Готовый перевод Titus Awakes / Титус пробуждается: 14. Пожар в лагунах

14. Огни в лагунах

Так, извлекать огонь научился, свежевать тоже, значит, примитивным навыкам выживания обучился. Теперь ощипывание и свежевание тушек больше не приводило к рвотным позывам. От варварства -- к цивилизации!

Титус и его собака-охотник тешились тому, что теперь они оба могут выжить здесь, пока порыв, нужда или непреодолимое желание достичь новых берегов, новых земель или людей, для которых Титус становился всё более и более необходимым, не позовёт их с собой.

Он позабыл о плотской жажде к женщине, и пока он лежал рядом с угасающим костром, он почувствовал, что больше не является мужчиной. Когда он думал о женщине, то с трудом мог представить её себе. Титус взял палку и, угнетённый одиночеством, нарисовал на земле женщину.

Ни искусности, ни утончённости -- груди для сосания и груди для вскармливания, округлые, с торчащими розовыми сосками из маленьких розовых камешков, бёдра и всё то, что присуще женственности, присвоено мужчиной.

Расстроенный, он бросил рисование и уткнулся лицом в кораллового цвета землю, и плакал, пока все чувства его не иссушились.

Собака понимала все тяготы хозяина и безмолвно лежала у его ног со времени утренней охоты до тех пор, пока Титус не почувствовал голод иного рода.

-- Мы потихоньку приближаемся, Пёс: воды, что нам встречаются, солоноваты на вкус. Наша еда будет спасена.

Соль такая же часть моего рациона, как и женщина. Она остра, она пикантна, она добавляет страсти к красоте этой коралловой страны.

И всё-таки я хочу иного общества, и когда оно появится, я должен хотеть следовать за ним, я должен хотеть убегать от него. А сейчас я больше не являюсь или, возможно, никогда и не являлся, частью сегодняшего общества, я изгой.

Титус уже ни один день искал дерево, вырванное с корнем стихией, которому при помощи грубой обработки он мог придать форму лодки, которая бы могла пересечь лагуну, в которую их случайно занесло.

И он сделал таковую и длинные жерди, служившие вёслами, и когда он сел в нее и поплыл с грацией лебедя по водной глади, то его единственный попутчик завыл в отчаянии, думая, что он, должно быть, брошен хозяином.

-- Разве мог я так жестоко обойтись? Где рождается желание, отвечающее за намерение обижать?

Титус воротился и собака, как только лодка прибилась к берегу, неуверенно занесла сначала одну лапу, затем, крайне боязливо, вторую, а затем и задние лапы в лодку.

Солнце, вместе со многими другими предметами, отражало сверкающую гладь на лицо Титуса и его руки, оно наполяло утешением и человека, и животное. Они то отплывали дальше, то возвращались, но держались коралловых рифов, охотясь, рыбача, разводя костры. Титус пел, а собака подвывала со страстностью, что приходит так редко, только c достижением новых горизонтов, которые даруются жизнью и раскрываются как сакральные диковины.

Они плыли и окружающее их великолепие стало почти обыденностью. Волосы Титуса заворонели, лицо загорело, а тело его излучало такую чувственность, пред которой ни одна женщина не выстоит.

Полуденный зной вынудил его остановиться и снять с себя всё, что осталось из одежды, заставил искать в прибрежной округе спасительную тень, найдя которую, они в блаженстве растянулись: кто руки и ноги, кто лапы, и у каждого свой сон и звук -- звук сопящего дыханья; закоулки подсознания и исцеляющий сон вызволяли имена из прошлого, образы, прошлые огорчения, и, изредка, блуждающий огонёк, что может стать вещим знаком и проводником в будущее.

Их разбудило чувство голода.

Лодка слегка покачивалась на волнах. Как только солнце перестало греть и воздух значительно охладел, Титус проснулся и стал искать одежду. Пока Титус напяливал на себя лохмотья, собака уже заняла своё место в лодке, затем они двинулись по воде сквозь сумерки.

* * * * *

-- Я продрог.

Зловещим багрянцем озарялась даль. Пожар. Солнце больше не согревало их, они замёрзли, но ощущали тепло, что исходило от этого невообразимого размеров костра. Языки пламени плясали в невообразимом танце.

Пламя рвалось к небесам, неистовствовало, страдало, терзалось, и доносившийся звук вихря, что создавал пожар, был устрашающ, это было словно расколом древнего племенного уклада, криком кролика, разрываемого на куски, насилием, причиняемым религией еретику. Он был далеко и от того был ещё красивее.

Его краски неизвестны и не изучены ещё ни одним художником. Языки пламени и звуки огненного шторма были далеко, но даже там, в тишине, где остановились Титус и Пёс, было страшно.

Поскольку огонь был достаточно далеко, Титус мог позволить себе немного пофилософствовать. Чуть ближе -- и они были бы превратились в угольки. Неужели всякая красота губительна? -- подумал он, вспоминая, ущерб, приносимый стенам Горменгаста плющом.

-- Пёс, давай уплывём отсюда далеко-далеко. И мы можем встретиться с тем, что прельстит нам.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод

Переведено на Нотабеноиде
http://notabenoid.org/book/50533/214260

Переводчики: perplexus