Готовый перевод Titus Awakes / Титус пробуждается: 12. Средь рек

12. Средь рек

Чахни вместе со мной, мой друг,
В дальних чужих краях,
Угасть невыносимо без друзей и подруг,
Оставшись одному в морях...

-- Пёс, мы обречены на одиночество. Нам суждено достичь самых дальних его краёв. У тебя была альтернатива, но вот теперь ты здесь. И у нас с тобой только один путь. Вниз, вниз и вниз к воде, по снегу, навстречу кому? Повой для меня, чтобы мы знали, что мы вместе одиноки. Я рад, что ты вернулся, Пёс, но я ничем тебе не обязан. Я ни перед кем и ни перед чем не хочу быть в ответе. Всё осталось позади: и любовь, и жизнь; дыхание -- это всё, что осталось

Как только стало светать, Титус побежал и Пёс поскакал вместе с ним, то позади, то обгоняя -- и останавливаясь, чтобы погрузиться мордой в нору по самые глаза, по самые глаза животного мира. Возбуждённый запахом добычи, Пёс метался то туда, то сюда, возвращаясь всё время к Титусу. Боязливое солнце всплывало только для того чтобы подразнить и скрыться вновь; слепящая снежная метель облепила их с ног до головы, сделав их похожими на снеговиков, борющихся за свои жизни. Щеки Титуса были мокрыми от растаявшего снега и рдели как ягоды падуба, он был несказанно рад тёплой одежде, подаренной ему. Они услышали нежное журчание воды и их бег стал подобен течению, они не понимали куда несут их свои собственные ноги, ясно было только одно -- они спускались к морю.

Последние скромные остатки пищи составляли чёрствые корки, мокрые и сделавшиеся немного более приятными на вкус благодаря снегу.

-- Пёс, я не способен вынести всё это снова. Прошлая зима превратила меня в эдакого ледяного клоуна, а нынешняя, похоже, и вовсе сделает из нас в ледяных истуканов. Будет ли благом свернуть твою заснеженную жёлтую шею? Должен ли я положить конец твоему мучению, ещё до того как оно наступило?
В ответ собака завыла с леденящим душу и сердце пониманием. Накидки и одеяла, которые были подарены столь великодушно, всё ещё согревали, в отличие от еды. Титус голодал и понимал, что чувство голода предстоит ощутить ещё не раз, но он считал, что не может подвергнуть этому же чувству другое существо, пускай даже и собаку. Но его руки были бессильны, чтобы остановить дыхание собаки, её тяжёлое дыхание, но даже несмотря на своё отчаянье, он радовался присутствию собаки.

-- Давай споём, Пёс.

Падающий на луг свет
Башню тоже озяряет.
И даже мои очки
Он без внимания не оставляет.

Озаряет все свет,
Едва чего-то достигает.
И так всегда. Витки...
Он меня целью выбирает.

Но я - в тени.

-- Ох, Пёс, мы без сомнения в тени. Есть ли такая вещь на Земле, которая не может вынести тени? Но в чём прелесть существования в тени?

Равно как и природа, Титус лихорадочно изъяснялся. Лучик яркого света, принесший приятный озноб, согревал небо и давал стимул к движению -- нетвёрдой, неуверенной поcтупи к ступенчатому спуску.

Так звук воды, который может быть столь прекрасен, может ввести в оцепенение, как может и потопить или навечно сохранить во льдах, был всё ближе и ближе к ним.

Титус вспомнил и другой звук воды, и ещё один, первый -- в его собственном доме, когда вода затопила замок, и снова, когда он очнулся на неведомых берегах и думал, что его жизнь кончена.

Ужасающая по силе боль пронзила Титуса, когда он осознал, что у него больше нет дома, он чувствовал только, что огонёк жизни угасает в нём, и даже ноги, опухшие и больные, подкашивали Титуса всё ниже и ниже, до тех пор, пока окончательно не повалили его, -- как это было невыносимо похоже на прошлый год, он рухнул на земь и лёг рядом с собакой, оба едва не замёрзли на смерть.

Лодка подобрала его. Титус привык не понимать языки. Глаза, руки, члены -- всё это говорило, но только лишь смыкание и размыкание губ и языки создавали звуки.

Общение, как таковое, дело рук, в буквальном смысле, тех исключительных личностей, которые способны были выражать свои намерения жестами: их шутки были шутками мимов, любовь их была нема, и оно сохранилось в веках благодаря глазам и рукам.

В лодке было три бородатых мужчины -- и каждый из них мог бы сыграть злодея в каком-нибудь ритуальном античном театре.

Всё в них было отталкивающим, мерзким, они были сделаны из одного теста: с подлыми маленькими глазёнками, с бесчувственными грубыми лицами.

Ежели они и втаскивали Титуса в лодку, отнюдь не из-за любви или из-за жалости, тут, скорее, алчность; они также заметили собаку и тёплые покрывала.

Их наружность вселяла дурное предчувствие. Титус понял, что его не спасали, что готовилось нечто особенное, и теперь он уже твёрдо знал, что ему придётся защищать Пса от шести свирепствующих от голода глаз, которые сверлили собаку, мысленно расчленяли и наслаждались её плотью.

Он рассматривал этих отвратительных стервятников и тщился надеждой, что ему хватит хитрости обвести их вокруг пальца, когда наступит подходящий момент.

Титус и его верный спутник, который был ему всецело предан, лежали в лодке, которая совершала свой опасный спуск вниз по течению. Негде было укрыться, и снег, столь прекрасный, но беспощадный, летел в глаза, и крошечные сосульки свисали с любого бугорка, который только мог выступить из человеческого тела.

Лодчонка неслась по течению, безоговорочно подчиняясь воле потока и ледёному ветру.

Находились ли эти мужчины на грани отчаянья, знают ли они куда их несёт стихия?

Проходимцы и пальцем не пошевельнули, как во время, когда их несло потоком на утлом судёношке, так и во время шквального снегопада; Титус всё больше и больше убеждался, что их главная цель -- спасение собаки. Он дивился: почему бы просто не взять собаку, а его оставить умирать?

Но его вкрная собака обладала силой, и не намеревалась отдавать своего хозяина без схватки, суровой и ожесточённой.

-- Сейчас, - заключил Титус. -- Я снова привязан и признателен тебе, животному, которым движит только абсолютная всепоглощающая любовь. Обладают ли люди таким же исключительным бескорыстием?

Титус краем глаза увидел небольшую тростниковую хибарку -- дворец в глуши. Её соорудила жуткая троица, сначала он бросил взгляд на неё, затем на них, его ужалила мысль -- он пленник; один из бандитов ткнул на Титуса и провёл пальцем поперёк своей глотки, затем на бледно-жёлтую собаку: вспороть брюхо, достать внутренности и съесть их.

Затем один из бандитов звуком, похожим на шелест тростниковой лодки, рассекающей воду, разорвал стоявшую тишину омерзительным хохотом.

В быстро сгущающихся сумерках Титус в спешке обдумывал планы. Если бы захватчики были достаточно умны, то они бы разлучили его и собаку, но они прижимались всё ближе и ближе друг к другу -- человек и зверь, они оба ясно осозновали опасность ситуации.

Лодку медленно развернуло в сторону лачуги. Кем были эти мужчины? Лохмотья, висевшие на них, красноречиво говорило о том, что они были дезертирами, бежавшими от военного или тоталитарного режима.

Несмотря на их грубый облик и напускную храбрость, в них чувствовались тревога и страх, которые передавались Титусу. Он понимал, что они будут действовать, скорее всего, второпях, жёстко и безжалостно, это только придаст его идеям коварства, его замыслы скрыты от них, а его действия будут раболепными. И сумрак ему в этом поможет.

Лодка медленно двигалась в сторону берега, к хижине, к небольшому портику, куда бесчисленные скитальцы пришвартовывали свои лодки. Не для всех путников странствия неожиданным образом обрывались здесь, где люди собирались только, чтобы переждать темноту и лютый мороз.

Вдруг, неожиданный стук, и тишина снова воцарилась, лишь иногда прерываясь плеском потревоженной воды; этого звука, разорвавшего стоявшую тишину, хватило, чтобы трое этих недоумков подскочили, отвратительно завизжав. Один из троицы поскользнулся и рухнул на земь, после чего долго безбожно бранился, и тирада его не нуждалась в переводе на какой-то бы ни было язык.

Вот, вот, сейчас! Его сердце колотилось внутри словно язычок колокола, бьющего набат. Титус подпрыгнул и приземлился на ноги, почти на макушку бандита, который, судя по зывываниям от боли и бесконечной брани, должно быть, сломал ногу при приземлении. Одно Титус знал наверняка -- утешать и помогать потерпевшему никто не будет.

-- Пёс! - Громко и отчётливо прокричал Титус.
Растянувшийся на земле покалеченный бандит, сильный, словно животное, пускай и больное, распрямил свои замёрзшие руки и толкнул Титуса.

-- Собака! Собака! Прикончите её! Сверните ей шёю!

Собака, которая была столь нежной с крохотным ребёнком, теперь была готова разорвать на куски обидчика Титуса.

Дьявольское отродье, лежавшее на земле, со всей своей злобной силой обхватило рукой ногу Титуса, когда тот упал навзничь после толчка. Титус упал также беспомощно, как и дерево, поваленное ураганом.

Он понял, что всё кончено. Силы подвели Титуса, у него их попросту не осталось, слабость сразила его; двое бандитов, оставшихся в стороне, наблюдали, как день и ночь за происходящим, как их бесчеловечный напарник прицельно бил Титуса. Он готов был убить как Титуса так и собаку, двое же наблюдавших, считали, что собаки будет достаточно, всё равно она не имела никакой ценности, кроме как сослужить ингредиентом для похлёбки и тёплой шкуры.

-- Пёс! - закричал Титус.

Пёс, рыча, растворился в темноте, мгновенье, и раздался визг от боли: запястье бандита было прокушено, а его шея была сломана. Такой поворот событий стал причиной, чтобы каждое живое существо задалось вопросом о необходимости выживания, и в то время, пока темнота всё более более сгущалась, осознание победы над двумя оставшимися в живых бандитах сотрясало воздух. Титус и его спаситель еле-еле волочились, спотыкаясь, тяжело дыша, но жаждая жизни.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/50533/212490

Переводчики: perplexus