белое"

Но мы не говорили и лишь смотрели на него.

Он отступил вновь, боясь коснуться нас. Затем он улыбнулся, но это была не приветливая улыбка; это была потеря и защита. Но мы все еще молчали и тогда он сказал:

"Мы должны сообщить о нашей находке в Городской Совет и каждый из нас будет вознагражден"

Тогда мы заговорили, и наш голос был тверд и в нем не было милости. Мы сказали:

"Мы не будем сообщать об этом в Городской Совет. Мы ни скажем ни кому."

Он поднес руку к глазам, так как никогда не слышал слова подобные этим.

"Интернационал 4-8818," мы спросили, "станете ли вы сообщать о нас совету и видеть как нас повесят на ваших глазах?"

Внезапно он выпрямился и ответил:

"Скорее мы умрем."

"Тогда," сказали мы, "держим молчание. Это наше место. Оно принадлежит нам, Равенству 7-2521, и больше никому на земле. И если когда либо мы откажемся от него, мы откажемся и от своей жизни."

Мы увидели, что глаза Интернационал 4-8818 были полны слез, что не осмеливались упасть, он прошептал, дрожащим голосом, так что слова перестали иметь всякую форму:

"Воля Совета выше всего, это воля наших братьев и она священна. Но если вы этого хотите, мы повинуемся. Лучше быть дьяволом с тобой, чем добром со всеми нашими братьями. Быть может Совет помилует оба наших сердца!"

Затем мы ушли и вернулись в Дом Городских Уборщиков. Мы шли в тишине.

Таким образом, каждую ночь, когда звезды высоко и Дворники сидели в Городском Театре, мы, Равенство 7-2521, сбегали сквозь темноту к нашему месту. Это было легко, покинуть Театр; когда свечи затухают и актеры встают на сцену, никто не видит, как мы проползали под опорой и скрывались за занавесом. Не сложно, сквозь тени влиться в строй, следом за Интернационалом 4-8818, когда колонна покидает Театр. Когда на улице тьма никто не будет по ней ходить, пока не получит приказ сделать это. Каждую ночь мы бежали к оврагу и отодвигали камень, что повалили на железную решетку, чтобы скрыть её от людей. Каждую ночь, на три часа, мы под землей, одни.

Мы украли свечу из Дома Городских Уборщиков, мы украли кремень, ножи и бумагу, и принесли в это место. У нас есть колбочки, порошки и кислоты украденные из Дома Ученых. Каждую ночь, три часа мы были в тоннеле и мы изучали. Мы растопили странный металл, мы мешали кислоты, и вспарывали тела животных, что находили в Городской Выгребной яме. Мы построили печь из кирпичей собранных на улице. Мы сжигаем дрова, что нашли в овраге. Огонь играет в печи и голубые тени танцуют на стенах, и нет звуков людей что побеспокоили бы нас.

Мы украли рукописи. Это ужасное преступление. Рукописи очень дороги для наших братьев из Дома Писарей, требуется целый год, что бы переписать одну рукопись четким почерком. Манускрипты ценны и хранятся в Доме Ученых. Два года прошло с тех пор, как мы нашли это место. И в эти два года мы узнали больше, чем за десять лет обучения в Доме Учеников.

Мы узнали о вещах, что нет в писаниях. Мы раскрыли секреты о которых не знают Ученые. Мы возвращаемся, что бы увидеть как велико неисследованное, и множество жизней не хватит, что бы закончить наш поиск. Нам ничего не нужно, лишь быть одному, изучать, и чувствовать, как с каждым днем наше зрение становится острее, чем зрения ястреба и чище, чем горный хрусталь.

Странны пути зла. Мы лгали в лицо своим братьям. Мы пренебрегали волей нашего Совета. Мы одни, из тысячи тех, кто ходит по земле, одни в эти часы делаем работу в которой нет цели, лишь потому, что хотим. Зло нашего преступления не поддается исследованию уму человека. Характер нашего наказание, если это будет обнаружено, не доступно для человеческого сердца. Никогда, даже на памяти Древнейших из Древних, никто не делал то, что делаем мы.

И все еще в нас нет ни стыда ни сожаления. Мы говорим себе, что мы негодяй и предатель. Но мы не чувствуем тяжести на душе и страха в сердце. Нам кажется, что наш дух чист как озеро, которое не видит никто кроме солнца. Но в нашем сердце проходят пути зла! И наше сердце первое место спокойствия которое мы знали за двадцать лет.

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/46804/188743

Переводчики: Anon_ilita